Часть вторая. «ПОД ДУБОМ МАМВРИЙСКИМ»

Глава 10. НОВЫЙ СЕКРЕТАРЬ ЦК

10 февраля 1934 года завершился XVII съезд ВКП(б) — в сталинской историографии он носит название «съезда победителей», на нём, фактически впервые в истории большевистской партии, уже полностью отсутствовала какая-либо открытая оппозиция Сталину. Бывшие конкуренты и оппоненты — Зиновьев, Каменев, Бухарин и другие — выступили на съезде, по сути, с покаянными речами. Однако отсутствие публичной оппозиции совсем не означало прекращения внутренней борьбы за влияние и власть. Гораздо позже данный съезд назовут ещё и «съездом расстрелянных»: из 1966 его делегатов с решающим или совещательным голосом в 1937—1938 годах будут арестованы 1108 человек, а из избранного съездом состава ЦК расстреляют 98 человек из 139 членов и кандидатов в члены Центрального комитета… По итогам индустриализации и коллективизации съезд с удовлетворением констатирует, что СССР «превратился из отсталой аграрной страны в передовую индустриально-колхозную державу».

Сразу после завершения съезда для избрания руководящих органов партии намечался пленум ЦК. Перед пленумом состоялось узкое совещание членов политбюро, где неожиданно возник рабочий конфликт, самым решительным образом сказавшийся на дальнейшей судьбе нашего главного героя. Впрочем, лично Жданов, пока ещё далёкий от высоких тайн политбюро, о близких переменах и не подозревал.

Сталину в связи с дикой загруженностью потребовался дополнительный секретарь в ЦК — причём нужен был не просто функционер-исполнитель, а опытный, проверенный человек, способный работать самостоятельно. По мнению Сталина, на такую работу идеально подходил возглавлявший Ленинградскую парторганизацию Киров — помимо способностей и политической надёжности он ещё был достаточно близким другом кремлёвского вождя.

Но сам Киров решительно воспротивился немедленному отъезду из Ленинграда: он прижился и увлёкся деятельностью в Северной столице — «дайте поработать в Ленинграде ещё пару лет, чтобы вместе с ленинградскими товарищами выполнить вторую пятилетку». Кирова тут энергично поддержали Куйбышев с Орджоникидзе — они по должности были заинтересованы в бесперебойной работе и развитии тяжёлой промышленности Ленинграда: здесь были мощнейшие в стране заводы, а их надёжное функционирование и рост производства непосредственно связывались с руководящей работой Кирова.

Сталина явно обидело такое несогласие со стороны ближайших соратников и друзей — по слухам, он ушёл с заседания «в сердцах». Понимая, что вопрос всё равно надо решать, товарищи посоветовали Кирову идти к Сталину и лично искать компромисс. Очень похоже, что такой компромисс был найден уже поздно ночью в квартире генерального секретаря, за столом и не без рюмки. «Мироныч» сумел настоять на своём и найти приемлемое решение — он становится секретарём ЦК, по возможности помогает Сталину в работе ЦК, но при этом остаётся в Ленинграде. А для замещения и помощи Кирову, как секретарю ЦК, и для непосредственной помощи Сталину в работе Секретариата ЦК берут нового человека.

Сейчас уже невозможно установить, кто и когда первым вспомнил фамилию Жданова и предложил его кандидатуру. Факт, что 10 или 11 февраля 1934 года судьба забросила нашего героя на самый верх власти, где Жданова уже много лет хорошо знали как толкового и проверенного работника, успешного руководителя Нижегородского края.

В начале 1930-х годов край показывал наивысшие темпы экономического роста в СССР, что естественным образом повысило в партийной иерархии и значение главного краевого коммуниста. Ещё на XVI съезде партии летом 1930 года Жданова избрали одним из семи десятков членов ЦК ВКП(б). С 1930 по 1932 год зафиксировано восемь официальных рабочих встреч Жданова со Сталиным, не считая переписки, телеграмм и телефонных звонков. Только что завершившийся XVII съезд вновь переизбрал Жданова членом ЦК, он выступал на съезде в прениях по докладу Сталина.

Речь Жданова на заседании съезда 29 января 1934 года объединяла в себе и славословие уже народившегося культа личности, и доклад о реальных успехах Нижегородского края. Для наглядности лучше привести обширную, но показательную цитату:

«Только три с половиной года прошло со времени XVI съезда партии, и наша страна за это время, под руководством ленинского ЦК, под гениальным водительством величайшего вождя нашей партии и рабочего класса, величайшего человека нашей эпохи — товарища Сталина превратилась за это короткое время в классическую индустриальную страну…

По воле партии, её Центрального комитета, при непосредственной помощи и руководстве товарища Сталина, его неусыпными заботами в нашем крае созданы заново передовые отрасли промышленности и в первую очередь крупная машиностроительная промышленность… Мы освоили в нашем крае автомобилестроение, самолётостроение, мы выпускаем до 2 тыс. штук станков, паровозы, построили крупную химическую промышленность; заново создана бумажная промышленность, которая даёт до 6 млн. пудов бумаги в год для нашей страны на лучшем в Европе предприятии — Балахнинском бумкомбинате. Всё это коренным образом изменило лицо нашего края. Товарищи, мы за 1932 и 1933 годы удвоили продукцию машиностроения в нашем крае. Но всё это — только начало. Мы имеем серьёзнейшие резервы станков и оборудования, причём оборудования, построенного на основе последнего слова техники, с индивидуальными электроприводами, с лучшими станками, которыми богаты наши машиностроительные заводы. Они могут выпустить гораздо большее количество продукции при лучшей организации труда, при ликвидации обезлички и уравниловки, наконец, при лучшей работе металлургических заводов. Товарищи металлурги, дайте нам металл, и мы удвоим выпуск машин и станков, мы удвоим выпуск продукции машиностроения в нашем крае.

…Я приведу только некоторые цифры, которые показывают, с какой энергией, с какой силой, с какой страстью наши колхозники борются за зажиточную жизнь. Ранний пар — я беру только два года для сравнения — 1932 и 1933 годы, — ранний пар в 1932 году составлял 392 тыс. га, в 1933 года — 1282 тыс. га; зяблевая вспашка в 1932 году — 700 тыс. га, в 1933 году — 1746 тыс. га.

…На нас возложены во второй пятилетке и во втором году второй пятилетки величайшие и ответственнейшие задачи. Первая задача, о которой здесь уже говорили ораторы, заключается в том, чтобы дать стране хорошую легковую машину… Товарищ Сталин на нашем съезде сказал, что цифра машин в стране 100 тыс., эта цифра смехотворно мала. Это правильно, мы должны эту цифру удвоить и утроить в ближайшие же годы. Перед нами стоит задача сейчас, во-первых, реконструировать машину "Форд" — она имеет ряд конструктивных недостатков — и, во-вторых, дать стране удобный "Лимузин" — закрытую машину, и, в-третьих, сосредоточить производство необходимых деталей для автомобилестроения вокруг автомобильного завода…

Товарищи, принцип кооперирования, очень правильный вообще, нуждается в серьёзнейших практических коррективах. Нельзя допускать, чтобы гудки для наших машин давал Ленинград, нельзя допускать, чтобы прокладку для наших легковых машин давала Одесса»{166}.

Очень характерно для Жданова это сочетание лозунговых дифирамбов вождю с сугубо деловым содержанием — «гениальное водительство величайшего вождя» рядом с более продуктивной зяблевой вспашкой, а «величайший человек нашей эпохи» тут близко соседствует с проблемами легкового автомобиля и трудностями региональной производственной кооперации. Именно это умение Жданова удачно сочетать политическую пропаганду и деловое руководство, безусловную политическую преданность с явными организационными талантами и способствовало его выдвижению наверх сталинской иерархии.

Решение по Жданову было спонтанным. Возникли даже некоторые проблемы со статусом Нижегородской парторганизации — после перевода Жданова на работу в Москву в ней не осталось бы ни одного члена или кандидата в члены ЦК, что было неприемлемо для одной из крупнейших парторганизаций страны. Поэтому пришлось пойти на административные манёвры в рамках устава партии и уже после завершения съезда срочно организовать довыборы ещё одного кандидата в члены ЦК из нижегородских работников. Их провели при помощи опроса не успевших разъехаться делегаций. Экстренным кандидатом в члены ЦК от нижегородцев был избран один из заместителей Жданова, большевик из латышских рабочих Эдуард Прамнэк. Он же был рекомендован руководством партии и в качестве преемника Жданова на посту первого секретаря Нижегородского крайкома.

21 февраля 1934 года пленум Горьковского крайкома освободил А.А. Жданова от должности первого секретаря в связи с решением ЦК ВКП(б) отозвать его на работу в Центральный комитет. В своей прощальной речи Андрей Александрович говорил: «Я покидаю горьковскую организацию с чувством глубочайшего уважения к ней, с чувством глубочайшей любви к этой организации. Всё, что я оставляю здесь, связано с большой работой всего нашего коллектива… Я покидаю горьковскую организацию с чувством глубочайшей благодарности ещё и потому, что горьковская организация была для меня большой политической школой…»{167}

Действительно, за 12 лет работы и жизни в Нижнем Новгороде товарищ Жданов не только сроднился с этим краем, но и приобрёл значительный опыт управления обширной территорией размером с приличное европейское государство, опыт управления массами людей и сложным экономическим хозяйством. По сути, к тридцати восьми годам это был ещё молодой и энергичный, но уже весьма умелый управленец государственного уровня с практическим опытом работы, в том числе в условиях хаоса войны и революции, и с опытом действительно успешных экономических реформ.

В ближайшем будущем Жданов обретёт всю полноту высшей власти. Но в его биографии нижегородский период останется, пожалуй, одним из самых плодотворных и любимых. Через полтора десятка лет, сразу после смерти нашего героя, дочь Сталина Светлана Аллилуева войдёт в семью Ждановых, станет женой сына нашего героя — Юрия. Ещё спустя ряд десятилетий в воспоминаниях она напишет следующие строки о нижегородском периоде А.А. Жданова, основанные на оценках и чувствах его вдовы и сына и, несомненно, отражающие мнение покойного главы семейства: «Когда-то, в начале своей партийной деятельности, он руководил Горьковской областью, где строили первый советский автомобильный завод, — это были лучшие годы его политической карьеры»{168}.

В Кремле на Жданова как на самого молодого и работоспособного взвалили массу текущей работы. Весной 1934 года он входил в курс дел на советском Олимпе, а с 4 июня, после официального перераспределения обязанностей в Секретариате ЦК ВКП(б), Жданов в качестве секретаря (фактически третьего, после Сталина и Кагановича) стал курировать сельскохозяйственный, планово-финансовоторговый, политико-административный отделы, отдел руководящих парторганов, Управление делами и Секретариат ЦК.

Жданов начинает работать в Кремле непосредственно с Иосифом Сталиным. Как скрупулёзно зафиксировали журналы приёма у Сталина, в 1934 году наш герой провёл в кабинете вождя 278 с половиной часов. По продолжительности рабочего общения со Сталиным Жданов уступил только Молотову и Кагановичу, и то наверняка только потому, что первые месяцы 1934 года провёл далеко от Москвы.

С этого момента можно говорить и о дружбе нашего героя со Сталиным. Конечно, вершины власти и перипетии политической борьбы накладывают свою специфику наличные отношения «небожителей», но даже самая абсолютная власть ни у кого не отменяет потребности в дружеском общении. До 1934 года Сталина и Жданова связывали лишь уважительные деловые отношения товарищей по партии, соратников по политической борьбе и государственному строительству. Более тесное, ежедневное общение выявило общность вкусов, близость интеллектуального уровня, совпадение не только философских и политических взглядов, но и художественных и литературных пристрастий, даже бытовых привычек.

Учившийся в Тифлисе Жданов благодаря своему абсолютному слуху знал немало грузинских мелодий. И на совместных посиделках со Сталиным они будут вместе петь русские, украинские и грузинские песни. Бывший семинарист Джугашвили наверняка помнил учебные материалы за авторством отца и деда нашего героя. Были общие воспоминания, касающиеся Гражданской войны, в первую очередь «пермской катастрофы» 1919 года. Сближал их и ещё один психологический момент — в ноябре 1932 года Сталин потерял жену. Наш герой очень хорошо знал, что такое одиночество, и искренне сочувствовал Сталину. А ведь даже скрытое сострадание всегда угадывается и ценится.

Добавим, что наш герой, как и в юности, оставался очень коммуникабельным, жизнерадостным, лёгким в общении, компанейским человеком. Никогда не нарушая принятой субординации, он тем не менее достаточно свободно чувствовал себя в компании Сталина, мог легко и к месту пошутить или добавить в разговоре меткую литературную цитату.

В отношениях Сталина и Жданова присутствуют и «конспирологические» нюансы: якобы сразу после появления нашего героя в Москве личная охрана Сталина пополнилась людьми Жданова, причём не профессиональными «чекистами», а молодыми партработниками и журналистами, прибывшими вместе с ним из Нижнего Новгорода.

Отношения генерального секретаря ВКП(б) с чекистскими кланами в 1934 году оставались достаточно сложными. Позднее в материалах следственных дел будут фигурировать — кто теперь знает: реальные или мнимые — сведения о подготовке многочисленными оппозиционерами внутри партии покушений на Сталина именно в 1934 году. Несомненно, у вождя СССР тогда были основания как для опасений за свою жизнь, так и для недоверия профессиональным чекистам. И вполне возможно, что Андрей Жданов вовремя помог ему «своими» людьми из провинции…

К психологическим, бытовым и политическим нюансам дружбы Сталина и Жданова, которая со временем дополнялась новым содержанием, мы ещё не раз вернёмся. Ведь роль в судьбе страны этих обличённых огромной властью людей сделала их жизни и личные отношения неотъемлемой частью большой истории нашей родины. История изменяла их, а они изменяли историю.

Тогда же, с весны 1934 года, 38-летний Андрей Жданов только начинал работать в Кремле, непосредственно рука об руку со Сталиным. 5 июня он впервые как один из высших руководителей партии принимает участие в торжественном приёме, устроенном в Кремле в честь спасения участников арктической экспедиции с затонувшего во льдах ледокола «Челюскин». Именно тогда лётчики-полярники, спасшие участников экспедиции, были первыми в стране удостоены звания героев Советского Союза. Жданов вместе со Сталиным и Ворошиловым был одним из инициаторов учреждения этой высшей награды СССР — с таким ходатайством они официально обратились в ЦИК СССР 14 апреля 1934 года.

Именно с этого момента, с кремлёвского чествования учёных-полярников и спасших их лётчиков, в стране начал стремительно развиваться культ научных исследований, научного подвига, который стал цениться в СССР не меньше, чем подвиг военный или революционный. Над пропагандой этого культа в недалёком будущем Жданову ещё предстоит поработать как идеологу-практику…

Новая высокая должность давала и определённый бытовой статус. Первый секретарь крайкома, проживавший в Нижнем-Горьком в двух комнатах коммуналки, получил в Москве отдельную благоустроенную квартиру в знаменитом Доме на набережной — правительственном жилом комплексе, построенном в 1931 году и занимавшем три гектара в центре столицы. Серая 12-этажная 505-квартирная громада на Берсеневской набережной в те годы являлась одним из самых крупных жилых зданий в Европе. По замыслу, дом должен был быть красным, но стал серым из-за нехватки денег (в годы индустриализации по возможности экономили и на элите). Заселяли дом представители формировавшейся советской элиты: выдающиеся писатели и учёные, партийные и государственные деятели, служащие Коминтерна, заслуженные старые большевики и др. Для 1930-х годов отдельные квартиры в доме с лифтами, горячим водоснабжением и прочими новинками быта были просто шикарным жильём. В то же время по сравнению с дворцами и особняками дореволюционной знати оно было весьма скромным — такое мог себе позволить и средний столичный чиновник царской России.

Вся мебель в Доме на набережной, вплоть до шпингалетов и дубовой крышки от унитаза, была добротной, но казённой, с бирками инвентарных номеров. Дом негласно, но плотно охранялся и контролировался чекистами.

Появление отдельной квартиры позволило Жданову переселить к себе маму, разменявшую седьмой десяток лет. Для Екатерины Павловны, дочери профессора богословия и матери одного из первых лиц государства, эта квартира в Москве была лишь ухудшенным подобием квартиры ректора Духовной академии конца XIX века. Главным её занятием стали уроки музыки с внуком Юрой за солидным роялем, сменившим с первой кремлёвской зарплаты скромное пианино из нижегородской коммуналки.

Ещё одним приятным дополнением к кремлёвской должности для Жданова стал летний отдых 1934 года на берегу Чёрного моря. Конечно, первый секретарь Нижегородского крайкома в материальном плане вполне мог себе позволить такой отдых и раньше, но мешала дикая загруженность работой. Теперь же он имел возможность провести часть отпуска в гостях у Сталина на его кавказской даче. Впрочем, на таких вершинах власти отпуск был понятием достаточно условным — высокопоставленные «ответственные товарищи» фактически не прекращали ни связи со своими ведомствами, ни работы по наиболее важным вопросам.

В Сочи наш герой приехал в самом начале августа. Уникальные свидетельства о совместном отдыхе со Сталиным сохранил для нас тогда четырнадцатилетний Юрий Жданов.

«Отец получил отпуск летом 1934 года и взял меня с собой в Сочи, а мать уехала в Железноводск лечить больную печень, — вспоминает Юрий Андреевич. — До этого мне никогда не приходилось бывать на побережье Кавказа, отец щедро знакомил меня с его достопримечательностями. Он свозил меня в Гагры и сказал: А вот там дом Лакобы. Это была роскошная вилла в каком-то ориентальном стиле. Такие сооружения поражали ещё и потому, что отец, первый секретарь обкома и член ЦК ВКП(б), жил в двух комнатах коридорного типа…»{169}

К лету 1934 года подросток Юра ещё явно не освоился в новой московской квартире, не отвык от скромного нижегородского жилья. Впрочем, жизненная роскошь некоторых кавказских «старых большевиков» действительно вызывала недоумение как на фоне официальной идеологии и уровня жизни народа, так и по сравнению с достаточно скромным бытом большинства руководителей страны.

«В те далёкие времена отношения людей были проще, — продолжает Юрий Жданов, — они ещё не трансформировались под воздействием бюрократически-мещанских структур и обрядов. И ничего не было особенного в том, что, когда Сталин пригласил отца к себе на дачу тот прихватил и меня: не оставлять же мальчишку одного.

Дача Сталина находилась в долине Мацесты. Это был небольшой купеческой постройки домик, в лесу, с хорошими балконами и видом на море. Тогда подобных дач на Кавказском побережье было немало…

Итак, мы едем к Сталину. Минуем ворота, подъезжаем к дому На балконе Сталин и Киров, они живо что-то обсуждают. После встречи и знакомства Сталин, Киров и Жданов уходят куда-то в кабинет, где обсуждают проекты учебников по истории нашей Родины и новой истории. При этом я не присутствовал, но был приглашён к столу, когда они собрались обедать: куда же меня денешь»{170}.

Это была первая встреча нашего героя со Сталиным в такой почти домашней, неформальной обстановке. Из всех троих Жданов был самый младший и по возрасту, и по положению в партийно-государственной иерархии. Киров был старше его на десять лет, а Сталин аж на целых восемнадцать.

Вспоминает Юрий Жданов: «Естественно, соображал я тогда не слишком много, да и протекли с тех пор долгие десятилетия. Однако запомнил общую атмосферу: она была деловой и лёгкой, серьёзной и шутливой. Разговор касался тех проблем, которые они обсуждали в кабинете, но также переходил и на общие темы. Так, много говорилось о Покровском и покровщине, что для меня было тайной за семью печатями.

Но вот Сталин сказал, что в истории надо знать не схемы, а факты, и под общий хохот заявил, что для схематиков история делится на три периода: матриархат, патриархат и Секретариат.

Пошли и факты. Касаясь принятия Русью христианства, Сталин отмечал культурную роль монастырей: "Они несли людям грамотность, книгу". Переходя к другим временам, Сталин заметил, что после периода смут и неурядиц крепкую власть удалось установить Петру: "Крут он был, но народ любит, когда им хорошо управляют". Далее Сталин упомянул о том, что величие Екатерины определялось её способностью найти любовников среди сильных, талантливых людей, которые собственно и правили страной: Потёмкин, Зубов, Орлов. Он упомянул о польском короле Сигизмунде времён польской интервенции, назвав его вполне непечатную кличку.

…Разговор перепрыгивал и на более близкие времена. Киров в связи с чем-то процитировал ленинградскую прибаутку тех времён:

У Зиновьева голос,

Как в ж… волос:

Тонок, да не чист.

Сталин ухмыльнулся и отметил, что нельзя искажать реальную историю: "Вот, например, Троцкий. В своё время он немало сделал для революции и организации армии"»{171}.

Здесь, кстати, обратим внимание, что собрались люди начитанные, но грубоватые, от крепкого словца не краснеющие. Неудивительно, поскольку все трое прошли Гражданскую войну, тюрьмы и казармы. Находившийся рядом четырнадцатилетний мальчик в их глазах был уже взрослым парнем, чтобы приглаживать ради него грубый мужской разговор.

Мы уже знаем о домашней библиотеке Жданова. Но и у ленинградского руководителя Кирова, до революции журналиста популярной на Северном Кавказе газеты, в личной библиотеке было собрано более двадцати тысяч книг: от философии до исследований лесного хозяйства, включая целое собрание работ о Ленинграде и области. Своя огромная библиотека была и у Сталина.

По вполне понятным причинам в центре внимания Юрия Жданова оказались Сталин и Киров — отца он и так хорошо знал и видел ежедневно, а с этими вождями страны познакомился впервые. После обеда Киров предложил Юрию пойти собирать ежевику, Сталин же обратился к Жданову-отцу: «А мы пойдём к дубу Мамврийскому, там всегда встречались единомышленники».

Бывший семинарист Иосиф Сталин и сын магистра богословия Андрей Жданов, несомненно, хорошо знали значение дуба Мамврийского в православной традиции — под этим библейским деревом праотцу Аврааму явился Бог в виде трёх ангелов. И в шутке Сталина собравшаяся троица секретарей ЦК представала причастной к сотворению нового мира, новой веры.

«Под дубом Мамврийским» обсуждали самые разные, наиболее злободневные проблемы и темы. Затронули вопрос вероятной мировой войны, который плавно перетёк в проблемы безопасности Ленинграда, прижатого фактически к враждебной финской границе. Андрей Жданов в тот момент, конечно, не мог и предполагать, что всего через четыре месяца именно ему, после гибели сидящего сейчас рядом «Мироныча», придётся возглавить Ленинград и решать проблемы военной безопасности города на Неве при невероятно сложных и трагических обстоятельствах.

Оставшуюся часть вечера Сталин рассказывал разные яркие истории из своей бурной дореволюционной биографии. Для Юры Жданова это были словно сошедшие со страниц книг и ожившие образы революционной романтики. Даже для Кирова и Жданова, имевших определённый нелегальный опыт, сибирские и подпольные одиссеи Сталина были предметом искреннего уважения. А сам Сталин явно с удовольствием «травил байки» в кругу друзей, где-то приукрашивая события, превращая их в забавные притчи. Он явно умел быть обаятельным и интересным собеседником.

Первый секретарь ЦК ВКП(б) поведал о своём быте в ссылках, о рыбной ловле и попытке побега вместе со Свердловым. Рассказал, как едва не замёрз в тайге и как расплачивался с сибирскими ямщиками «семью аршинами водки», как переходил австрийскую границу. Вспомнил, как, живя в Кракове на квартире Ленина, страдал от пристрастия Надежды Крупской к «немецким» вегетарианским салатам, мечтал о шашлыке и потихоньку вместе с Лениным сбегал от неё съесть кусок мяса.

Закончились посиделки больших начальников у Сталина тоже не слишком характерно для образов диктаторов и небожителей. «Наступила ночь, и начался разъезд, — вспоминает Юрий Жданов. — Сергей Миронович уехал к себе в Хосту на дачу Ленсовета. Сталин вызвался проводить нас в Сочи. Разместились в чёрном паккарде с брезентовым верхом. Меня усадили рядом с шофёром, а отец и Сталин сели на заднее сиденье для разговоров. Откидные сиденья были свободны.

…Узкое шоссе петляло по склонам и балочкам. Где-то за Мацестой на шоссе показались две женские фигурки в светлых платьях на тёмном фоне горы. Они "голосовали".

— Остановите, — сказал Сталин водителю.

Мы остановились. Девушки попросили нас подвезти их до Сочи. Открыли дверцу и сели на свободные откидные места. Я сижу впереди и вдруг слышу шёпот одной из них: "Сталин".

Путь быстро закончился, и девушки простились с нами при въезде в Сочи.

Вот и весь эпизод. Думаю, он показателен для обстоятельств того времени. Мальчишеским сердцем я не ощутил ни у кого злодейских замыслов»{172}.

Помимо мемуаров Юрия Жданова посиделки на сталинской даче близ Сочи оставили ещё два любопытных исторических документа. Речь идёт о принадлежащих авторству Сталина, Жданова и Кирова «Замечаниях по поводу конспекта учебника по истории СССР» и «Замечаниях о конспекте учебника новой истории». Эти краткие тезисы, созданные троицей «под дубом Мамврийским», датированы 8 августа 1934 года. Первоначально они не предназначались для широкой публикации, а были руководящими указаниями авторским коллективам — разработчикам школьных учебников по истории. Но в итоге тезисы стали ключевыми директивами, во многом определившими официальную идеологию той эпохи.

Как считал ведущий советский историк 1920-х годов Михаил Покровский: «История есть политика, опрокинутая в прошлое». Обойти эту сферу идеологии Сталин с соратниками конечно же не могли. В новом постреволюционном государстве после всех метаний и революционных экспериментов 1920-х годов настало время сформулировать соответствующий курс истории, который будет работать на дальнейшее развитие СССР. Собственно, здесь история для Сталина и компании ничем не отличалась от иных сфер политики и жизни: и экономика, и наука, и культура — во всех их проявлениях — подчинялись тогда неумолимой логике догоняющего развития.

По этой причине вопрос школьного курса истории рассматривался тогда на самом высоком уровне. Для нашего героя этот вопрос стал одним из первых на его новом посту в Кремле. Именно Жданов в начале марта 1934 года вместе с наркомом просвещения РСФСР А.С. Бубновым представлял на заседании политбюро отчёты о недостатках учебной программы по истории. Так что дачная работа над историческими тезисами в начале августа 1934 года была плодом достаточно длительных интеллектуальных усилий.

Как писали в тезисах Сталин, Жданов и Киров: «…речь идёт о создании учебника, где должно быть взвешено каждое слово и каждое определение, а не о безответственных журнальных статьях, где можно болтать обо всём и как угодно, отвлекаясь от чувства ответственности.

Нам нужен такой учебник истории СССР, где бы история Великороссии не отрывалась от истории других народов СССР, — это во-первых, — и где бы история народов СССР не отрывалась от истории общеевропейской и вообще мировой истории, — это во-вторых»{173}.

В отношении новейшей истории ключевая мысль была сформулирована так: «Основной осью учебника новой истории должна быть именно идея противоположности между революцией буржуазной и социалистической. Показать, что Французская (и всякая иная) буржуазная революция, освободив народ от цепей феодализма и абсолютизма, наложила на него новые цепи, цепи капитализма и буржуазной демократии, тогда как социалистическая революция в России разбила все и всякие цепи и освободила народ от всех форм эксплуатации, — вот в чём должна состоять красная нить учебника новой истории».

В своей критике проектов учебников авторы подчеркнули и ещё один из важнейших аспектов революции 1917 года: «В конспекте не учтены корни Первой империалистической войны и роль царизма в этой войне как резерва для западноевропейских империалистических держав, равно как не учтена зависимая роль как русского царизма, так и русского капитализма от капитала западноевропейского, ввиду чего значение Октябрьской революции как освободительницы России от её полуколониального положения остаётся немотивированным»{174}.

Авторы тезисов оставили немало дельных и даже изящных замечаний по стилистике разрабатывавшихся учебников, например: «Мы уже не говорим о неточном стиле конспекта и об игре в "словечки" вроде того, что Лжедмитрий назван Дмитрием "Названным", или вроде "торжества старых феодалов в XVIII веке" (неизвестно, однако, куда делись и как себя вели "новые" феодалы, если они вообще существовали в это время) и т. д.»{175}.

Весьма толковым и глубоким с высот нашего времени выглядит и такое замечание Сталина, Жданова и Кирова: «Нам кажется также неправильным, что колониальному вопросу уделено в конспекте несоразмерно мало места. В то время, как Жорж Зан-дам, Шпенглерам, Киплингам и т. д. уделено достаточно много внимания, колониальному вопросу и положению, скажем, в таком государстве, как Китай, уделено мало внимания»{176}.

Эти тезисы во многом, даже в отдельных деталях хронологии и формулировках, преопределили советскую историческую науку и после завершения сталинской эпохи.

Данная работа Сталина, Кирова и Жданова положила начало пересмотру прежнего, во многом нигилистического отношения к русской истории. В советской исторической науке сразу после 1917 года дореволюционная апологетика сменилась столь же однобоким критиканством и разоблачительством прошлого. Одновременно вульгаризированный «марксистский» подход перегнул палку и по форме подачи истории — если до революции она сводилась прежде всего к монаршим персоналиям, то в 1920-е годы господствовал чрезмерно схематичный, «социологический» подход — вплоть до полного исчезновения личности из истории и объяснения, например, выступления декабристов колебаниями экспортных цен на зерно.

Конечно, при помощи такой обезличенной, «экономической» и сугубо разоблачительной истории невозможно было мобилизовывать массы на развитие и защиту «социалистического Отечества». В рамках марксизма требовался иной подход к истории России, который и попытались сформулировать в своих тезисах товарищи Сталин, Киров и Жданов. О практическом развитии нашим героем этого нового подхода к прошлому будет рассказано в следующих главах.


Глава 11. ПЕРВЫЙ СЪЕЗД ПИСАТЕЛЕЙ

Сочинский отпуск Жданова был коротким — его ждало одно из наиболее значимых публичных мероприятий 1930-х годов. 17 августа 1934 года в Москве, в Колонном зале Дома союзов, открылось заседание Первого Всесоюзного съезда советских писателей. Присутствовал весь цвет литературы — в зале разместились все известные тогда и сейчас имена, перечислять их просто нет смысла.

582 делегата представляли все жанры литературы и все регионы большой страны. Среди них около двухсот русских (как тогда ещё писали — великороссов), около ста евреев и тридцати грузин, 25 украинцев, человек по двадцать татар и белорусов, 12 узбеков. Ещё 43 национальности представляли от десяти до одного делегата. Были представлены даже китайцы, итальянцы, греки и персы. В качестве гостей съезда присутствовало немало именитых зарубежных писателей.

Почти все — мужчины, всего несколько женщин. Средний возраст участников — 36 лет, средний литературный стаж — 13 лет. Половина — коммунисты и комсомольцы. По происхождению делегатов на первом месте выходцы из крестьян — таких чуть меньше половины. Четверть из рабочих, десятая часть из интеллигенции. Из дворян и служителей культа лишь несколько человек. Почти половина присутствующих не переживёт ближайшего десятилетия — попадёт под каток репрессий или погибнет на фронтах уже близкой войны…

В центре президиума две основные фигуры съезда — патриарх русской литературы, живой классик Максим Горький и секретарь ЦК Андрей Жданов. Пополневший, с круглой, наголо бритой головой, в пиджаке поверх косоворотки.

Замысел данного мероприятия возник в сталинском политбюро ещё в 1932 году. Первоначально съезд писателей намечался на весну 1933 года, но задача объединения всех литераторов СССР оказалась непростой. Во-первых, сами деятели литературы, как и во все времена, не слишком жаловали друг друга. Во-вторых, ощущавшие себя на коне все 1920-е годы «пролетарские» писатели, объединённые в РАПП[3], активно не желали лишаться своей политической монополии в области литературы. Однако показательная классовая борьба в литературе, по мнению партии, должна была закончиться. Наступило время для идеологической консолидации общества, отныне творческий потенциал всех литературных сил партия собиралась использовать для мобилизации народа на выполнение задач государственного строительства.

Поэтому лето 1934 года прошло для нового секретаря ЦК в хлопотах по подготовке и проведению Съезда писателей Советского Союза. В высшем руководстве ВКП(б) новичок Жданов слыл «интеллигентом». Кто-то из льстецов (а у человека на данном уровне таковые появляются уже неизбежно) вскоре даже назовёт его «вторым Луначарским». Это, конечно, лесть, но наш герой действительно выделялся на фоне остальных членов высшего советского руководства повышенным, даже демонстративным интересом к вопросам культуры и искусства вообще и к роли творческой интеллигенции в новом обществе в частности.

Имевший по тем меркам неплохое гуманитарное образование, Жданов не только интересовался всеми новинками литературы, музыки, кинематографа тех лет, но и пытался теоретически осмыслить вопросы о роли и месте интеллигенции в социалистическом государстве. Вспомним его первые статьи на эту тему в шадринской газете «Исеть» или «Тверской правде». Сталин, уделявший немало внимания вопросам новой советской культуры, направил интересы Жданова в практическое русло.

Первый писательский съезд выстроил достаточно эффективную систему государственного и партийного управления в данной области. При этом целью был не только тоталитарный контроль над пишущей братией — прежде всего требовалось сблизить литературу и всё ещё малограмотные народные массы. В новом сталинском государстве литература (впрочем, как и всё искусство) должна была стать не утончённым развлечением для пресыщенных «элитариев», а средством воспитания и повышения культуры всего народа. Средством прикладным — для дальнейшего более эффективного развития страны.

Сталин с горечью говорил о прошлом: «Россию били за отсталость военную, за отсталость культурную…» Культурная отсталость, как причина многих неудач и поражений русской цивилизации, не случайно названа одной из первых, сразу после военной. Задачами преодоления культурной отсталости и должен был заняться новый секретарь ЦК Жданов.

В 1930—1940-е годы наш герой будет требовать от творческих личностей и напряжения, и самоограничения разнузданных талантов — ясно, что не всем «гениям» это нравилось: ведь куда проще ковыряться в собственном мутном «я», вытаскивая из него нечто на потеху щедрой буржуазной публике.

Именно отсюда — из обоснованного национальными и государственными интересами давления Жданова на творческие таланты — и берут своё начало истоки той ненависти к нему в годы горбачёвской перестройки и истоки «чёрной легенды» о Жданове как о главном гонителе творческой интеллигенции.

Первый съезд писателей не только сформировал литературную политику «социалистического реализма» на десятки лет вперёд. Он задумывался и стал эффективным пропагандистским действом для внешнего мира. Тогда интеллигенция всей планеты пристально следила за событиями в СССР, а мероприятия, подобные писательскому съезду, ранее не имели даже близких прецедентов в мировой практике. Эту сторону съезда тоже организовывал товарищ Жданов.

15 августа 1934 года под руководством Жданова состоялось собрание партгруппы оргкомитета будущего Союза писателей, посвященное решению последних нюансов в подготовке съезда. Именно Жданов определил в общих чертах персональный состав президиума, мандатной комиссии и прочих органов съезда. Стенограмма сохранила его слова: «Съезд, очевидно, открывает Алексей Максимович»{177}.

Максим Горький и Андрей Жданов, как мы помним, были знакомы ещё с 1928 года, когда знаменитый писатель посещал свою родину и молодой руководитель края был гидом у знаменитого нижегородца. Именно при Жданове переименовали Нижний Новгород в Горький. Так что хорошие личные отношения с весьма непростым и знавшим себе цену человеком были ещё одной причиной назначения Жданова ответственным за успешное проведение Первого съезда писателей СССР.

Одной из задач Жданова было не допустить превращения съезда в демонстрацию и противостояние писательских амбиций и групп. Жданов потребовал, например, от рапповцев, чтобы литературные дискуссии на съезде не переходили, как у них повелось, в область политических обвинений. Были на съезде и формально аполитичные, по словам самого Жданова, «неисправимые скептики и иронизёры, которых так немало в писательской среде».

Набрасывая программу съезда, Жданов особо оговорил «поэтические» моменты: «Два доклада о поэзии. Этому вопросу мы отводим один день. Между прочим, драки по вопросам поэзии будет, вероятно, не мало…»{178}

Наш герой настойчиво советовал писателям обсуждать творческие вопросы «со страстью и жаром» и не погрязнуть в вопросах организационных, вопросах склочных… По мнению Жданова, съезд даст «чёткий анализ советской литературы во всех её отраслях», задачей же будущего союза станет воспитание многих тысяч новых писателей. По прикидкам Жданова, Союз писателей должен насчитывать 30—40 тысяч членов.

Открывая мероприятие 17 августа 1934 года, Жданов обратился к собравшимся с приветствием от ЦК ВКП(б) и СНК СССР. Через три дня его речь будет опубликована в «Правде» под заголовком «Советская литература — самая идейная, самая передовая литература в мире».

На фоне последовавших рассуждений о поэтике и романтике речь Жданова была весьма деловой и откровенной: «Наша советская литература не боится обвинений в тенденциозности. Да, советская литература тенденциозна, ибо нет и не может быть в эпоху классовой борьбы литературы не классовой, не тенденциозной, якобы аполитичной…»{179}

По сути, это была квинтэссенция советского подхода к литературе и по форме, и по содержанию: «В нашей стране главные герои литературного произведения — это активные строители новой жизни: рабочие и работницы, колхозники и колхозницы, партийцы, хозяйственники, инженеры, комсомольцы, пионеры. Наша литература насыщена энтузиазмом и героикой. Она оптимистична, так как она является литературой восходящего класса — пролетариата. Наша советская литература сильна тем, что служит новому делу — делу социалистического строительства».

В своем докладе Жданов от имени партии и правительства разъяснил суть одного из главных вопросов съезда: «…Правдивость и историческая конкретность художественного изображения должны сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся людей в духе социализма. Такой метод художественной литературы и литературной критики есть то, что мы называем метод социалистического реализма».

По озвученному Ждановым мнению ЦК партии, советская литература должна соединять «самую трезвую практическую работу с величайшей героикой и грандиозными перспективами».

Заранее опровергая возможные возражения о несовместимости литературной романтики с реализмом, тем более социалистическим, ЦК и Совнарком вещали устами Жданова: «…Романтика нового типа, романтика революционная — вся жизнь нашей партии, вся жизнь рабочего класса и его борьба заключаются в сочетании самой суровой практической работы с величайшей героикой и грандиозными перспективами. Это не будет утопией, ибо наше завтра подготовляется планомерной сознательной работой уже сегодня».

Как бы дополняя известное выражение Сталина, товарищ Жданов пояснил: «Быть инженерами человеческих душ — это значит активно бороться за культуру языка, за качество произведений. Вот почему неустанная работа над собой и над своим идейным вооружением в духе социализма является тем непременным условием, без которого советские литераторы не могут переделывать сознания своих читателей и тем самым быть инженерами человеческих душ». Надо «знать жизнь, уметь её правдиво изобразить в художественных произведениях, изобразить не схоластически, не мёртво, не просто как объективную реальность, а изобразить действительность в её революционном развитии».

Не обошлось и без характерных для стиля эпохи оборотов: «Товарищ Сталин до конца вскрыл корни наших трудностей и недостатков. Они вытекают из отставания организационно-практической работы от требований политической линии партии и запросов, выдвигаемых осуществлением второй пятилетки»{180}.

Характерны и слова о том, что «наш писатель черпает свой материал из героической эпопеи челюскинцев», что «для нашего писателя созданы все условия», что «только в нашей стране литература и писатель подняты на такую высоту», призыв к овладению «техникой дела» и т. д. И, конечно, слова о «знамени Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина», победа которого и позволила созвать этот съезд. «Не было бы этой победы, не было бы и вашего съезда», — под дружные аплодисменты заявил Жданов, завершая эту партийную директиву советским писателям.

При всём «пролетарском» энтузиазме, искренне любивший русскую классическую литературу наш герой призвал писателей при создании «социалистического реализма» не забывать и литературное наследие русского прошлого. Что же касается советской литературы 1930— 1940-х годов, показателен факт — Жданова на съезде и позднее поддерживали писатели, которым не нашлось места в нынешней России, в которой история литературы той эпохи в основном представлена теми, кто сейчас воспринимается как антисоветчики. Книги и имена соратников Жданова по «литературному фронту» — например, Леонида Соболева или Петра Павленко — по сути, недоступны современным читателям.

Опять вспоминаются слова нашего героя на писательском съезде — «нет и не может быть в эпоху классовой борьбы литературы не классовой, не тенденциозной, якобы аполитичной…». Только сейчас в этой классовой борьбе у нас победил класс «эффективных собственников».

Первый Всесоюзный съезд писателей продолжался две недели. Естественно, основными его участниками и выступающими были литераторы. Но помимо Жданова на съезде выступили ещё два известных политика тех лет — Николай Бухарин и Карл Радек. Оба представляли политические группировки, находившиеся у руля в 1920-е годы. Оба были талантливыми и плодотворными публицистами, в годы своего политического взлёта пытались активно воздействовать на литераторов Советской России.

В отличие от сухого и сугубо делового, по сути, директивного выступления Жданова бывший член ЦК Бухарин на съезде прочёл обширный доклад на тему «О поэзии, поэтике и задачах поэтического творчества в СССР» с цитатами аж из Августина Блаженного, ссылками на древнекитайские трактаты и арабских мудрецов. Бухарин активно продвигал в лучшие советские поэты Пастернака, гнобил Есенина и критиковал Маяковского, которого прочил в лучшие советские поэты Сталин.

Присутствие на писательском съезде Бухарина и Радека было отголосками на «литературном фронте» той политической борьбы, которая все годы после смерти Ленина шла в верхах СССР Надзор за этой подковёрной вознёй тоже был одной из деликатных задач Жданова на съезде. Многие из делегатов не без внутреннего злорадства наблюдали за литературными экзерсисами падавшего с Олимпа Бухарина.

Накануне завершения съезда, в последнее летнее утро 1934 года, в кабинете заместителя заведующего отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б) раздался телефонный звонок. Хозяин кабинета, 33-летний Александр Щербаков, подняв трубку, услышал странный голос: «Кто у телефона?»

— А кто спрашивает? — немного удивился уже привыкший к начальственной власти Щербаков.

— А всё-таки кто у телефона? — не унимался странный голос.

Наконец, хозяин кабинета услышал в трубке знакомый голос Кагановича, который весело сообщал кому-то, вероятно, рядом сидящему: «Не говорит и думает, какой это нахал так со мной дерзко разговаривает».

— Это ты, Щербаков? — продолжил уже в трубку Каганович.

— Я, Лазарь Моисеевич.

— Значит, узнал меня?

— Узнал.

— Ну, заходи сейчас ко мне.

В кабинете Кагановича Щербаков увидел смеющегося Жданова: «Что, разыграл я вас?» Именно новый секретарь ЦК, изменив голос, звонил своему старому знакомому. Все усмехнулись незамысловатой шутке и тут же перешли к деловому тону. «Вот какое дело, — обратился Жданов к Щербакову, — мы вам хотим поручить работу, крайне важную и трудную, вы, вероятно, обалдеете, когда я вам скажу, что это за работа. Мы перебрали десятки людей, прежде чем остановились на вашей кандидатуре»{181}.

В 1920-е годы Щербаков много лет проработал в Нижегородском крайкоме под руководством Жданова и теперь слушал старого знакомого, пытаясь сообразить, куда его могут отправить. Как заместитель завотделом руководящих партийных органов ЦК, он прекрасно знал, где требуется усиление кадров — Восточный Казахстан, Урал или даже Совнарком. Вступивший в ряды большевиков семнадцатилетним юношей, Щербаков был готов, не колеблясь, выполнить любой приказ партии. Но предложение стать секретарём Союза писателей показалось молодому чиновнику ЦК розыгрышем почище телефонного.

«Несколько минут соображал, что это значит, — запишет в дневнике Щербаков, — а затем разразился каскадом "против"… Сейчас же мне было предложено пойти на съезд, начать знакомиться с писательской публикой».

Щербаков дисциплинированно выполнил приказание партийного начальства и отправился в Колонный зал Дома союзов. Писатели его не вдохновили, в дневнике появилась запись: «На съезде был полчаса. Ушёл. Тошно»{182}.

Расстроенного Щербакова тут же вызвали в кабинет другого всесильного члена политбюро, Молотова. «Я литературой занимаюсь только как читатель», — волновался в ответ на уговоры начальства Щербаков. Совместными усилиями Жданов, Молотов и Каганович «уломали» младшего товарища. Вечером Жданов повёз обречённого Щербакова на дачу к Горькому. Будущий номенклатурный секретарь Союза писателей СССР живому классику понравился — и прежде всего именно отсутствием литературных амбиций.

Вся эта история показывает, что отношения на самой вершине власти тогда были ещё далеки от заскорузлого бюрократизма, а молодые, даже самые амбициозные руководители тех лет не были беспринципными карьеристами, которым без разницы, где начальствовать.

Сохранилось рукописное письмо Жданова, направленное Сталину в тот же день, 31 августа 1934 года{183}. Его наш герой готовил тщательно, фактически как неформальный отчёт о своей работе. Черновик письма, который Жданов стал набрасывать ещё 28 августа, тоже остался в архивах{184}, поэтому интересно сравнить его с законченным вариантом письма.

«На съезде писателей сейчас идут прения по докладам о драматургии, — писал Жданов в черновике. — Вечером доклад Бухарина о поэзии. Думаем съезд кончать 31-го. Народ уже начал утомляться. Настроение у делегатов очень хорошее. Съезд хвалят все вплоть до неисправимых скептиков и иронизёров, которых так немало в писательской среде.

В первые два дня, когда читались доклады по первому вопросу, за съезд были серьёзные опасения. Народ бродил по кулуарам, съезд как-то не находил себя. Зато прения и по докладу Горького, и по докладу Радека были очень оживлённые. Колонный зал ломился от публики. Подъём был такой, что сидели без перерыва по 4 часа и делегаты не ходили почти. Битком набитая аудитория, переполненные параллельные залы, яркие приветствия, особенно пионеров, колхозницы Смирновой из Московской области здорово действовали на писателей. Общее единодушное впечатление — съезд удался».

Итоговый вариант письма от 31 августа начинался так: «Дела со съездом советских писателей закончили. Вчера очень единодушно избрали список Президиума и Секретариата правления… Горький вчера перед пленумом ещё раз пытался покапризничать и навести критику на списки, не однажды с ним согласованные… Не хотел ехать на пленум, председательствовать на пленуме. По-человечески было его жалко, так как он очень устал, говорит о поездке в Крым на отдых. Пришлось нажать на него довольно круто, и пленум провели так, что старик восхищался единодушием в руководстве.

Съезд вышел хорош. Это общий отзыв всех писателей и наших, и иностранных, и те и другие в восторге от съезда.

Самые неисправимые скептики, пророчившие неудачу съезду, теперь вынуждены признать его колоссальный успех…

Больше всего шуму было вокруг доклада Бухарина, и особенно вокруг заключительного слова. В связи с тем, что поэты-коммунисты Демьян Бедный, Безыменский и др. собрались критиковать его доклад, Бухарин в панике просил вмешаться и предотвратить политические нападки. Мы ему в этом деле пришли на помощь, собрав руководящих работников съезда и давши указания о том, чтобы тов. коммунисты не допускали в критике никаких политических обобщений против Бухарина. Критика, однако, вышла довольно крепкой. В заключительном слове Бухарин расправлялся со своими противниками просто площадным образом… Формалист сказался в Бухарине и здесь. В заключительном слове он углубил формалистические ошибки, которые были сделаны в докладе… Я посылаю Вам неправленую стенограмму заключительного слова Бухарина, где подчёркнуты отдельные выпады, которые он не имел никакого права делать на съезде. Поэтому мы обязали его сделать заявление на съезде и, кроме того, предложили переработать стенограмму, что им и было сделано».

По этому поводу сохранилась записка Бухарина Жданову, сделанная на бланке «Известий» (бывший лидер оппозиции был тогда редактором этой второй газеты в СССР). В своей записке Бухарин весьма почтителен к новому секретарю ЦК: «Дорогой А. А.! Ради бога, прочти поскорее… Я выправил все резкие места. Я очень прошу тебя прочесть noci opee, чтоб обязательно дать в газету сегодня. Иначе — прямо скандал. Привет. Твой Бухарин»{185}. По итогам этого обращения к Жданову 3 сентября 1934 года в «Правде» было напечатано заключительное слово Бухарина на съезде советских писателей «по обработанной и сокращённой автором стенограмме».

Но вернёмся к письму нашего героя Сталину от 31 августа. «Больше всего труда было с Горьким, — рассказывает старшему товарищу Жданов. — В середине съезда он ещё раз обратился с заявлением об отставке. Мне было поручено убедить его снять заявление, что я и сделал… Всё время его подзуживали, по моему глубочайшему убеждению, ко всякого рода выступлениям, вроде отставок, собственных списков руководства и т. д. Всё время он говорил о неспособности коммунистов-писателей руководить литературным движением, о неправильных отношениях к Авербаху и т. д. В конце съезда общий подъём захватил и его, сменяясь полосами упадка и скептицизма и стремлением уйти от "склочников" в литературную работу».

В письме наш герой добавил и лиричную нотку: «Дорогой тов. Сталин, извините, что Вам не писал. Съезд из меня всего душу вымотал, и всякую другую работу я забросил. Теперь, по-видимому, ясно, что дело вышло».

От литературных вопросов Жданов тут же переходит к сугубо деловому описанию проблем Наркомата торговли и Наркомата пищевой промышленности: «Мы разработали проект структуры НКТорга и НКПищепрома и предложения по составу начальников управлений. Кроме того, мы передали НКТоргу из НКСнаба Союзплодовощ, т. е. все заготовки овощей. Что касается Наркомпищепрома, то здесь основным предметом спора были вопросы о передаче в ведение Наркомпищепрома ряда предприятий кондитерской, жировой, парфюмерной и пивоваренной промышленности, которые до сих пор находились в ведении на местах…»

Примечательно, что некоторые, расцветшие в 1990-е годы исследователи культурной политики того времени пытались даже по этому поводу вставить советскому руководству очередную шпильку — «Жданов в письме к Сталину рассказывает о писателях и о торговле, не переводя дыхания»{186}. Вряд ли авторы подобных сентенций сами разговаривают о литературе исключительно стоя и в смокинге, при искреннем убеждении, что булки и овощи растут на городском рынке. Союзплодовощ, Брынзотрест и Союзвинтрест, идущие в ждановском письме сразу после Горького и прочих литераторов, отражают лишь всю сложность и напряжение того времени, когда буквально с нуля из бедной крестьянской страны во всех без исключения сферах жизни — от сельского хозяйства до литературы — форсировано создавалось развитое современное государство. Между прочим, именно Брынзотрест, то есть Союзный трест молочно-сыро-брынзоделательной промышленности, как раз в те годы впервые в нашей истории наладил массовое производство мороженого, ранее доступного лишь в дорогих ресторанах, — именно тогда большинство городских детей в нашей стране смогли впервые узнать его вкус.

В коротком постскриптуме к письму, связанном с «историческими» разговорами на даче Сталина, Жданов сообщает: «Конспекты по новой истории и истории СССР переделывают и на днях представят».

Сталин ответил Жданову короткой запиской через шесть дней: «Спасибо за письмо. Съезд в общем хорошо прошёл. Правда: 1) доклад Горького получился несколько бледный с точки зрения советской литературы; 2) Бухарин подгадил, внеся элементы истерики в дискуссию (хорошо и ядовито отбрил его Д. Бедный); а ораторы почему-то не использовали известное решение ЦК о ликвидации РАППа, чтобы вскрыть ошибки последней, — но, несмотря на эти три нежелательных явления, съезд всё же получился хороший»{187}. Во втором абзаце записки Сталин одобрил предложения Жданова по реформированию структуры наркоматов торговли и пищевой промышленности, посоветовав подчинить Наркомату внутренней торговли потребкооперацию и общественные столовые.

Таким образом, власть сочла прошедшее писательское мероприятие вполне успешным. Итогом завершившегося 1 сентября 1934 года съезда было не только организационное подчинение литературы партийной власти и формирование писательского сообщества в масштабах всей страны — Союза писателей СССР. Съезд показал внутри страны и за рубежом демократизацию Советского государства — вместо страны, расколотой Гражданской войной на непримиримые классы, представало монолитное общество, объединённое в едином порыве социалистического строительства. Апогеем этой внешней демократизации и консолидации станет сталинская Конституция 1936 года…

Союз писателей СССР заменил собой все существовавшие до того объединения и организации писателей. Во главе союза встал Максим Горький, но непосредственное политическое руководство осуществлял «человек Жданова» — сотрудник ЦК Александр Щербаков.

В своём дневнике Щербаков упоминает разговор на даче Жданова, состоявшийся 30 октября 1934 года по поводу работы в Союзе писателей и отношениях с писателями. Щербаков приводит следующие характерные фразы нашего героя: «Буржуазной культурой надо овладеть и переработать её»; «Стремление Горького стать литературным вождём, его "мужицкая" хитрость — тоже должны быть приняты во внимание»{188}.

Успешно завершив съезд писателей, Андрей Жданов вновь тянет огромный воз текущей работы в политбюро. Так, именно к нему 4 сентября 1934 года обращается первый заместитель прокурора СССР Андрей Януарьевич Вышинский с представлением на самоуправство наркома внутренних дел Генриха Григорьевича Ягоды в работе судов при лагерях НКВД. Через месяц, 4 октября, Жданов входит в секретную комиссию политбюро по проверке жалоб на действия органов НКВД. До ноября он разбирает ведомственную склоку прокуратуры и грозного наркомата, в итоге новое постановление политбюро несколько ограничивает полномочия «органов» в судебной сфере.

Именно Жданову в октябре того года Сталин адресует короткие записки с просьбой продлить ему отпуск: «Т-щу Жданову. Я более недельки прохворал насморком и потом гриппом. Теперь поправляюсь и стараюсь наверстать потерянное… Как Ваши дела? Привет! И. Сталин»{189}.

Напомним, что помимо прочего Жданов в ЦК отвечал и за сельское хозяйство. Рабочие документы ЦК ВКП(б) сохранили множество свидетельств кропотливой работы нашего героя в этой отрасли. Они слишком обширны и профессионально специфичны, но несколько отрывков из них для иллюстрации этой работы Жданова стоит привести.

Так, 26 ноября 1934 года в ходе доклада на пленуме ЦК по вопросам развития животноводства Жданов неожиданно затрагивает такую тему: «Один из самых трудных и серьёзных вопросов, это вопрос о комбайне и комбайнёре. Опыт текущего года показывает, что комбайн является незаменимой машиной на самом трудном участке с/х работ — на уборке хлеба. Ведь если совхозы в этом году убрались в основном без помощи колхозов, то в этом деле основной причиной является насыщенность совхозов комбайнами. Без этого совхозы стояли бы на мёртвом якоре. Колхозы также кровно заинтересованы в том, чтобы скорее и без потерь убраться. Вот почему мы должны сделать комбайн важнейшей машиной в сельском хозяйстве наряду с трактором, а может быть, и более важной.

…Необходимо комбайнёра сделать постоянным рабочим МТС, зачислить его в постоянные кадры, дать ему зарплату, значительно более высокую, чем в настоящее время, и дать ему вторую квалификацию с тем, чтобы он круглый год имел работу. Если он является комбайнёром, а стало быть и шофёром, то ему надо дать квалификацию либо слесаря, либо токаря, обеспечить ему достаточную зарплату и в период уборки, и в зимнее время. Нужно наградить лучших комбайнёров, чтобы создать у людей тягу к работе на комбайне…»{190}

Кстати, уже в 1935 году в СССР появится и движение стахановцев-комбайнёров, а в Кремле пройдёт их первое всесоюзное совещание.

7 декабря 1935 года на совещании в ЦК по вопросам сельского хозяйства в нечернозёмной полосе Жданов отмечает один из принципиальных именно для этого региона моментов: «Я забыл указать, что в деле поднятия урожайности исключительное значение мы придаём, и это указываем в резолюции, использованию всех видов удобрения — использовать навоз, торфоподстилки в деле внедрения севооборота, повышения урожайности льна, повышения урожайности колосовых. Поскольку лучшим средством является клевер… вопрос о внедрении посевов клевера приобретает исключительное значение, и мы его ставим очень серьёзно»{191}.

Это лишь два взятых практически наугад отрывка из внушительного документального наследия Жданова в качестве заведующего сельскохозяйственным отделом ЦК ВКП(б) — из всех сфер его разносторонней деятельности не самая известная, но важнейшая для жизни страны.

Работа Жданова в органах высшего руководства была связана с формальным нарушением Устава ВКП(б). Так, не будучи избран даже кандидатом в члены политбюро, Жданов стал принимать участие во всех заседаниях этого партийного органа и на равных голосовать по всем принимаемым решениям. Более того, ему, в отсутствие Сталина и Кагановича, приходится руководить текущей работой политбюро и подписывать оригиналы его постановлений. Однако в условиях 1930-х годов это формальное нарушение устава партии открытых возражений не вызвало.

Внешнее политическое спокойствие на вершинах кремлёвской власти, сменившее шумные и открытые политические баталии конца 1920-х, рухнет в один вечер 1 декабря 1934 года. В коридоре Смольного выстрелом в затылок будет убит первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) Сергей Киров.

Где-то между пятью и шестью часами вечера, ближе к шести, из кабинета Кирова в Смольном в Москву, в ЦК по «вертушке» спецсвязи звонит старый знакомый нашего героя с тверских дней 1919 года, второй секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) Михаил Чудов. В это время у Сталина с трёх часов идёт совещание — присутствуют Молотов, Каганович, Ворошилов и Жданов. К аппарату спецсвязи подходит Каганович. Услышав сообщение об убийстве, он, опытный «царедворец», тут же прекращает разговор, лишь сказав, что сейчас сообщит Сталину и они сами свяжутся со Смольным.

Звонок Сталина следует буквально через минуту. В этот момент труп Кирова лежит рядом с телефоном на столе в его кабинете, у стола шестеро экстренно собранных ленинградских профессоров-медиков, констатировавших смерть. Сталин говорит с Чудовым, тот перечисляет медиков, среди них — грузин, хирург Юстин Джаванадзе. Сталин просит его к аппарату, они начинают говорить по-русски, потом, как это обычно бывает у соплеменников в экстренные моменты, переходят на родной грузинский… Всё это разворачивается на глазах нашего героя, Андрея Жданова, сын которого четыре месяца назад собирал с убитым ежевику. Всего три дня назад, 28 ноября, после пленума ЦК, перед отъездом Кирова в Ленинград, вся троица из-под «дуба Мамврийского» смотрела в МХАТе пьесу Булгакова «Дни Турбиных».

Гибель Кирова потрясла верхи власти, да и не только их. Несмотря на бурную и боевую историю, большевистская партия не знала подобных убийств с августа 1918 года, когда в разгар Гражданской войны в Москве и Питере прошла серия покушений на Ленина и других высших её руководителей. Вся внутриполитическая борьба до этого ограничивалась ссылками в провинцию, почётными синекурами или в крайнем случае высылкой из страны, как это было с Троцким.

Рано утром 2 декабря Сталин, Молотов, Ворошилов и Жданов были уже в Ленинграде. С ними большая свита — нарком НКВД Ягода, Ежов, Хрущёв, Вышинский и др. В коридорах Смольного, впереди московской делегации, демонстративно прикрывая собой Сталина, с наганом в руке шагает Генрих Ягода, нервно командуя встречным: «Лицом к стене! Руки по швам!»

Здесь, в Смольном, Жданов присутствует при допросе Сталиным убийцы Кирова, психически неуравновешенного Николаева. В тот же день наш герой включён в комиссии по организации похорон и сбору архива с документами убитого товарища.

По спекулятивной версии, Кирова «убил» Сталин — во-первых, потому, что был монстром и всех убивал; во-вторых, потому, что Киров якобы был его потенциальным соперником. Все серьёзные, претендующие на научность исследователи того периода или биографии Кирова, даже антисталинской направленности, считают подобную легенду маловероятной и необоснованной. Убитый глава Ленинграда был ближайшим соратником Сталина, одним из тех, на кого он опирался и мог опираться как в государственном строительстве, так и во внутриполитической борьбе. Именно Киров «завоевал» для Сталина Ленинград в весьма жёсткой борьбе с многолетним главой Петросовета, «политическим тяжеловесом» 1920-х годов Зиновьевым. Киров был одним из основных «моторов» индустриализации, в которой развитая промышленность города на Неве имела важнейшее значение для страны. Все «конфликты» Сталина и Кирова носили сугубо рабочий и приятельский характер — как это и бывает в реальной жизни у живых людей. К тому же Киров был и крайне необходим Сталину в ближайшем будущем. Поэтому потрясение вождя смертью соратника совсем не выглядит наигранным.

Тем не менее обстоятельства этого убийства настолько запутанны, что позволяют любые домыслы. Непосредственный убийца был лицом психически неуравновешенным, вполне способным на индивидуальный теракт по мотивам скорее психиатрическим, чем политическим. В то же время его связи тянулись к ещё многочисленным в Ленинграде сторонникам Зиновьева и даже иностранным посольствам. Вызывает вопросы и деятельность органов НКВД — там знали о подозрительном «интересе» будущего убийцы к Кирову. Само убийство тут же породило ворох показаний, доносов и сплетен, которые ещё более запутывали ситуацию. Крайне подозрительно воспринимается гибель в автомобильной аварии охранника Кирова, вызванного на допрос к Сталину 2 декабря, — она выглядит изощрённым убийством даже в представлении совсем не страдающего паранойей человека. Так что реальные обстоятельства гибели Сергея Кирова останутся тайной, очевидно, навсегда.

До нас через третьи руки дошла реакция на смерть Кирова Андрея Жданова. Со слов его сына, уже после 1945 года в разговоре с женой, когда речь в очередной раз зашла о смерти Кирова, на вопрос: «Что же это было?» — Жданов «резко и запальчиво» ответил: «Провокация НКВД!»{192}

Первая версия убийства, сразу же возникшая в Кремле ещё вечером 1 декабря, была связана с недавней Гражданской войной. Тем более что все основания для этого были — в конце 1920-х годов и летом 1934 года в Ленинграде и области действовали агенты РОВС и НТС, одной из целей которых и было убийство Кирова. Информация об этом подтвердилась документами НТС уже в 90-е годы минувшего века. Летом 1934 года спецслужбы СССР о нелегалах знали, но задержать их не сумели.

Однако первые допросы убийцы дали понять, что его связи тянутся отнюдь не к белым. Вне зависимости от версий, все исследователи сходятся в одном — Сталин по полной использовал громкое политическое убийство для окончательной ликвидации многочисленных остатков зиновьевской и троцкистской оппозиции.

4 декабря 1934 года Жданов в свите вождя СССР возвращается в Москву. На следующий день он в группе высших руководителей страны во главе со Сталиным стоит в почётном карауле у гроба в Колонном зале Дома союзов. Попрощаться с Кировым пришло более миллиона москвичей, из Ленинграда прибыла делегация численностью свыше тысячи человек.

Мария Сванидзе, родственница Сталина, близко знавшая вождя СССР, оставляет в личном дневнике запись о церемонии прощания: «На ступеньки гроба поднимается Иосиф, лицо его скорбно, он наклоняется и целует лоб мёртвого… Картина раздирает душу, зная, как они были близки, и весь зал рыдает, я слышу сквозь собственные всхлипывания всхлипывания мужчин. Также тепло заплакав, прощается Серго — его близкий соратник, потом поднимается весь бледно-меловой Молотов, смешно вскарабкивается толстенький Жданов…»{193}

Всю неделю до 10 декабря Жданов ежедневно, иногда по несколько раз, по многу часов проводит в кремлёвском кабинете Сталина. Именно в эти дни принято решение обрушить репрессии на зиновьевцев, тогда же возникает мысль о том, что именно Жданов сможет заменить покойного Кирова.

11 декабря наш герой снова уезжает в Ленинград, уже надолго. 15 декабря 1934 года открывается объединённый пленум Ленинградского обкома и горкома ВКП(б), где Жданов выступает с докладом. Формально это отчёт о прошедшем в ноябре пленуме ЦК партии, фактически — речь нового главы города и области. В докладе Жданов вполне однозначно связывает бывших лидеров оппозиции с убийством Кирова. Как пишет очевидец, «атмосфера на пленуме была более чем напряжённой, в зале гробовое молчание — ни шёпота, ни шороха, и слышны только голоса выступающих товарищей»{194}.

Сам же Жданов по поводу своего нового назначения на пленуме выскажется так: «Я должен заявить здесь о том, что то доверие, которое ЦК партии и Ленинградская организация мне оказали… постараюсь оправдать и приложу все силы, чтобы с вашей поддержкой хоть на некоторую часть заменить покойного товарища Кирова, ибо заменить его совсем я не могу, товарищи»{195}.

С этого дня и на долгих десять лет наш герой, оставаясь в должности секретаря ЦК, становится первым секретарём Ленинградского обкома и горкома ВКП(б), главой второго мегаполиса СССР.


Глава 12. «СУМБУР ВМЕСТО МУЗЫКИ»

Ленинград в те годы во многом превосходил Москву как научный и промышленный центр. Не только для петербуржцев-ленинградцев, но и для иных жителей России город на Неве всё ещё сохранял столичный статус.

Выбор Жданова в качестве нового главы Ленинграда был не случайным. Среди проверенных сторонников Сталина его кандидатура идеально подходила для руководства таким городом — Жданов после десяти лет работы в Нижегородском крае обладал и значительным политическим опытом, и навыками управления крупным промышленным центром.

В начале 1930-х годов Ленинградская область охватывала практически весь Северо-Запад России, включала территории нынешних Новгородской, Псковской, Мурманской и Вологодской областей.

Примечательно, что в те годы Ленинград всё ещё рассматривался высшим руководством и в качестве потенциальной столицы. Сын нашего героя Юрий, рассказывая о встрече на сталинской даче в августе 1934 года, вспоминал и такой момент в разговоре Сталина, Жданова и Кирова за пять месяцев до гибели последнего: «В 1918 году, — говорил Сталин, — в Москву правительство переехало под давлением внешних обстоятельств. Немцы угрожали Питеру. Но переезд правительства был временной мерой. Да и какая Москва столица! Ленинград — вот столица: революционная традиция и культура. Но дело это далёкого будущего. Сейчас не до этого. Тридцать вёрст до Сестрорецка…»{196}

Действительно, в революционной логике 1930-х годов «европейский» город с именем вождя первой социалистической революции, крупнейший научный, промышленный и культурный центр страны куда более подходил на роль столицы социализма. Но для этого надо было как минимум «советизировать» Прибалтику и Финляндию, чьи недружественные границы пролегали в опасной близости от Ленинграда, как максимум же — провести социалистические революции в Европе.

В ближайшие годы наш герой ещё немало поработает в данном направлении, но об этом — чуть позднее.

Пока же Жданов входил в курс дел города на Неве. Помимо партийных начальников и городских чиновников он лично познакомился и с обслуживающим персоналом Смольного. Ленинградские историки В.И. Демидов и В.А. Кутузов в 1989 году расспросили А.А. Страхову, официантку Смольного в 1930-е годы. Она пришла на работу в здание бывшего Института благородных девиц в 1931 году, ещё в штат обслуги Кирова, и общалась со Ждановым почти каждый день начиная с 1934 года. В.И. Демидов и В.А. Кутузов приводят слова Страховой о её первой встрече с нашим героем: «Когда меня Андрею Александровичу представляли, спросил, как водится, как зовут. — "Аня". — "А по отчеству?" — "Да зачем? Молодая я… Анна Александровна…" — "Вот так и будем — никаких Ань"… Ой, какой хороший, какой изумительный был дядька! — вырывается у Страховой. — Никогда никаких претензий! Чуток гречневой каши, щи кислые, которые варил ему дядя Коля, — верх всякого удовольствия!..»{197}

Дядя Коля — это Николай Щенников, персональный повар главы Ленинграда, доставшийся Жданову «по наследству» от Кирова. На этой высокой должности персональный повар был нужен не столько для разносолов, сколько для обеспечения безопасности высокого руководителя.

Надо заметить, что Жданов был очень волевым и жёстким руководителем, другие тогда и не выживали. Но вопреки распространённому в те годы «командному стилю» руководства, когда начальник с матерком гнул подчинённого в «бараний рог», Жданов проводил свою жёсткую политику совершенно иначе — вежливо, без брани, заменяя начальственный мат колкими шутками, которых его младшие коллеги боялись больше, чем любого крика. При этом, допуская и жёсткое психологическое давление, и подтрунивание по отношению к своим непосредственным подчинённым, каждый из которых сам был крупным начальником в государственной и партийной иерархии, Жданов был неизменно вежлив и предупредителен с рядовыми работниками и обслуживающим персоналом, обращаясь к ним, даже совсем молодым, всегда на «вы» и по имени-отчеству. Никакого «барства» и начальственного чванства по отношению к обычным людям Жданов не позволял ни себе, ни терпел его в других.

«Аристократические» замашки и подчёркивание неравенства вызывали у Жданова искреннее отвращение. Наш герой и люди его времени очень хорошо помнили старую, сословную, полуфеодальную Россию. Это сейчас былое дворянское высокомерие воспринимается как приправленная «хрустом французских булок» милая безобидная традиция. Тогда же у людей ещё очень прочно сидело в памяти, как горстка выродившихся «бар» в полном соответствии с законодательством империи считала остальной народ низшими существами с минимумом прав. Отсюда проистекало отвращение нашего героя ко всяческому «аристократизму» и «барству» во всех его проявлениях — от быта до культурной среды. Как-то рассердившись на родственницу, которая любила твердить: «Мы — аристократы духа», Жданов в сердцах сказал: «А я — плебей!»{198} Он искренне считал себя частью того самого plebs'a, «Народа» с большой буквы, в его классическом, ещё античном понимании.

Эта искренняя народность имела и другую, далёкую от гуманизма сторону. До февраля 1935 года по делам, связанным с убийством Кирова, шли аресты только среди бывших оппозиционеров внутри партии. Как докладывал в партийные органы города новый начальник Ленинградского управления НКВД Леонид Заковский, «с 1 декабря по 15 февраля 1935 года всего было арестовано по контрреволюционному троцкистско-зиновьевскому подполью — 843 человека»{199}. С конца февраля общее ужесточение внутриполитического режима затронуло уже совсем иные социальные слои. В бывшей столице Российской империи в течение марта 1935 года прошла операция НКВД по выселению «бывших», или, в терминологии тех лет, «контрреволюционного элемента» — в отдалённые районы СССР выслали свыше 11 тысяч человек, из них 67 бывших князей, 44 бывших графа, 106 бывших баронов, 208 бывших владельцев заводов, 370 некогда крупных помещиков, 383 бывших генерала и полковника царской и белой армий, 511 бывших жандармов.

10 марта 1935 года на совещании секретарей райкомов ВКП(б) пограничных районов секретари Ленинградского обкома партии Андрей Жданов и Михаил Чудов поставили новую задачу — проведение «зачистки» приграничных районов Ленинфадской области и Карелии от «контрреволюционного элемента». В тот же день Жданов проинформировал об этом решении лично Сталина, обосновав его вопросами «общей безопасности» на случай военного конфликта.

15 марта 1935 года постановлением ЦИКа за успехи и заслуги в деле руководства работой Горьковского края Жданов был награждён орденом Ленина, в то время высшей наградой СССР. Это была первая, но не последняя государственная награда в биографии нашего героя.

В тот же день Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило «Мероприятия по усилению охраны границ Ленинградской области и Карельской АССР», которые предусматривали выселение всего «неблагонадёжного элемента из пограничных районов Ленинградской области и Карельской АССР в районы Казахстана и Западной Сибири»{200}. Данное переселение осуществлялось в рамках общей подготовки границ государства к потенциальной мировой войне. Точно так же в 1937 года пройдёт переселение в Среднюю Азию корейцев, ранее проживавших в советском Приморье у границ тогда японской Кореи. Но «обеспечение» границ у Ленинграда было первой акцией такого рода. И не случайно с мая 1935 года Жданов стал членом военного совета Ленинградского военного округа.

Непосредственно Жданову поступали тысячи обращений и жалоб высылаемых. В отдельных случаях высылка отменялась. Так, 15 мая 1935 года по резолюции Жданова Ленинградское управление НКВД отменило высылку 76-летнего бывшего раввина Неймотина.

У нашего героя, как секретаря ЦК, оставался немалый круг обязанностей и в масштабах всей страны. 1 февраля 1935 года пленум ЦК ВКП(б), наконец, официально утвердил его кандидатом в члены политбюро. «Двойной» круг обязанностей Жданова породил специальное постановление политбюро от 20 апреля 1935 года: «Для облегчения работы Секретариата ЦК обязать т. Жданова из трёх десятидневок одну десятидневку проводить в Москве для работы в Секретариате ЦК»{201}.

Начатая после убийства Кирова «чистка» парторганизаций Ленинграда и области продолжилась уже в масштабах страны. 13 мая 1935 года всем региональным организациям партии была разослана директива ЦК ВКП(б) о проверке партийных документов и упорядочении дела учёта, хранения и выдачи партбилетов. Формальным поводом для проведения этой акции стал тот факт, что убийца Кирова Николаев проник в здание Ленинградского горкома по партийному билету.

ЦК принимает меры, чтобы «чистка» шла не формально, не механически. Чуть более чем через месяц, 23 июня 1935 года, выходит постановление ЦК «Об ошибках Саратовского крайкома ВКП(б)». В начале июля в Саратов направили товарища Жданова. Тот факт, что его доклад, прочитанный на пленуме Саратовского крайкома ВКП(б) 5 июля 1935 года, был не только напечатан в «Правде», но и издан отдельной брошюрой буквально через неделю, свидетельствует о важности для центральной власти ждановских пояснений к партийной чистке. Кстати, покидая Саратов, Жданов оставил там «своего» человека — нового редактора местной партийной газеты В. Касперского.

Брошюра Жданова — его первая общесоюзная публикация не в газете, а отдельным изданием — называлась «Уроки политических ошибок Саратовского крайкома». Она начиналась с раздела «Грубое нарушение партийной дисциплины». Было вскрыто два «грубых нарушения», и оба были связаны с нарушением директивы ЦК от 13 мая 1935 года. Первое из них — постановление крайкома, оставлявшее право принятия окончательного решения об исключении членов партии за крайкомом, в то время как ЦК оставлял эту прерогативу за первичной парторганизацией. Вторая ошибка была связана с самовольным сокращением сроков проверки с двух месяцев, установленных ЦК, до одного. Жданов специально обратил внимание на то, что крайком «недооценил значение директивы ЦК и значение всей этой работы, приравняв её к очередной кампании». «Двухмесячный срок был дан для того, — объяснял наш герой, — чтобы обеспечить надлежащее качество работы по проверке партийных документов, чтобы эту работу не пришлось переделывать, чтобы она была проделана тщательно»{202}.

Была и другая, неявная причина для критики — чрезмерное усиление местных руководителей в ходе «партчисток». В лице Саратовского крайкома выносилось предупреждение всем местным руководителям, сосредоточившим в своих руках больше власти, чем это было позволено свыше.

В Ленинградской парторганизации за два отведённых директивой ЦК месяца было «вычищено» 7274 человека, о чём сообщил Жданов на собрании городского партактива. Хотя среди исключённых было немало зиновьевцев, основной целью чистки было исключение формальных, пассивных членов партии.

«Политическая активность», по Жданову, являлась важнейшим Качеством коммуниста. Это требование было выдвинуто им 29 марта 1935 года, когда пленум Ленинградского горкома принял постановление «О задачах партийно-организационной и политико-воспитательной работы». В «Ленинградской правде» в преамбуле к постановлению говорилось: «Это постановление является документом первостепенной политической важности для нашей партийной организации. Оно даёт нам в руки развёрнутую программу работы Ленинградской партийной организации»{203}. На следующий день полный текст постановления был напечатан в «Правде», а затем разъяснения к нему появились в «Спутнике агитатора», журнале ЦК ВКП(б), который три раза в месяц издавался для партийного и комсомольского актива, партийных агитаторов и пропагандистов.

Так ленинградские инициативы Жданова становились программой не только ленинградской, но и всех партийных организаций СССР. Важнейшей задачей партийно-организационной работы в опубликованном документе было названо «налаживание воспитательной работы с каждым отдельным коммунистом» путём повышения идейного и культурного уровня, чёткого распределения обязанностей для более активной работы, сочетания помощи и строгой проверки. Рядовой коммунист, по Жданову, — это своеобразный «агент влияния» в среде беспартийных, а личный пример каждого члена партии — одно из самых эффективных средств пропаганды и рычагов для реализации нужных правительству мероприятий, будь то движение ударников или выполнение планов.

К середине 1930-х годов былая борьба за лидерство в партии сменилась не менее упорной борьбой сталинской группировки по созданию партийного аппарата и настройке его бесперебойного функционирования. Именно этим и занимался секретарь ЦК Жданов.

Партия в виде трёх миллионов сплочённых, чётко организованных, решительных и образованных, авторитетных личностей должна была стать основным инструментом превращения всё ещё малограмотной и отсталой страны в нечто совсем другое — новое, ещё невиданное общество и передовую сверхдержаву планеты. Но строить партию приходилось столь же безжалостными методами из имевшегося под рукой далеко не блестящего материала.

В начале 1936 года Отдел агитации и пропаганды ЦК провёл проверку состояния «низовой пропаганды» — пропагандистской работы на местах, в колхозах и производственных партячейках. Большой проблемой было значительное количество неграмотных не только среди населения, но и среди рядовых членов партии. При такой неграмотности в большинстве сельских районов (а страна всё ещё оставалась крестьянской), где отсутствовало даже радио, любые новости и политические установки доносились до членов партии и остального населения специальными «чтецами», которые зачитывали газеты на собраниях и сходах. Но подготовленных членов партии для этого повсеместно не хватало, многие были неспособны воспринимать и тем более разъяснять другим сложные тексты, отвлечённые философские и политические понятия.

При этом все более или менее грамотные и толковые члены партии тащили неподъёмный груз текущей хозяйственной работы — темпы индустриализации и коллективизации не снижались.

Обличители того времени не хотят понимать, что страна и народ тогда были совсем другими — даже между населением 1930-х годов и населением СССР, например, 1960—1980-х годов лежит пропасть в уровне развития и жизни, стереотипах поведения.

В этих условиях Андрей Жданов нёс свой тяжёлый груз, не оставаясь в стороне от «культурного фронта». После успешной организации Союза советских писателей Сталин лично следит за тем, чтобы Жданов входил в состав партийных комиссий культурно-идеологического характера. Так, в текст постановления Политбюро ЦК ВКП(б) от 29 января 1935 года «О реорганизации комиссии по наблюдению за деятельностью государственных театров» вождь партии собственноручно вписывает фамилию нашего героя.

15 декабря 1935 года постановлением политбюро он, наряду со старыми руководителями большевиков, включён во Всесоюзный Пушкинский комитет по подготовке празднования столетнего юбилея со дня смерти поэта. Подготовленный Ждановым документ на государственном уровне закрепит за А.С. Пушкиным титул «великого русского поэта, создателя литературного русского языка и родоначальника русской литературы», «обогатившего человечество бессмертными произведениями художественного слова».

Отныне Андрей Александрович до самой смерти будет исполнять роль главного сталинского «надзирателя за искусством». Надзор этот сочетал в себе вполне содержательную художественную критику с жесткими административными рычагами. В жизни страны и истории искусства этот ждановский надзор особенно выпукло проявился в 1936 году, когда под удар критики почти одновременно попали два таких разных творческих деятеля, как композитор Дмитрий Шостакович и поэт Демьян Бедный.

28 января 1936 года в «Правде» появилась статья «Сумбур вместо музыки», ознаменовавшая собой начало борьбы с так называемым формализмом в искусстве. Несмотря на то что высокой критике подверглась опера Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда», сразу стало ясно, что борьба с формализмом касается всех видов искусства. Только московские писатели собирались на заседания по вопросу о формализме семь раз.

Поводом к статье послужило посещение Сталиным, Молотовым, Ждановым и Микояном филиала Большого театра, где шла новая опера Шостаковича. Опера вождям не понравилась, и не столько по соображениям их личного вкуса (хотя и это присутствовало), но, как увидим, по вполне практическим, даже — как это ни покажется на первый взгляд странным — политическим соображениям.

Многие современники и позднейшие исследователи приписывали авторство нашумевшей статьи в «Правде» самому Жданову, которого уже воспринимали как человека, определяющего идеологическую политику в области искусства. Это не совсем так — наш герой был лишь «куратором» мероприятия. Непосредственно статью «Сумбур вместо музыки» писал его старый знакомый по совместной организации пропаганды на Горьковском автомобильном заводе, опытный журналист и критик, постоянный автор «Правды» Давид Заславский[4].

Текст этой статьи в центральном печатном органе правящей партии заслуживает цитирования: «На сцене пение заменено криком. Если композитору случается попасть на дорожку простой и понятной мелодии, то он немедленно, словно испугавшись такой беды, бросается в дебри музыкального сумбура, местами превращающегося в какофонию… Это всё не от бездарности композитора, не от его неумения в музыке выразить простые и сильные чувства. Это музыка, умышленно сделанная "шиворот-навыворот", — так, чтобы ничего не напоминало классическую оперную музыку, ничего не было общего с симфоническими звучаниями, с простой, общедоступной музыкальной речью. Это музыка, которая построена по тому же принципу отрицания оперы, по какому левацкое искусство вообще отрицает в театре простоту, реализм, понятность образа, естественное звучание слова…»

При этом к личности самого Шостаковича статья была вполне лояльна: «Молодой композитор вместо деловой и серьёзной критики, которая могла бы помочь ему в дальнейшей работе, выслушивает только восторженные комплименты». Основное остриё критики было направлено на «формалистические потуги» и «эстетов-формалистов».

«Правда» назвала оперу левацким сумбуром вместо естественной, человеческой музыки. «Способность хорошей музыки захватывать массы приносится в жертву мелкобуржуазным формалистическим потугам, претензиям создать оригинальность приёмами дешёвых оригинальничаний. Это игра в заумные вещи, которая может кончиться очень плохо».

Для подкованного в политике современника вывод не нуждался в комментариях: «Композитор, видимо, не поставил перед собой задачи прислушаться к тому, чего ждёт, чего ищет в музыке советская аудитория. Он словно нарочно зашифровал свою музыку, перепутал все звучания в ней так, чтобы дошла его музыка только до потерявших здоровый вкус эстетов-формалистов. Он прошёл мимо требований советской культуры изгнать грубость и дикость из всех углов советского быта»{204}.

Как писал «эстет-формалист» уже другой — позднесоветской — эпохи Иосиф Бродский, «взгляд, конечно, очень варварский, но верный».

В те годы всё было подчинено одной понятной цели — цели догоняющего развития. И для полуграмотной, отсталой страны, изо всех сил рвущейся вперёд, нужна была и «общая» для всех культура, одновременно и доступная народному большинству, и в то же время поднимающая народ на новую ступень развития и интеллекта. Понятно, что многим «творцам» и всей кормящейся вокруг них околокультурной «мафии» эти мобилизационные требования не очень-то нравились.

Вот и сам Дмитрий Шостакович, сохраняя внешнюю лояльность и даже подобострастие, внутри морщился — ему вполне искренне хотелось получать государственное финансирование, а потом и сталинские премии, и спокойно восседать при этом в своей индивидуальной башне из слоновой кости, занимаясь творчеством, далеко «продвинутым» за пределы наскучившей и уже пройденной «классики», лишь изредка бросая вниз «популярщину» благодарным массам.

Борьба с формализмом лишь стартовала рецензией Заславского. Вслед за ней последовала целая серия статей и иных публикаций в центральных СМИ. Заметная часть творческой интеллигенции, подчинившись внешнему давлению, так и не приняла и не поняла этой критики — ни тогда, ни сейчас.

Жданову ещё придётся возвращаться к этому вопросу сразу после Великой Отечественной войны, вновь цитируя композиторам статью «Сумбур вместо музыки»: «Статья эта появилась по указанию ЦК и выражала мнение ЦК…»{205}

Посвященный борьбе с формализмом 1936 год в истории советской культуры завершился ещё одним показательным мероприятием. Ещё в начале года на страницах «Правды» были опубликованы ранее предназначенные для узкого круга тезисы Сталина, Кирова и Жданова «Замечания по поводу конспекта учебника по истории СССР» и «Замечания о конспекте учебника новой истории». Но эта явная смена идеологического вектора в истории отнюдь не сразу была воспринята и оценена творцами искусства. Понадобилось жёсткое постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 14 ноября 1936 года по пьесе Демьяна Бедного «Богатыри». Андрей Жданов принял в его подготовке активное участие. «Пролетарского поэта» сурово «поправили»: его либретто к опере «Богатыри», где по сцене бегают придурковатые и анекдотичные русские и ёрничают над Крещением Руси, назвали «чуждым советскому искусству». Было отмечено, что данное произведение «огульно чернит богатырей русского былинного эпоса, в то время как главнейшие из богатырей являются в народном представлении носителями героических черт русского народа», «даёт антиисторическое и издевательское изображение Крещения Руси, являвшегося в действительности положительным этапом в истории русского народа»{206}.

В середине 1930-х годов именно Андрей Жданов занимался реализацией такого подхода к русской истории. Он развил и конкретизировал на практике некоторые идеи из обсуждавшихся троицей на сталинской даче. В частности, «реабилитировал» отдельные моменты истории Русской православной церкви — её историческую роль в культурном развитии страны.

В этой новой идеологической доктрине 1930-х годов марксизм не противоречил патриотизму и национальному чувству, а, наоборот, органически с ним сочетался. Революция становилась не отрицанием, а важнейшим этапом продолжения национальной истории, мотором национального развития. Новое государство — Советский Союз — становился продолжателем не только революционных, но и лучших государственных традиций. При этом подходе первая в мире социалистическая революция естественным образом ставила русскую цивилизацию впереди всего остального мира. Не случайно в некоторых современных западных исследованиях по идеологии СССР сталинского периода эта доктрина Сталина и Жданова именуется «национал-большевизмом».

На протяжении 1930-х годов Жданов, помимо множества иных задач, продолжил и кропотливую работу с проектами учебников истории. Ещё 26 января 1936 года он был назначен председателем комиссии ЦК ВКП(б) и СНК СССР по пересмотру прежних учебников и разработке новых.

В 1937 году было рассмотрено более четырёх десятков проектов учебников истории. Любопытно взглянуть на некоторые детали из рекомендаций, направленных Ждановым авторам. Наш герой рекомендует добавить в учебник отечественной истории следующие сюжеты:

«10) вставить вопрос о Византии; 11) лучше объяснить культурную роль христианства; 12) дать о прогрессивном значении централизации государственной власти; 13) уточнить вопрос о 1612 годе и интервентах… 14) ввести Святослава "иду на вы"; 15) подробнее дать о немецких рыцарях, использовав для этого хронологию Маркса о Ледовом побоище, Александре Невском и т. д.; 16) средневековье Зап. Европы не включать; 17) усилить историю отдельных народов; 18) убрать схематизм отдельных уроков; 18) исправить о Хмельницком; 20) то же и о Грузии; 21) реакционность стрелецкого мятежа…»{207}

Именно Жданов сформулировал советское обоснование территориальной экспансии России. Присоединение таких значимых национальных окраин, как Украина или Грузия, трактовались им так — «не абсолютное благо, но из двух зол это было наименьшее»{208}. По мысли Жданова, данные народы в те исторические периоды под давлением могущественных и агрессивных соседей не могли существовать самостоятельно, а подчинение русской монархии было для них в религиозном и национальном плане более благоприятной альтернативой, нежели господство таких же феодальных, но более чуждых государств — Польши, Османской империи или Персии.

Из массы проектов был выбран учебник, созданный группой московских историков, как молодых марксистов, так и учёных старой дореволюционной школы, во главе с А.В. Шестаковым. Этот учебник бегло просмотрел Сталин и тщательно изучил наш герой. Примечательно, что замечания вождя заключались в основном в радикальном сокращении материалов о себе самом, их он решительно перечеркнул зелёным карандашом. А вот глава «исторической» комиссии Жданов чуть ли не к каждой странице учебника добавил лист бумаги со своими замечаниями. Одни из них состояли всего из одного-двух слов, которые требовалось вставить в текст, другие распространялись на всю страницу и, более того, представляли собой значительные фрагменты.

Примечательно, что, помимо всего прочего, Жданов лично написал для нового школьного учебника характеристику первобытно-общинного строя. Вместо нескольких малоинформативных фраз, которыми авторы учебника обрисовывали этот период, Жданов предложил развёрнутое описание основных порядков, свойственных заре человеческой истории:

«В одиночку было невозможно охотиться на крупных зверей, ловить рыбу сетями, вырубать лес для пашни. Поэтому в старину родственники не расходились, а жили все вместе и образовали род иногда в несколько сотен человек. Всё у них было общее. Орудиями пользовались сообща. На охоту и рыбную ловлю ходили вместе, землю обрабатывали общими усилиями. Добычу и урожай делили между собою. Скот был общий. Работами руководили выборные старейшины. Общие дела решались на собраниях всего рода. Род защищал своих. Если чужой убивал человека, то родственники мстили за убитого»{209}.

Это описание не было простой лирикой — первобытно-общинный строй с его коллективизмом, общей собственностью, выборностью вождей и прямой демократией рассматривался как доказательство возможности построения коммунистического общества. Коллективистские черты, органически присущие людям прошлого, должны были возродиться на новом витке развития, уже без негативных пережитков и на гораздо более высокой экономической базе. Так развёрнутое Ждановым определение далёкого прошлого превращалось в воспитательный и политический аргумент.

Характерным образом поправил Жданов и фразу авторов учебника «славяне — предки русского народа». Он вписал иное: «Впоследствии славяне, жившие в Восточной Европе, образовали три больших народа — русских, украинцев, белорусов»{210} —подчеркнув тем самым генетическое единство, которое укрепляло современное Жданову политическое объединение братских народов в границах СССР.

Естественно, все «предложения» нашего героя были дисциплинированно учтены авторами-историками. Итогом кураторства Жданова стало появление новых учебников по истории для средней школы. Уже современный историк А.М. Дубровский, специально изучавший эту деятельность нашего героя, так сформулировал свои выводы, с которыми сложно не согласиться:

«Работа Жданова была действительно значительной. По сути дела Жданов был не только неофициальным редактором, чьё имя не было указано на титульном листе учебника, а одним из авторов этой книги. Он вторгался в наиболее острые в политическом отношении исторические темы, дал ряд ответственных формулировок таких идей, которые должны были обеспечивать важное воспитательное воздействие на читателя. Во фрагментах текстов, принадлежавших перу Жданова, содержались определения значения исторических событий (введения христианства, создания сильного централизованного государства и пр.), их объяснение (причины поражения крестьянских войн, Парижской коммуны), характеристики… Он аккумулировал всё то, что работало на новый курс партии в области исторического образования. Ждановские "установки" и "приказные аргументы" на долгие годы определили идейное содержание отечественной исторической науки, а на школьное преподавание истории воздействуют и до сих пор»{211}.

Венцом же всей «исторической деятельности» Жданова стала его фраза в одном из рабочих документов, закрывшая в советской эпохе период национального нигилизма: «Собирание Руси — важнейший исторический фактор»{212}.

Интересный случай вспоминал Юрий Андреевич Жданов: «Отцу посчастливилось сыграть важную роль в истории нашей музыки. Однажды в далёкие 30-е годы я обнаружил среди его бумаг брошюру Главреперткома, в которой были перечислены музыкальные произведения, запрещённые к исполнению. На первой странице значилось: Опера "Жизнь за Царя". Дальше шли две забытые мной оперетты, а потом — множество романсов.

Я показал это отцу. Он ахнул. Раньше, видно, руки не доходили, а теперь он взялся за важное дело: вернуть русскому народу его жемчужину»{213}.

Ахнул товарищ Жданов ещё и потому, что отрывки из знаменитой оперы Глинки сам когда-то исполнял на музыкальных уроках, которые давала ему мать. А теперь его старенькая мама учила в Доме на набережной, в том числе исполнению Глинки, и своего внука, его сына. Знаменитую оперу вернули к новой жизни. Бывший приятель Николая Гумилёва и Александра Блока петербургский поэт-символист, а тогда — сотрудник «Известий» Сергей Городецкий вместе с ленинградским дирижёром Самуилом Самосудом обновили либретто, сделав его «немонархическим». Попутно опере вернули её изначальное авторское название — «Иван Сусанин». Ленинградец Самосуд по протекции Жданова стал руководителем московского Большого театра, где и поставил оперу Глинки в 1939 году, за что накануне войны один из первых получил свежеучреждённую Сталинскую премию. Режиссёр оперы Борис Мордвинов, правда, Сталинской премии не получил — он к тому времени получил от Особого совещания три года лагерей за интимную связь с женой маршала Кулика, которую органы НКВД не без оснований подозревали в шпионской деятельности…

Позднее Жданов рассказал сыну, что сцена появления в финале оперы Минина и Пожарского верхом на лошадях была создана по инициативе Сталина. Руководители национально-освободительной борьбы появлялись под хор «Славься»:

Славься, славься, ты Русь моя,

Славься, ты Русская наша земля.

Да будет во веки веков сильна

Любимая наша родная страна.

Воспитанный в традициях русской классики, Жданов, по словам его сына, «отстаивал эти традиции, полагая, что через них будет осуществляться постепенный рост эстетической культуры народа»{214}.

По утрам товарищ Жданов будил жену Зинаиду, напевая мотив из песни на музыку Шостаковича к кинофильму «Встречный», вышедшему в 1932 году:

Нас утро встречает прохладой,

Нас ветром встречает река.

Кудрявая, что ж ты не рада

Весёлому пенью гудка?

За Нарвскою заставою

В громах, в огнях,

Страна встаёт со славою

На встречу дня.


Глава 13. «ЗА НАРВСКОЮ ЗАСТАВОЮ»

Ситуация за Нарвской заставой не была для Жданова только поэтической метафорой. Секретарь ЦК, первый секретарь Ленинградского обкома и горкома занимался вплотную жизнью и хозяйством города на Неве.

Перед революцией население столицы империи превышало два миллиона человек. Годы Гражданской войны больнее всего ударили по крупнейшему мегаполису России, и он уступил первенство по численности Москве. Индустриализация повлекла взрывной рост городского населения: к 1935 году, когда наш герой возглавил Ленинград, население города приблизилось к трём миллионам.

Городское хозяйство не успевало за стремительным ростом населения. Город оставался перенаселённым, с массой инфраструктурных и социальных проблем. Над Ленинградом нависали природные и политические угрозы — город жил при постоянном риске наводнения и находился в непосредственной близости от финской границы.

Новому первому секретарю Ленинградского горкома и обкома пришлось решать все эти вопросы зачастую самым кардинальным образом. Едва войдя в курс городских дел, он уже в начале августа 1935 года утверждает в ЦК и Совнаркоме Основные установки к Генеральному плану развития Ленинграда.

26 августа 1935 года на объединённом пленуме Ленинградского горкома ВКП(б) и Ленсовета Жданов докладывает: «Нам нужно тянуть наш город на юг, восток и юго-восток. Мы должны, как говорил товарищ Сталин, совершить эту задачу в минимальный исторический срок и вывести Ленинград из затопляемых мест. Развитие города должно пойти вверх по Неве, с выходом на незатопляемые места, по следующим основным магистралям — правый и левый берег Невы, Лужское шоссе, Московское шоссе…»{215}

В тот же день пленум принял постановление «О плане развития города Ленинграда». К ноябрю 1935 года свыше пятисот архитекторов, инженеров, энергетиков и других специалистов, объединённых в 22 подкомиссии, разработали окончательный план десятилетнего развития города.

Жданов весьма пафосно и в духе времени высказался по этому поводу: «План развития Ленинграда — это материальное овеществление, выражение установки товарища Сталина, линии нашей партии на всестороннее удовлетворение запросов и нужд трудящихся масс, ибо самым ценным капиталом у нас, как указал товарищ Сталин, являются люди, кадры. Труд человека — основа нашего строя»{216}. Слова в общем правильные, но в суровой реальности «всестороннее удовлетворение запросов и нужд» ограничивалось чудовищной бедностью страны и необходимостью направлять львиную долю средств на обеспечение выживания и безопасности.

Ленинград предполагалось развивать на юг по Пулковскому меридиану, вдоль Московского шоссе (ныне Московский проспект). В этом районе новым городским массивам не угрожали бы ни невские наводнения, ни обстрел дальнобойной артиллерии с финской территории в случае военных конфликтов. План развития с переносом основной застройки на незатопляемые территории позволял отказаться и от строительства дорогостоящей дамбы.

Десятилетний план также предусматривал сохранение исторического центра города, откуда предполагалось переселить в новые кварталы часть населения, плотно стиснутого в коммуналках, и вывести за черту города «пожароопасные и вредные в санитарно-гигиеническом отношении предприятия». Петергоф, Ораниенбаум и Детское (Царское) Село превращались в места отдыха горожан.

За десять лет планировалось построить девять миллионов квадратных метров нового жилья (при имевшихся на тот момент шестнадцати миллионах), территория города увеличивалась в два раза. Строительство на новых землях с относительно сухим, здоровым микроклиматом начиналось целыми кварталами в трёх южных районах — Московском, Кировском, Володарском. Больше половины территории отводилось под зелёные насаждения. Низменные, заболоченные участки переделывались в парки. Сразу создавалась необходимая инфраструктура — строились магазины, школы, детские сады.

План предполагал строительство новых мостов, новых гранитных набережных Невы и сплошное асфальтирование улиц к 1945 году.

Помимо развития городского трамвая и увеличения количества автобусов создавался совершенно новый для тех лет вид транспорта — троллейбусный. Первая троллейбусная линия в Ленинграде будет запущена в эксплуатацию в октябре 1936 года. Главной магистралью становилось Московское шоссе — 17 километров от Сенной площади до Пулкова, — задуманное в едином архитектурном стиле.

За три года по плану должно было в 1,5 раза увеличиться количество телефонных номеров. В 1935 году их было всего 73 тысячи, почти в десять раз больше, чем в Киеве, но в три раза меньше, чем в Париже. Однако тягаться с европейскими столицами было нелегко — в новом строительстве Ленинграду пришлось обходиться своими силами, ведь параллельно был принят и осуществлялся генеральный план развития Москвы, который поддерживался и финансировался центральными органами СССР. На два мегаполиса сил и средств уже не хватало.

Конец 1935 года Жданов встретил в Москве. Из дневника Марии Сванидзе мы знаем, что наш герой 26 декабря 1935 года присутствовал на вечеринке у вождя СССР в честь его дня рождения: «За ужином пели песни. Жданов прекрасно играл на гармонии, но она у него несколько раз портилась. Песни пели заздравные абхазские, украинские, старинные студенческие и просто шуточные… И. завёл граммофон и плясали русскую… мы танцевали фокстрот. Приглашали И., но он сказал, что после Надиной смерти он не танцует… За ужином он сказал, что "хозяйка требует рояль", мы поддержали. Конечно, Жданов играет и на рояле, И. любит музыку. Очень хорошо, если у него будет рояль. Настроение не падало до конца»{217}.

«И.» — это Иосиф Сталин. Заметим, что Мария Сванидзе, выступавшая тогда «хозяйкой» вечера, была профессиональной оперной певицей, поэтому её оценка музыкальных способностей Жданова заслуживает внимания.

Естественно, что, работая в Ленинграде, наш герой стал значительно реже встречаться со Сталиным — согласно журналу посещений, в его кремлёвском кабинете Жданов проводит в пять раз меньше времени, чем в предыдущем, 1934 году. Но их личные отношения не стали менее приятельскими — Жданов свой человек в ближнем кругу неформального общения вождя.

Несомненно, они обсуждают как общие моменты, так и детали текущей ситуации, включая планы развития города на Неве. Так, в начале 1936 года возникает идея создания административного центра обновлённого Ленинграда — Дома Советов. Официальное решение о постройке этого огромного дворца принимается 13 марта 1936 года.

В огромном здании планируют разместить все власти Ленинграда и области: обком и горком ВКП(б), руководство комсомола, Ленсовет и Леноблисполком, комиссии партийного и советского контроля, главные органы экономики — Ленплан и Облплан. Дом Советов должен расположиться в географическом центре нового Ленинграда, на новом Московском проспекте.

Закрытый конкурс на проект Дома Советов среди десяти лучших архитекторов Ленинграда объявили в июле 1936 года. Первое место занял архитектор с уже «неполиткорректной» фамилией Троцкий. Ной Абрамович был известным и признанным в мире ленинградским архитектором-конструктивистом, автором многих зданий, памятников и архитектурных комплексов в разных городах страны. Как раз в 1936-м ему исполнилось 40 лет. К своему юбилею Ной Троцкий был избран почётным членом-корреспондентом Королевского института британских инженеров.

Так, изящной шуткой истории Троцкому удалось создать один из самых впечатляющих памятников монументальной архитектуры эпохи Сталина. Архитектор Троцкий скончается в разгар строительства в 1940 году, в один год с политиком Троцким.

Строительство Дома Советов велось Ленинградской строительной конторой НКВД. Комплекс создавался в духе так называемого сталинского ампира. Однако сразу же сказалась нехватка средств — Ленинград, в отличие от Москвы, строился своими силами, пришлось жёстко экономить и упрощать амбициозный проект.

Ленинградский Дом Советов стал крупнейшим в то время общественным зданием в стране. В комплексе располагались большой зал собраний на три тысячи человек и пять залов для заседаний поменьше, 579 рабочих комнат. Перед дворцом новой власти предполагалась площадь для парадов с гранитными трибунами на восемь тысяч мест. По бокам от них должны были возвышаться Дом Красной армии и флота, Дворец молодёжи и театр. Дом Советов с примыкающим архитектурным ансамблем и площадью должен был располагаться на пространстве, почти в два раза превышающем размеры Дворцовой площади императорского Санкт-Петербурга.

Разобравшись с проектами главного здания нового Ленинграда, товарищ Жданов в сентябре 1936 года отправился в отпуск на юг, в Сочи. Часть времени он уже привычно провёл в гостях на даче Сталина. В один из сентябрьских вечеров дачу посетила троица самых тогда прославленных в СССР лётчиков. Валерий Чкалов, Георгий Байдуков и Александр Беляков совсем недавно, в июле 1936 года, совершили рекордный беспосадочный перелёт из Москвы к устью Амура. Теперь они планировали новый сталинский маршрут — из Москвы через Северный полюс в США. Вполне светский вечер — лётчики приехали на сталинскую дачу с жёнами — прошёл в разговорах на авиационную тему. Но как позже рассказывал своим товарищам-лётчикам сам Чкалов, авиаторов и их жён поразили не весьма обширные познания вождя СССР и его ближайшего соратника в данной сфере, а их неожиданные увлечения. Прервав разговоры об авиации, Сталин с энтузиазмом показывал гостям свой сад, во всех тонкостях рассказывая о выращенных им лимонах, эвкалиптах и розах.

Удивил лётчиков и Жданов — дальние авиаперелёты, особенно северные, были тесно связаны с прогнозами погоды, метеорологией, и в ходе обсуждений прошлых и будущих полётов наш герой блеснул неожиданными для собеседников познаниями в этой специфической области. Удивлённым лётчикам Жданов пояснил, что с юности увлекается именно метеорологией. Валерий Чкалов вскоре расскажет о столь необычном дачном вечере своему другу, тоже прославленному лётчику, шестому Герою Советского Союза Михаилу Водопьянову, который и опишет подробности того дачного вечера{218}.

Однако далеко не все беседы «под дубом Мамврийским» были увлекательными и приятными. 25 сентября 1936 года с той самой дачи за подписью Сталина и Жданова в политбюро была отправлена печально известная телеграмма: «Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение т. Ежова на пост наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздал в этом деле на 4 года. Об этом говорят все партработники и большинство областных представителей НКВД»{219}.

Уже на следующий день Лазарь Каганович оформил требования Сталина и Жданова в качестве решения политбюро: Генрих Ягода был снят, а Николай Ежов назначен новым наркомом внутренних дел СССР. Одновременно было принято постановление политбюро о снятии бывшего главы правительства Рыкова с поста наркома связи СССР и назначении на его место Ягоды. Все трое фигурантов постановлений в ближайшие три года будут расстреляны. Как и тысячи других высокопоставленных партийных чиновников. Именно с этой телеграммы Сталина и Жданова принято вести отсчёт «большой чистки» 1937 года.

Существуют разные оценки роли и позиции нашего героя в период Большого террора. Накануне своего полного краха выродившаяся компартия стараниями «архитектора перестройки» А.Н. Яковлева приняла даже специальное постановление ЦК КПСС по Жданову: «Установлено, что А.А. Жданов был одним из организаторов массовых репрессий 30—40-х годов в отношении ни в чём не повинных советских граждан. Он несёт ответственность за допущенные в тот период преступные действия, нарушения социалистической законности»{220}.

Интересно, что в то же самое время, даже чуть раньше, в западной печати появились противоположные оценки. Профессор Калифорнийского университета Дж. А. Гетти в своей работе 1985 года «The Soviet Communist Party Reconsidered, 1933—1938» (New York, 1985) и более поздних исследованиях 1990-х годов одним из первых отошёл от привычной оценки репрессий 1930-х годов как сугубо сталинского террора, направленного на абсолютно невинных жертв в целях исключительно укрепления личной диктатуры. Действительные процессы были намного более сложными и неоднозначными. Гетти обратил внимание на социальные факторы «политики террора» — неспособность власти контролировать свой собственный аппарат, противостояние центральных лидеров и многочисленного советского чиновничества, попытки центральной власти использовать народную неприязнь к чиновникам низшего и среднего звена и т. п.

При этом политика Центра также не была единой и монолитной. Именно Жданов, по мнению Гетти, пытался провести реформы в партии для того, чтобы искоренить болезни низового аппарата сравнительно мирными, не террористическими средствами. Противником Жданова в этих начинаниях, считает Гетти, был Ежов, который предпочитал репрессивные меры. Сталин, в конце концов, принял сторону Ежова.

Представляется, что и мнение Гетти страдает некоторым упрощением, но оно куда ближе к реальности, чем типовое представление о репрессиях как о коварном замысле Сталина и компании. Природа социальных явлений, именуемых ныне шаблонно «массовые репрессии», сложна и неоднозначна. Тут переплелись самые разные причины и поводы: борьба за власть в верхах правящей партии и борьба за тёплые места среди чиновничества, попытки сталинского руководства в условиях тотального дефицита квалифицированных кадров любыми мерами и экстренно построить эффективно действующую систему, реальные происки антисталинской оппозиции, борьба с коррупцией и искренняя шпиономания в условиях надвигающейся мировой войны, личные амбиции тысяч людей, общее ожесточение нравов в обществе и многое-многое другое.

Полноценный и всесторонний анализ этого явления в исторической науке, увы, отсутствует. Освещение вопроса репрессий в наши дни — яркий пример «политики, опрокинутой в прошлое».

Что же касается деятельности товарища Жданова в период «большой чистки», отметим, что наш герой явно не проявлял склонности к поиску всяческих «врагов», особенно в ближнем окружении, в подозрительности и злопамятности замечен не был. Его нижегородский период обошёлся без каких-либо громких разоблачений и процессов. Более того, члены сформированной им команды, оставшиеся после него у власти в Горьковском крае, в 1937 году обвинялись новым первым секретарём Юлием Кагановичем (братом Лазаря Кагановича) и в том, будто они «протаскивали теорию, что наша область не засорена врагами…»{221}.

В начале 1990-х годов управление ФСК по Санкт-Петербургу и области на запрос петербургских историков В.А. Кутузова и В.И. Демидова дало следующий ответ: «Каких-либо сведений о личных инициативах А.А. Жданова в политических преследованиях конкретных граждан, незаконных санкциях, его вмешательствах в оперативно-следственную, надзорную и судебную деятельность в архиве Управления не выявлено. В состав внесудебных органов на территории Ленинградской области в 1934—1944 годах А.А. Жданов не входил»{222}.

Жданову действительно удалось уклониться — и, похоже, сознательно — от почти обязательного для первого секретаря участия в Особой тройке, существовавшем в 1937—1938 годах на уровне областей внесудебном репрессивном органе. В состав Ленинградской тройки вместо первого секретаря Жданова входили вторые секретари обкома — сначала Пётр Смородин, потом Алексей Кузнецов. У нашего героя был удобный повод уклониться от участия в этом трибунале — по решению Политбюро ЦК ВКП(б) от 16 апреля 1937 года Жданов должен был работать в Москве не десять дней в месяц, как раньше, а один месяц из двух. Помимо секретаря комитета партии в тройку по должности входили начальник или замначальника местного управления НКВД и областной прокурор.

Показательный факт: все участники Ленинградской тройки — партсекретари Пётр Смородин и Алексей Кузнецов, руководители областного УНКВД Леонид Заковский (Генрих Штубис), Владимир Гарин (Иван Жебенёв), Михаил Литвин и ленинградский прокурор, «старый большевик» Борис Позерн (он же Степан Злобин) — будут расстреляны в разные годы или, как байкальский рыбак Литвин и сын священника Жебенёв, сами застрелятся, чтобы избежать ареста.

До конца жизни Андрей Александрович Жданов весьма осторожно и, скажем так, аккуратно относился к органам. Сохранились воспоминания, как во второй половине 1930-х годов всесильный член ЦК, первый секретарь горкома и обкома терпеливо дожидался в правительственной ложе ленинградского театра начальника областного управления НКВД Заковского — тот имел привычку опаздывать и без него спектакль не начинался…

Ряд исследователей считают, что знаменитая телеграмма Сталина и Жданова о смещении Ягоды и назначении Ежова была результатом именно общения Жданова с Заковским — последний входил в группировку чекистов, конкурирующую с Ягодой, и убедил нашего героя в необходимости смены наркома внутренних дел. Жданов довёл это мнение до Сталина.

Именно на период деятельности Заковского и Литвина приходится пик политических репрессий 1930-х годов в Ленинграде. В документах спецкомиссии Политбюро ЦК КПСС конца 1980-х годов, когда в разгар перестройки шло разоблачение сталинских репрессий, было указано общее количество репрессированных в Ленинграде в 1935—1940 годах — 68 088 человек. До сих пор эта цифра и этот источник остаются наиболее авторитетными и стыкуются с количественными оценками репрессий в целом. Озвученные же в 1990-е годы цифры репрессированных в сотни тысяч по Ленинградской области и десятки миллионов по стране остаются спекуляциями, ничего общего с действительностью не имеющими.

Реальные цифры репрессий и без того впечатляющи: почти шесть с половиной тысяч арестованных только за два месяца, с 1 июня по 1 августа 1938 года, «участников антисоветских, националистических, повстанческих, диверсионных и шпионских формирований, 68 тысяч репрессированных в Ленинграде за пять лет. Но большинство трёхмиллионного населения города репрессии не задевали. Террор был направлен в основном на заметную верхушку общества, в народе чувствовалось даже некоторое удовлетворение от преследований «начальников».

Тогда для подавляющего большинства граждан СССР 1937 год был не пиком сталинских репрессий, а годом столетия со дня смерти Пушкина. Год, когда страна буквально погрузилась в самый настоящий культ поэта, во многом — стараниями главы Ленинграда, влюблённого в русскую классическую культуру.

9 февраля 1937 года в Ленинграде на стрелке Васильевского острова, на площади, получившей название Пушкинская, состоялась закладка памятника поэту. В объявленном конкурсе победит Иван Шадр — известнейший советский скульптор, уроженец Шадринска. Хотя в таланте создателя потрясающих по выразительности скульптур «Булыжник — оружие пролетариата» или знаменитой «Девушки с веслом» сомневаться не приходится, вероятно, тут не обошлось без участия товарища Жданова, питавшего тёплые чувства к городу своей революционной молодости.

10 февраля 1937 года уже в Москве, в Большом театре, состоялось торжественное заседание, посвященное столетию со дня смерти Пушкина. В центре президиума под огромным изображением поэта располагались Ворошилов и Жданов, в правительственной ложе — вся остальная верхушка СССР во главе со Сталиным. Пожалуй, для тех лет — беспрецедентный случай такого внимания правящих верхов страны к событию в истории культуры.

На протяжении пресловутого 1937 года граждан СССР и жителей Ленинграда волновали и другие, более приземлённые вопросы. В силу самой человеческой природы жилищный вопрос для сотен тысяч ленинградцев был тогда уж точно более значимым и волнующим, чем судьбы арестованных в Крестах или Большом доме управления НКВД на Литейном проспекте. Кстати, это монументальное здание в стиле конструктивизма, как и Дом Советов, тоже проектировал Ной Троцкий. Именно в 1937 году товарищ Жданов, лично контролировавший ход строительных работ в Ленинграде, несмотря на многочисленные возражения этого известного архитектора, внёс поправки в генеральный план развития города — теперь все средства направлялись в первую очередь на строительство жилых зданий. Амбициозному Дому Советов пришлось подождать. Так, 1937 год стал для Ленинграда и годом репрессий, и годом Пушкина, и годом массового жилищного строительства.

В 1935—1940 годах в Ленинграде было построено 220 новых школ — это одно из самых значительных достижений в школьном строительстве за всю историю нашей страны. Количество школ в городе увеличилось почти в два раза. Каждая построенная школа являлась крупным учебным комплексом на сотни учеников.

В два раза за 1935—1940 годы увеличилось и количество яслей, активно создавались всевозможные детские учреждения. Когда в 1936 году рассматривался вопрос о размещении детских учреждений в Аничковом дворце, среди музейных работников возникли возражения. Жданов, выступая на одном из заседаний Ленгорсовета, отреагировал весьма жёстко: «Это же надо ещё посмотреть: для кого они защищают! Мы будем их по-другому использовать в целях нашего социалистического строительства!»{223} Намёк на антисоветские настроения старой интеллигенции не был столь уж беспочвенным. Экспонаты из Аничкова дворца передали в другие музеи города, и с февраля 1937 года в этом старейшем из зданий на Невском проспекте разместился Дворец пионеров. Стоит отметить, что в наше время кое-кто из записной питерской интеллигенции припомнил это решение как образец злых деяний товарища Жданова…

Нарастание волны политических преследований 1930-х годов совпало — и не случайно! — с масштабной государственной реформой, разработкой и принятием новой конституции, которая меняла не только структуру органов власти, но и сам характер постреволюционного государства. Наш герой изначально участвовал в подготовке этой реформы — с февраля 1935 года он вошёл в состав конституционной комиссии, где возглавил подкомиссию народного образования — сказались не только его работа над учебниками истории, но и курирование в ЦК общих вопросов образования. Именно Жданов завершил затянувшийся с революционных лет период разнообразных и не всегда продуманных экспериментов в школьной педагогике.

Но деятельность нашего героя по подготовке новой конституции не ограничивалась вопросами образования. Он стал одним из главных пропагандистов этого сталинского проекта, который пришлось с трудом и скрипом проталкивать через партийный аппарат. Сформировавшаяся к 1930-м годам после разгрома всех оппозиций правящая бюрократия, внешне лояльная Сталину и его курсу, де-факто обладала всей полнотой власти в регионах и на местах. Сложившаяся к тому времени система выборов в Советы и парторганизации разных уровней была многоступенчатой, с многочисленными ограничениями в праве голоса и изъянами, вроде голосования списком, открытого голосования или кооптации. На практике бюрократия хорошо освоила эту систему, умелыми манипуляциями сводя её к ритуальным формальностям. Новая конституция впервые в истории страны вводила всеобщее прямое и тайное голосование.

Для высшего руководства СССР такая передовая по форме демократия ничем не грозила — при всех сложностях ситуации внутри страны набравший силу «культ личности» позволял лично Сталину и ближнему кругу не опасаться исходов широкого народного голосования. Но всеобщие и прямые выборы на местах становились мощным средством давления на региональную и местную бюрократию.

Сталинская конституция стала одним из средств создания более эффективного государства. Ликвидируя любые классовые ограничения, она завершала и период раскола общества.

Заметим, что на единство общества работали и «культурные» мероприятия тех лет — не случайно конституционная реформа 1936 года по времени совпадает с кампанией против формализма в искусстве. Новая конституция отменяла раскол общества на субъекты и объекты «диктатуры пролетариата», а новая политика в области искусства боролась с раздвоением культуры на «элитарную» и «массовую». Наш герой принимает непосредственное участие в ключевых событиях этого процесса.

В ноябре—декабре 1936 года проходит VIII Чрезвычайный съезд Советов, который утверждает новую Конституцию СССР. Андрей Жданов выступает на съезде как один из основных докладчиков по вопросам нового Основного закона. Главная мысль была подана в обрамлении привычной риторики о «марксизме», «врагах народа» и «диктатуре пролетариата».

«Товарищ Сталин, — ссылается на высший авторитет Жданов, — совершенно правильно указал на то, что всеобщее избирательное право означает усиление всей нашей работы по агитации и организации масс, ибо если мы не хотим, чтобы в Советы прошли враги народа, если мы не хотим, чтобы в Советы прошли люди негодные, мы, диктатура пролетариата, трудящиеся массы нашей страны, имеем в руках все необходимые рычаги агитации и организации, чтобы предотвратить возможность появления в Советах врагов Конституции не административными мерами, а на основе агитации и организации масс. Это — свидетельство укрепления диктатуры пролетариата в нашей стране, которая имеет теперь возможность осуществить государственное руководство обществом мерами более гибкими, а следовательно, более сильными»{224}.

Как руководитель Ленинграда, товарищ Жданов не обошёл в выступлении и проблемы «своего» региона. Тем более что накануне съезда, 29 и 30 октября 1936 года, произошёл очередной конфликт на советско-финской границе — финская артиллерия обстреляла советскую территорию. Финляндия в те годы отнюдь не была мирным маленьким государством —она вполне сознательно и целенаправленно проводила антисоветскую политику, рассчитывая как на экономическую и внутриполитическую слабость СССР тех лет, так и на поддержку ведущих держав мира.

На съезде товарищ Жданов оценивал сложившуюся ситуацию в духе привычной советской риторики: «Под влиянием больших авантюристов разжигаются чувства вражды к СССР и делаются приготовления для того, чтобы предоставить территорию своих стран для агрессивных действий со стороны фашистских держав… Если фашизм осмелится искать военного счастья на северо-западных границах Советского Союза, то мы, поставив на службу обороны всю технику, которой располагает промышленность Ленинграда, нанесём ему под руководством железного полководца армии Страны Советов тов. Ворошилова такой удар, чтобы враг уже никогда не захотел Ленинграда»{225}.

Такое жёсткое предупреждение было воспринято в Финляндии и Эстонии как неприкрытое давление.

Через два месяца после принявшего новую конституцию съезда Советов, в феврале—марте 1937 года, проходит пленум ЦК ВКП(б), который ассоциируется в истории с одним из пиков репрессий. На пленуме первые секретари обкомов истерично клеймят «врагов народа», «двурушников», троцкистов, зиновьевцев, бухаринцев… На этом фоне доклад первого секретаря Ленинградского горкома и обкома выглядит диссонансом: Жданов указывает коллегам, увлекшимся обличением «врагов народа», на важность предстоящих выборов в Верховный Совет.

«Нам предстоят, очевидно, осенью или зимой этого года, — говорит Жданов, — перевыборы в Верховный Совет СССР и в Советы депутатов трудящихся сверху донизу по новой избирательной системе. Введение новой Конституции отбрасывает всякие ограничения, существовавшие до сих пор для так называемых лишенцев… Голосование будет тайным и по отдельным кандидатам, выдвигаемым по избирательным округам. Новая избирательная система… даст мощный толчок к улучшению работы советских органов, ликвидации бюрократических органов, ликвидации бюрократических недостатков и извращений в работе наших советских организаций. А эти недостатки, как вы знаете, очень существенны…»

Жданов изложил основные, с точки зрения высших лидеров СССР, недостатки: «…за последние 2—3 года выборы областных, краевых комитетов и ЦК нацкомпартий проводились лишь в тех организациях, которые образованы заново в связи с формированием областей», вместо выборов, даже по старой, многоступенчатой системе, давно уже утвердилась кооптация, представляющая собой «нарушение законных прав членов партии».

«Наши партийные органы должны быть готовы к избирательной борьбе…»{226} — подчеркнул Жданов.

Увы, в существовавшей в 1930-е годы реальности партийные руководители, да и общество в целом, оказались «готовы к избирательной борьбе» в привычной им форме разоблачения и уничтожения врагов. Партийная бюрократия на местах имела все основания опасаться новой избирательной системы — всеобщее прямое тайное голосование вполне могло «прокатить» начальников на выборах в Советы. Само собой, проигравших выборы партработников пришлось бы освобождать и от партийных должностей, «как утративших связь с массами». В тех условиях для очень многих это означало крах и карьеры, и всей жизни.

Выборы в Верховный Совет СССР первого созыва пройдут 12 декабря 1937 года. Поэтому весь год региональная партбюрократия будет готовиться к ним по-своему — путём зачистки всех возможных конкурентов. В условиях всеобщего ожесточения нравов, шпиономании, борьбы с реальной и мнимой оппозицией это вылилось в вакханалию политического террора, массовые доносы и аресты.

Местный террор усугублялся и действиями высшего руководства — Сталин стремился убрать ненадёжных или некомпетентных региональных партийных руководителей. Но и высшее руководство, раздираемое изнутри политическими и личными интересами, не было единым. На всё накладывались неизбежные ведомственные склоки и противоборство чиновничьих группировок в партии, органах НКВД, армии и промышленности.

Не забудем и реально существовавшую оппозицию, неприятие нового политического курса, проводимого группировкой Сталина. Серьёзные внутриполитические перемены совпали и с достаточно радикальной сменой внешнеполитического курса. Ожидание мировой революции, имевшее место в 1920-е годы, окончательно сменилось пониманием, что существование страны в капиталистическом окружении затягивается на длительный период. Вместе с ощущением приближающейся мировой войны всё это предопределило переход от открытой конфронтации с капиталистическим миром к поиску международного признания и заключению возможных альянсов с некоторыми капиталистическими державами. Заметим, что все эти перемены не могли вызвать одобрения убеждённых сторонников «мировой революции». Такая оппозиция сталинскому курсу не была единой и организованной, но главное, что она была реальной, а не существовала только в пропагандистских материалах о разоблачении очередных «врагов народа».

Сложные и разнообразные противоречия запутывались в один чудовищный узел, разрубали который с большой кровью. Именно поэтому 1937—1938 годы стали всплеском террора прежде всего внутри правящей партии.

Призывая партию в начале 1937 года к «избирательной борьбе», товарищ Жданов явно не предполагал, чем она обернётся уже в ближайшие месяцы. До конца года эмиссары Центра — Каганович, Ежов, Микоян, Маленков и другие — для «проверки деятельности местных парторганизаций, УНКВД и других государственных органов» метались почти по всей стране, от Белоруссии до Таджикистана, от Армении до Приморья, снимая старых чиновников и назначая новых. В условиях эскалации террора это был способ прямого управления страной, лихорадочная попытка очистить и наладить региональный аппарат. Учитывая приближавшиеся выборы по новой конституции, спешка диктовалась и опасениями, что в силу бюрократических тенденций партийный аппарат не готов к выборам. Учитывая недовольство значительной части граждан деятельностью бюрократии и трудностями индустриализации и коллективизации, выборами могли воспользоваться антисоветские или оппозиционные элементы.

На протяжении 1937 года в такие командировки выезжает и секретарь ЦК Жданов. На его совести «чистка» Оренбургской и Башкирской партийных организаций.

В конце сентября он приезжает в Оренбург. Сохранились тезисы и наброски мыслей Жданова в его записных книжках, составленные при подготовке к пленуму Оренбургского обкома. В них он квалифицирует ситуацию крайне показательной фразой: «Социальная база — бунт чиновников против партии»{227}. Похоже, именно так, вполне искренне и не без оснований им воспринималась вся ситуация середины 1930-х годов. Публично признавая лидерство Сталина, укоренившаяся партийная бюрократия не спешила расставаться с уже привычным самовластием на местах.

Проблему пытались разрешить не только физическим устранением «переродившихся» бюрократов. В той же записной книжке Жданова, в черновых конспектах для Оренбургского пленума под заголовком «Оргвыводы. Общие уроки» есть следующая откровенная фраза: «О личных авторитетах. Поскольку партия поддерживает. Если партия откажет от поддержки, мокрого места не останется». После этих слов в скобках и жирным шрифтом Андрей Александрович сделал для себя пометку: «Припугнуть как следует»{228}.

Судя по конспекту, большое внимание Жданов уделил и смежной теме, которую он назвал «О моральной чистоте и моральном разложении». В записях в нескольких местах встречаются фразы «барский характер», «о личном и общественном поведении», слово «быт». В материалах, собранных для Жданова под грифом «Не подлежит разглашению», содержится отчёт ревизионной комиссии о результатах проверки в Оренбургской области за 1936-й и первую половину 1937 года, в результате которой было выявлено, что общий ущерб, причинённый членами облисполкома, «определяется минимальною суммою 387 000 рублей». Отдельно подчёркивалось то, что эти лица и не думали скрывать своих материальных возможностей, устраивали шумные пьянки, раздавали деньги в качестве «чаевых» незнакомым людям, «как богатый дядюшка». «Барский характер» и «богатый дядюшка» — это определения Жданова, человека в быту скромного, которого такие уже распространённые симптомы партийных начальников искренне возмущали.

В материалах Жданова по Оренбургской области изложены и такие факты: председатель Оренбургского исполкома Васильев за счёт средств облздравотдела закупил в Азово-Черно-морском крае вина в бочках на сумму 49 тысяч рублей, затем вино разливалось в бутылки с этикеткой «Вино аптекоуправления» и реализовывалось через аптеки области. Эта «предпринимательская» деятельность чиновников приносила им неплохие дивиденды.

47-летний председатель Оренбургского облисполкома Константин Ефимович Васильев родился в крестьянской семье в Тверской губернии, воевал в Первую мировую, заслужил Георгиевский крест, перенёс две контузии и отравление газами. В Гражданскую войну он — командир продотряда, губернский комиссар продовольствия, затем работал в различных советских учреждениях. В 1937 году его карьера закончилась.

3-й пленум Оренбургского обкома ВКП(б) проходил с 29 сентября по 1 октября 1937 года под фактическим председательством секретаря ЦК Жданова. Недавно назначенный начальником Управления НКВД по Оренбургской области Александр Успенский прочёл доклад «О подрывной работе врагов народа в Оренбургской организации».

По итогам пленума все члены бюро обкома были объявлены «матёрыми бандитами, врагами народа». Исключением стал только Александр Фёдорович Горкин, первый секретарь обкома. Именно он был инициатором дела Васильева. Примечательно, что сорокалетний Горкин тоже был уроженцем Тверской губернии, тоже из крестьян. Учился в тверской гимназии и был знаком со Ждановым по местной нелегальной организации РСДРП. Александр Горкин проживёт очень долгую жизнь — 90 лет. Начиная с 1938 года он два десятилетия проработает секретарём президиума Верховного Совета СССР, а в 1957—1972 годах будет главным судьёй страны — председателем Верховного суда СССР

Васильев и Горкин были хорошо знакомы ещё с 1920-х годов. В ходе следствия «переродившегося» Васильева обвинят в связях с группой Бухарина и Рыкова и в конце 1938 года расстреляют.

На пленуме в Оренбурге под руководством двух бывших тверских социал-демократов Жданова и Горкина из 65 членов Оренбургского обкома 31 будет объявлен «врагом народа», из 55 секретарей «врагами народа» станут 28. Председатель Оренбургского горсовета В.И. Степанов, не дожидаясь ареста, застрелится. Всего по итогам командировки Жданова в Оренбурге будут арестованы и подвергнутся различным видам репрессий 232 человека. Из Оренбурга он сразу же отправится в столицу Башкирской АССР, где был также намечен пленум обкома партии.

Разгром Башкирской парторганизации подготовила Мария Сахъянова, работник Комиссии партийного контроля ЦК ВКП(б). Летом 1937 года она занималась проверкой местной организации и представила большую докладную записку о том, что «руководство почти всех республиканских, советских, хозяйственных органов Башкирии засорено социально чуждыми и враждебными элементами, новые растущие работники не выдвигаются, в росте кадров застой»{229}.

Вскоре после этого в центральной прессе, в нескольких сентябрьских номерах «Правды» и «Известий», вышла серия статей под названиями, не требующими комментариев: «Кучка буржуазных националистов», «Башкирские буржуазные националисты и их покровители», «Буржуазные националисты из Башкирского Наркомпроса». Публикации о положении в республике завершила 24 сентября 1937 года газета «Правда» статьёй «Политические банкроты».

Через неделю на городской вокзал Уфы прибыл поезд со спецвагоном нашего героя. Рабочие материалы для секретаря ЦК Жданова готовила Мария Михайловна Сахъянова — вот только отца её в действительности звали Шаруу, сын Пасаба из рода Хогоя — она была буряткой из бедняцкой семьи, чей род, однако, восходил к бурятским шаманам и князькам-тайшам времён Чингисидов. Когда-то её предки разили стрелами врагов Чингисхана, теперь Мария Михайловна так же безжалостно разоблачала реальных и мнимых врагов Сталина.

Однако при более пристальном знакомстве Мария Сахъянова не кажется бездушным винтиком эпохи репрессий. Одна из первых большевиков в Забайкалье, она ещё в апреле 1917 года встречалась с Лениным, слушала его тезисы о социалистической революции. Как позднее шутили, Сахъянова «была первой буряткой, увидевшей Ленина». И шутка эта, похоже, является абсолютной исторической правдой. В декабре 1917 года, когда наш герой в Шадринске утихомиривал «пьяную революцию», Мария Сахъянова в составе дружины красногвардейцев сражалась в Иркутске с юнкерами. В 1920-е годы она была знакома со всеми лидерами большевиков и искренне приняла сторону Сталина. В дни, когда она разоблачала «врагов народа», её дядя, бывший председатель колхоза в Бурятии, скрывался от ареста в Саянских горах. Он будет так прятаться до самой смерти Сталина. Ровесница Жданова, Мария Сахъянова проживёт очень долгую жизнь и умрёт в 1981 году.

Главными жертвами намеченного на октябрь 1937 года пленума в Уфе стали Яков Быкин и Ахмет Исанчурин, первый и второй секретари Башкирского обкома партии.

Родившийся в Витебской губернии в еврейской семье, 49-летний Яков Борисович Быкин до революции состоял в Бунде, еврейской социалистической партии, в 1912—1918 годах жил в эмиграции в Швейцарии, там познакомился с Лениным. После возвращения в Советскую Россию работал на различных партийных должностях. Возглавил Башкирский обком ещё в 1929 году.

Местный уроженец сорокалетний Ахмет Ресмухаметович Исанчурин в годы Гражданской войны служил в Красной армии: агент по развёрстке и отгрузке хлеба, политрук, военком полка по хозчасти. В 1920-е годы учился в Коммунистическом университете трудящихся Востока им. И.В. Сталина в Москве. В 1929 году стал наркомом просвещения Башкирии. Вторым секретарём Башкирского обкома ВКП(б) работал с 1931 года.

Совсем недавно, на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б), 25 февраля 1937 года Яков Быкин с жаром обвинял Бухарина и Рыкова в «двурушничестве», причастности к убийству Кирова и покушении на убийство Сталина: «Рыков, Бухарин и вместе с ними Томский являются злейшими врагами нашей партии и рабочего класса… Вредителей, которые выступали, организовывали врагов против партии, которые хотят вернуть капитализм в Советский Союз, которые организовывали убийц для того, чтобы убить членов Политбюро и т. Сталина — этих людей надо уничтожить»{230}.

Теперь настала очередь и самого Быкина. Живые воспоминания о ходе и атмосфере октябрьского пленума в Уфе оставил человек, сидевший в зале рядом со Ждановым — Касым Азнабаев, редактор газеты «Башкортостан». Тогда он вёл стенограмму пленума.

«Вот и я, как член Башкирского обкома ВКП(б), — вспоминал спустя десятилетия Азнабаев, — получил извещение, что 3 октября 1937 года в 10 часов утра состоится пленум, который рассмотрит состояние дел в Башкирской парторганизации. Из дома вышел в 9 часов — жил тогда на улице Карла Маркса, 20. Иду не спеша, сворачиваю на улицу Пушкина. Там полно сотрудников НКВД. Тут подбегает одна актриса, хватает за руку: "Кто приехал? Говорят, Сталин". Я отмахнулся: "Не знаю". Решил, что это провокация. Вошёл в здание обкома — везде работники НКВД. Вчитываются, сверяют… Потом объявляют, что пленум будет завтра. Прошёл уже слух: приехал Жданов и со своей канцелярией живёт в спецвагоне на вокзале.

Ночью арестовали всё бюро обкома и многих членов обкома, секретарей райкомов партии.

4 октября. Утро. На улице ещё больше сотрудников НКВД. Вхожу в зал, и меня охватывает странное чувство: из более чем семидесяти членов обкома насчитываю двенадцать… Но зал, на удивление, полон, лица все незнакомые.

Открывается дверь, и в зал входят секретарь ЦК ВКП(б) Жданов, Медведев — новый руководитель НКВД республики, Заликин — будущий первый секретарь обкома партии. Жданов предлагает открыть пленум. Быкин из зала бросает реплику, что пленумом это назвать нельзя, поскольку нет членов бюро и многих членов обкома. Жданов настроен агрессивно. Он игнорирует замечание Быкина. Сам назначает президиум и сам открывает пленум. Заметьте: с Быкина никто ещё не слагал обязанностей первого секретаря Башкирского обкома ВКП(б). Стенографистов нет. Протокол пленума ведём мы — редакторы республиканских партийных газет…»{231}

Открывая пленум, Жданов так объясняет его цель: «Главный вопрос проверки пригодности руководства — как большевик способен и на деле борется за разгром троцкистско-бухаринского блока, ликвидирует шпионаж и диверсию… ЦК постановил снять Быкина и Исанчурина с поста секретарей обкома партии, а пленуму обсудить, потребовать ответа, с пристрастием допросить, почему долго орудовали враги. Пленум должен выявить роль каждого из членов пленума, разоблачить, кто может быть членом пленума обкома. Потребовать от Быкина и Исанчурина правду, а не ссылки на "политическую беспечность". Если кто были подкуплены, завербованы из рядовых коммунистов, нужно рассказать — это облегчит дело»{232}.

Стенографировавший эти слова нашего героя Касым Азнабаев вспоминает: «Жданов даёт слово Быкину, но через 10 минут прерывает его: "Вы лучше расскажите о своей вредительской деятельности…"

Затем Жданов прочитал протокол допроса ранее арестованных — заведующего отделом промышленности Марнянского и заместителя председателя Госплана Дубенского: в Башкирской парторганизации якобы существовали две контрреволюционные организации — троцкистско-бухаринская под руководством Быкина и буржуазно-националистическая, которую возглавлял Исанчурин. Быкин с Исанчуриным создали-де политический блок.

Быкин ответил резко: "Это ложь! Клевета! Пусть те, кто бросили мне такое обвинение, скажут прямо в глаза. Здесь!"

"Вы сами рассказывайте и ведите себя пристойно, не то вас выведут из зала", — ответил Жданов.

"Членом партии я стал раньше вас, товарищ Жданов. В 1912-м".

"Знаю, какой вы деятельностью занимались — шпионили", — почти выкрикнул Жданов.

Вот так начал работу пленум обкома партии»{233}.

Помимо всего прочего, Быкина обвинили, что он вместе с женой создал в республике свою группировку приближённых из старых коллег и знакомых. Там же на пленуме всё это назвали термином, хорошо знакомым современному читателю, — «семья». Несомненно, показательное разоблачение много лет стоявшей у руля республики «семьи» было встречено значительной частью народа не без злорадства и удовлетворения.

В рабочих записях самого Жданова местная партийная элита была охарактеризована следующим образом: «С политической точки зрения — это фашисты, шпионы. С социальной стороны — паршивые, развращённые чиновники»{234}.

Вечером того же 5 октября 1937 года уже бывший первый секретарь обкома Быкин пишет письмо Сталину, начинающееся словами: «Меня тов. Жданов объявил врагом народа…» Письмо Быкину не поможет.

Продолжим воспоминания Азнабаева: «Конец второго дня. Встаёт из зала некто Галеев, инспектор рабоче-крестьянской инспекции Кировского района, и говорит: "Товарищ Жданов! А вы знаете, кто сидит рядом с вами? Азнабаев — он же близкий друг врагов. Он дал положительную характеристику шпиону, националисту Мухтару Баимову, который с августа сидит в тюрьме", — и протягивает Жданову листок. Тот прочитал и грозно посмотрел на меня.

Надо сказать, до этого Жданов довольно благожелательно обходился со мной: он часто курил, когда папиросы кончались, "стрелял" у меня… В общем, оказывал знаки внимания: посмотрит отечески, ну, дескать, давай трудись. Даже во время перекура сказал, вот, мол, нужно выдвигать молодых, таких, как ты. А тут стал грозным. От ведения протокола отстранил и велел пересесть в зал…»{235}

Мухтар Баимов, бывший руководитель Башкирского научно-исследовательского института национальной культуры, знаток арабского и тюркских языков, действительно ранее ездил в Турцию и после ареста обвинялся в «пантюркистских» и националистических настроениях и связях с укрывшимся в Стамбуле лидером башкирских националистов Ахметзаки Валидовым. После всех перипетий недавней Гражданской войны, когда лидеры башкирских исламистов и националистов лавировали между большевиками и Колчаком, такие подозрения не выглядели фантастикой.

«На третий день пленума Быкин и Исанчурин, ходившие до сих пор в костюмах, пришли в обком в хлопчатобумажных гимнастёрках и в кирзовых сапогах. Быкин и Исанчурин выведены из состава бюро обкома, исключены из партии, как "двурушники и предатели партии и народа".

Исанчурин сдал свой билет молча, а Быкин просил Жданова передать Сталину: виновным себя не признаёт, всегда был и остаётся честным коммунистом. Но Жданов отворачивается, морщится, слушать не желает. А когда их увели из зала, Жданов сказал короткую речь: вот, мол, теперь можно вздохнуть с облегчением, хотя это лишь начало. Как он выразился, "пока сняли лишь головку". Произнёс ещё одну фразу, поразившую меня: "Столбы подрублены, заборы повалятся сами…"»{236}, — завершает воспоминания о том пленуме Касым Азнабаев.

«Столбы подрублены, заборы повалятся сами…» — эти брошенные Ждановым слова запомнились тогда многим. Через три месяца 33-летний Касым Кутлубердич Азнабаев, в годы Гражданской войны комсомолец в частях особого назначения, потом переводчик работ Ленина и Сталина на башкирский язык, будет арестован. После почти трёх лет следствия Особое совещание НКВД СССР приговорит его к пяти годам заключения «за контрреволюционную националистическую деятельность».

По итогам пленума в Уфе, кроме секретарей Быкина и Исанчурина, будут сняты с постов и исключены из партии ещё шесть руководителей обкома и республики. Прокурор Башкирской АССР, ровесник Жданова, бывший уральский рабочий Хазов, не дожидаясь ареста, застрелится.

Обратим внимание, что в командировках сам товарищ Жданов никого не арестовывал, не допрашивал и не приговаривал, даже не «разоблачал». Он лишь решал партийную судьбу своих жертв, карая их исключением из партии и отставкой с партийных постов, — всю подготовительную работу и репрессивные формальности за Жданова делали другие люди и органы.


Глава 14. «КРАТКИЙ КУРС ИСТОРИИ ВКП(б)»

Разоблачённые в Уфе или Оренбурге «враги народа» были для нашего героя чужими, малознакомыми людьми — безликими чиновниками, бунтующими против партии. Куда показательнее его отношение к тем попавшим под молох репрессий, кого он знал лично, зачастую много лет.

В 1937 году был арестован Михаил Чудов, второй секретарь Ленинградского обкома при Кирове и при Жданове. Наш герой был знаком с арестованным ещё со времён работы в Тверском губкоме в годы Гражданской войны. Чудов был дружен не только с убитым Кировым, но и с семьёй Бухарина, что, вероятно,и предопределило его судьбу.

Однако Жданову представили на Чудова компромат совсем другого рода. Позднее сын, Юрий Андреевич Жданов, вспоминал: «На определённом этапе, когда начала раскручиваться эта пружина репрессий, Андрей Александрович верил материалам. Вот так было с Чудовым, когда Чудова арестовали… Он разводил руками. Он знал Чудова по Твери. И когда приносят материал, что Чудов был завербован царской охранкой… он обомлел. Проверить этого он не мог… Ведь аналогии были — Малиновский… И определённое время он относился к этим материалам с доверием. Но! До определённого времени! А потом… он пришёл к Сталину — этого никто не знает, и сказал: "В стране творится провокация. Уничтожают кадры. Партийных работников, советских… учёных, военных". Это я знаю, и знаю не от него. Мы с ним на такие темы не говорили. Он со мной не делился, потому что я молод был. Он делился с матерью — от неё я знаю»{237}.

Желание сына представить своего отца в лучшем свете понятно. Но отнесёмся к его словам с вниманием, так как они частично подтверждаются и другими источниками. В методах следствия Ленинградского УНКВД тех лет действительно упоминается один из любимых приёмов Заковского — угроза подследственному с дореволюционным партийным стажем представить его как агента царской охранки. Леонид Заковский тогда активно рвался к высшей власти в органах внутренних дел — принял активное участие в смещении Ягоды и, вполне вероятно, видел себя преемником Ежова на посту наркома НКВД. Ленинградские процессы с участием заметных фигур в руководстве партии стали для него одним из способов пробить себе путь наверх, а материалы о дореволюционном сотрудничестве с «охранкой» были тогда в глазах большевиков одним из самых убойных компроматов.

Другой кировский выдвиженец, Александр Угаров, несколько дольше продержался при Жданове, занимая в 1934— 1938 годах пост второго секретаря Ленинградского горкома. В начале 1938 года Угарова, не без протекции Жданова, переведут из Ленинграда с повышением, на должность первого секретаря Московского горкома и обкома партии, а осенью того же года арестуют. В протоколе допроса Александра Ивановича Угарова от 4 ноября 1938 года зафиксированы следующие показания:

«После первых же дней приезда Жданова в Ленинград Чудов и Кадацкий повели сначала глухую, а затем и открытую борьбу как бы против Жданова… В начале 1935 года после одного из заседаний бюро в своём кабинете Кадацкий завёл со мной следующий разговор: "Ну вот, приехал Жданов. Сегодня вышибут Чудова, завтра — Кадацкого и Струппе, затем и тебя". По адресу ЦК Кадацкий сказал следующее: "Вот каково отношение ЦК и Сталина к нам. Ленинградским кадрам не доверяют. Жданова послали на спасение Ленинграда"…»{238}

Дальнейшие показания о террористических приготовлениях, скорее всего, плоды работы следователей, оформлявших в таком духе все дела подобного рода. Но такой разговор партийных руководителей не представляется фантастикой, особенно в глазах Жданова или Сталина.

В наше куда более «травоядное» время за подобные разговоры и настроения высокопоставленных чиновников увольняют как «утративших доверие». Тогда нравы были куда жёстче. Но главное, люди тех лет на собственном опыте хорошо знали, к чему приводит подобная невинная болтовня. В недалёком прошлом подобные разговоры думских либералов и царских генералов привели к краху трёхсотлетнюю династию, ввергнув в кровавый хаос большую империю…

1937-й от 1917-го отделяли всего два десятилетия. В отличие от царских генералов и министров советские, помимо того что имели большой опыт интриг, лично участвовали в вооружённой внутренней борьбе. Вот почему основанные на «кухонных» разговорах показания о готовящихся заговорах, покушениях и переворотах не казались современникам фантастикой или злым вымыслом.

Из того же протокола допроса Угарова от 4 ноября 1938 года: «…После одного из заседаний бюро обкома Кадацкий попросил меня зайти к нему. В его кабинете после небольшого разговора по текущим хозяйственным делам он перешёл к главной цели беседы со мной. "Видишь ли, — сказал мне Кадацкий, — мы с тобой часто брюзжим, скулим, выражаем недовольство политикой партии, а какой из этого прок? Всё равно всё останется по-старому. А ЦК гнёт свою линию, и чем дальше, тем круче… Нельзя сидеть сложа руки. Надо добиваться изменения курса партийной политики. Иначе индустриализация страны и коллективизация сельского хозяйства заведут чёрт знает куда"…»{239}

Вот такая негласная оппозиция курсу Сталина, сменившая открытую оппозицию Троцкого, Зиновьева или Бухарина, и была окончательно уничтожена в 1936—1939 годах. Впрочем, как упоминалось выше, это лишь одна составляющая сложного и противоречивого процесса политических репрессий 1930-х годов.

По мере нарастания террора всё более расширялся круг арестованных, в тюрьмы стали попадать и хорошо знакомые Жданову люди, в честности и непричастности которых он не мог сомневаться. Так, весной 1938 года был арестован и летом расстрелян Эдуард Карлович Прамнэк, с которым Жданов десять лет вместе проработал в Нижегородском крае. Пять лет, с 1929 по 1934 год, латыш Прамнэк был заместителем Жданова, вторым секретарём Нижкрайкома.

Той же весной 1938 года был арестован Абрам Яковлевич Столяр, при Жданове — секретарь Нижегородского крайкома. Один из его сокамерников по Бутырской тюрьме спустя почти полвека оставил в мемуарах рассказ Абрама Столяра о встрече со Ждановым в Наркомате НКВД на Лубянке: «Привезли в Наркомат, повели сразу в душ, постригли, побрили и, представьте себе, с одеколоном, хорошо покормили, а на следующий день часов так в двенадцать повели наверх; заводят в большой кабинет, а там за столом сидит Жданов, и тут же присутствуют руководящие работники Наркомата. И все в упор смотрят на меня… Жданов тоже посмотрел на меня и говорит: "Послушайте, Столяр, я с личного ведома товарища Сталина приехал сам убедиться в подлинности ваших показаний. Случай чрезвычайной важности. Я многих людей, на которых вы дали показания, знал лично продолжительный период времени. Отвечайте: вас никто не принуждал давать показания?.."»{240}.

Вернувшись из внутренней тюрьмы на Лубянке в камеру № 54 Бутырской тюрьмы, Абрам Столяр признался сокамерникам, что подтвердил Жданову правдивость своих показаний — испугался повторения следствия, к тому же накануне дал слово начальнику следственного отдела, который присутствовал при разговоре со Ждановым, что не откажется от ранее выбитых признаний — «честное слово коммуниста»… Этот рассказ человека, расстрелянного 27 июля 1938 года, дошёл до нас через третьи руки, но история о встрече со Ждановым на Лубянке вызывает доверие, автор опубликованных в 1980-е годы в Израиле мемуаров указал при этом многие детали биографии Столяра, которые тогда не могли быть ему известны из других источников.

В мемуарах Юрия Андреевича Жданова приводится ещё один показательный момент. Когда в те же годы был арестован Григорий Амосов, жена нашего героя Зинаида, прожившая ряд лет с арестованным, заявила мужу: «Ели он враг народа, то и я враг народа»{241}. Андрей Жданов, вероятно, совсем не испытывал тёплых чувств к человеку, некогда уводившему его любимую женщину, но не мог не согласиться с Зинаидой. Амосов был оправдан судом, что в те годы тоже не было редкостью — помимо массовых арестов было и немало оправдательных решений. Одним из свидетелей в защиту обвиняемого на суде Амосова выступала сестра жены нашего героя Мария.

Ещё раз вернёмся к мемуарам Юрия Жданова: «В тяжёлые годы массовых репрессий многие ученики нашей школы потеряли своих родителей. Ребята были комсомольцами, и по традиции их надо было осуждать за "потерю бдительности". Но атмосфера в школе была иная. Мы не только не осуждали, но и крепили дружбу с теми, кто оказался в беде. На долгие годы мы сохранили добрые отношения с Таней Смилга, Соней Радек…»{242} Упомянутые девочки, одноклассницы сына нашего героя, это дочери Ивара Смилги и Карла Радека, близких товарищей и активных сторонников Троцкого.

Вспоминает хорошо знавшая семью и дом Ждановых Светлана Аллилуева: «Друзья Юрия из школы и из университета приходили сюда, не думая о "высоком положении" хозяина дома. Здесь помогли многим, чьи родители пострадали в 1937—38 годах: дружба из-за этого не прекращалась»{243}.

Так или иначе, но уже в январе 1938 года товарищ Жданов высказался на политбюро за свёртывание репрессивной деятельности НКВД. Вероятно, отголоски этого выступления, дошедшие до Юрия Жданова по позднейшим воспоминаниям матери, и стали основой для его рассказа о том, как отец убеждал Сталина в «провокационности» репрессий. Думается, Андрей Жданов не сомневался в обоснованности уничтожения «бунтующих против партии чиновников», но, как опытный политик и хозяйственник, не мог не видеть, что маховик террора стал слишком неразборчив, уничтожая преданных партийцев и ценных специалистов.

Целый ряд отечественных и зарубежных историков предполагают, что в 1938 году в политбюро сложился направленный против Ежова блок «умеренных» — состав его указывается разный, но все неизменно включают Жданова. Да и сами коллеги по политбюро, согласно высказываниям Молотова и иным мемуарам, считали нашего героя «мягкотелым» — за отсутствие «инициативности» в разоблачении и репрессиях.

В 1936—1938 годах НКВД представил на утверждение политбюро многочисленные списки наиболее видных партийных, военных и хозяйственных чиновников, дела которых подлежали рассмотрению Военной коллегией Верховного суда СССР или Особого совещания НКВД. Списки распределяли обречённых по категориям приговоров — от расстрела до ссылки — и должны были визироваться членами политбюро. Как и с деятельностью судебной тройки, Жданов попытался уклониться от этой обязанности. Среди высших руководителей его подпись стоит на наименьшем количестве из 383 списков. Сталиным подписано 362, Молотовым — 373, Ворошиловым — 195, Кагановичем — 191, Ждановым — 177. Аналогичные списки составлялись и в регионах на чиновников местного масштаба. В Ленинграде за вторую половину 1930-х годов по таким спискам, подписанным лично Ждановым, репрессировано 879 человек.

Несмотря на проявленную мягкотелость, именно в годы террора происходит дальнейшее расширение полномочий и функций нашего героя в высших органах власти. С мая 1937 года он каждый второй месяц проводит в Москве, принимает более активное участие в работе оргбюро и политбюро, заметно чаще, чем в период 1935—1936 годов, посещает кабинет Сталина. Судя по протоколам, в отсутствие «хозяина» Жданов в этот период фактически замещал его в политбюро. Во всяком случае, на многих решениях этого органа, принятых без Сталина, первой стоит подпись Жданова.

Именно в эти годы из сверхнапряжённого экономического строительства и хаоса репрессий окончательно складывается та политическая система, имя которой — «сталинизм». Как и любой сложной политической системе, сталинизму требовался не только материальный базис или силовые рычаги, но и своя духовная основа. Требовался свой понятийный кодекс, свод идейных установок и исторических трактовок, отражавший именно «сталинский», официальный взгляд на историю и текущее положение партии, государства и революции. Таким классическим памятником и одновременно учебником сталинизма стал знаменитый «Краткий курс истории ВКП(б)». И роль нашего героя в его создании трудно переоценить.

Мысль о необходимости официального учебника по истории партии появилась в самом начале 1930-х. Имевшиеся к тому времени учебники и работы по истории ВКП(б) не удовлетворяли вождя СССР, к тому же многие из них несли следы идей уже разгромленной оппозиции — от троцкистов до бухаринцев.

В октябре 1935 года Отдел партийной пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) и Учёный комитет ЦИКа СССР провели совещание преподавателей Института красной профессуры, на котором обсуждался вопрос о преподавании истории партии. Участники совещания высказались за скорейшее создание нового учебника по истории большевизма. Это пожелание одобрил ЦК, и была образована комиссия, которую по предложению Сталина возглавил Жданов.

К лету 1938 года под руководством Жданове кой комиссии было подготовлено несколько учебников. Последний вариант в августе того же года редактировал лично Сталин. Емельян Ярославский позднее вспоминал: «Каждый день, приблизительно в 5—6 часов вечера, в кабинете у товарища Сталина собиралась редакционная комиссия, состоявшая из В.М. Молотова, А.А. Жданова, П.Н. Поспелова, Е.М. Ярославского, А.Н. Поскрёбышева. Каждая строка подвергалась обсуждению. Товарищ Сталин очень внимательно относился ко всякого рода поправкам, вплоть до запятой, обсуждали их»{244}.

С высоты нашего времени «Краткий курс» можно оценить как весьма успешный информационно-идеологический проект, эффективно сработавший на свою целевую аудиторию. Само произведение представляет собой компактное и весьма логичное изложение основных теоретических идей и исторических трактовок большевизма в сталинском понимании и исполнении — изложение доступное и убедительное для людей тех лет. При этом по форме «Краткий курс» — это не что-то сухое и заумное, а совсем наоборот, не лишённый простонародного юмора хлёсткий политический памфлет с перлами вроде: «Зиновьев и Каменев высунулись было одно время с заявлением… но потом оказались вынужденными спрятаться в кустах»{245}.

Петербургский писатель и историк Виктор Демидов приводит состоявшийся в конце 1980-х годов разговор с бывшим работником Ленинградского обкома при Жданове: «Андрей Александрович лично, — как о чём-то величайшем и вечном поведал мне со священным трепетом один из ветеранов, — лично внёс в учебник "Краткий курс истории ВКП(б)" 1002 поправки. Два месяца сидел — 1002 поправки!»{246}

Сколько бы ни внёс поправок наш герой собственноручно, несомненно одно — роль Жданова как главы комиссии по подготовке учебника была высока. Ещё значительнее она сказалась в дальнейшей судьбе этого произведения. Священный трепет ветерана при словах о «Кратком курсе» совсем не случаен: Жданову удалось навязать всему обществу и прежде всего партии восприятие этой книги как откровения свыше. В те годы «Краткий курс» было принято называть «энциклопедией сталинизма», но куда ближе к смыслу будет другое определение — «библия сталинизма». Отсюда и это восприятие «Краткого курса истории ВКП(б)» — как своего рода «святого писания», и трепетное отношение к одному из основных соавторов, к самому факту его участия в создании такой «библии». Преподававшие библейскую историю отец и дед нашего героя не могли и предположить, что их отпрыск станет «апостолом» и соавтором «священного писания» новейшего времени…

Для самого Жданова рождавшаяся «библия сталинизма» была долгожданным инструментом для повышения качества подготовки партийных кадров. Он явно одним из первых понял опасности, грозившие в ближайшем будущем единственной правящей партии, — растущий в её рядах конформизм и самоуспокоение. Когда в том же 1938 году был подготовлен проект постановления «О дальнейшем росте партии и мероприятиях по улучшению политического просвещения членов и кандидатов ВКП(б)», Жданов, редактировавший этот документ, написал для себя в записной книжке: «Следовало бы назвать "О мерах по ограничению дальнейшего приёма в партию и улучшению политического просвещения"…»{247}

22 августа 1938 года на заседании Оргбюро ЦК ВКП(б) — именно оно решало все кадровые вопросы партии — Жданов, анализируя итоги выборов руководящих работников, говорил о том, что «не всё ещё сделано для обеспечения надёжными кадрами наши руководящие парторганы». Поднимая вопрос об идейно-политическом образовании членов партии, Жданов не удержался и приоткрыл номенклатуре ЦК ближайшее будущее: «Сталин редактирует учебник по истории партии. Вокруг этой книги должны воспитаться целые поколения новых молодых большевиков… Я должен сказать вам, товарищи, что когда я читал этот учебник, я испытывал величайший восторг и наслаждение»{248}.

Эти «величайший восторг и наслаждение» не были ни конформизмом, ни обязательной данью «культу личности» — здесь наш герой абсолютно искренне выражал свои чувства. Сразу после этой лирики Андрей Александрович перешёл к практике и говорил о необходимости развернуть пропагандистскую работу на основе «Краткого курса», как только будут опубликованы его первые главы. Он считал необходимым проверить уровень политических знаний у всех членов партии: «Я не говорю, что надо за букварь засадить, но нужно записать в решении, что партия будет проверять всех коммунистов»{249}. Фактически Жданов предлагал ввести квалификационный экзамен на наличие базовых политических знаний для каждого большевика.

Появление на свет «Краткого курса истории ВКП(б)» в сентябре 1938 года ознаменовалось публикацией его текста в «Правде». Уже в конце сентября — начале октября в Кремле состоялось совещание пропагандистов и руководящих идеологических работников Москвы и Ленинграда по вопросу об организации изучения истории ВКП(б). В нём приняли участие члены политбюро и секретари ЦК во главе со Сталиным. Но вёл совещание и открыл его вступительной речью Жданов.

Задача совещания заключалась в том, чтобы, провозгласив выдающееся значение «Краткого курса», направить усилия идеологического аппарата партии на его массированную пропаганду, на усвоение его широкими партийными и народными массами. Перед собравшимися Сталин и Жданов выступали этаким дуэтом. «Задача связана с тем, — говорил Жданов, открывая совещание, — чтобы овладели большевизмом не только кадры пропагандистов, но и кадры советские, кадры хозяйственные, кооперативные, учащаяся молодёжь». «Служащие», — добавил Сталин. «Люди, — продолжил Жданов, — которые имеют непосредственное отношение к управлению государством, ибо нельзя управлять таким государством, как наше, не будучи в курсе дела, не будучи подкованным в отношении теоретических знаний»{250}.

Кстати, в самом тексте «Краткого курса» упоминается и наш главный герой: «На Урале, в Шадринске, среди военных вёл работу т. Жданов». Эти несколько слов относятся к абзацу, посвященному подготовке большевиками вооружённого восстания осенью 1917 года. В предшествующем предложении разом упомянуты «товарищи Ворошилов, Молотов, Дзержинский, Орджоникидзе, Киров, Каганович, Куйбышев, Фрунзе, Ярославский и другие…». Второй раз фамилия Жданова упоминается в абзаце, посвященном политработникам Красной армии. Таким образом, наш герой был официально зафиксирован в истории партии и страны на самом высоком уровне. Эти персональные упоминания в новом «священном писании» были не столько данью тщеславию или поощрением преданных соратников вождя, сколько одним из механизмов управления тех лет — для эффективной работы сталинским «наместникам» требовался непререкаемый авторитет в партии и массах.

Но поразительно, что наряду с фамилией Жданова упомянут и затерянный на Урале городок Шадринск — вряд ли кто-то из авторов «Краткого курса», кроме персонально нашего героя, помнил это скромное географическое название.

Вышедший в 1938 году «Краткий курс» почти на два десятка лет становится ключевой идеологической работой, определяет исторические и политические воззрения коммунистов не только нашей страны, но и всей планеты — от Китая до Западной Европы. За первый год только в СССР было распространено 15 миллионов экземпляров и начаты работы по переводу на четыре десятка языков. Выступая в марте 1939 года на XVIII съезде ВКП(б), Жданов заметит: «Надо прямо сказать, что за время существования марксизма это первая марксистская книга, получившая столь широкое распространение»{251}. За неполных два десятилетия «Краткий курс истории ВКП(б)» будет издаваться более трёхсот раз тиражом свыше сорока двух миллионов экземпляров на шестидесяти семи языках мира.

Примечательно, что в одном из первых тиражей учебника в перечне редакторов Сталин на первое место поставил фамилию Жданова. Помимо важной роли, которую он сыграл в создании «Краткого курса», Жданов становится автором новой системы идеологической подготовки коммунистов, сформированной на протяжении 1938—1940 годов.

Базовые политические знания члены партии и советские работники получали через систему партийного просвещения, позволявшую учиться без отрыва от основной работы. До 1938 года эта система была довольно путаной и затратной, со множеством неупорядоченных кружков без единых учебников и штатов преподавателей. Такую учёбу было тяжело контролировать. Трудно было и следить за качеством и содержанием преподавания. Новая система партийной подготовки должна была стать не только более «сталинской», более стройной и контролируемой, но и менее затратной.

С выпуском «Краткого курса истории ВКП(б)» ставился акцент на индивидуальное изучение данного учебника коммунистами. Анализируя прежнюю ситуацию, Жданов на совещании комиссии ЦК по вопросу о партийной пропаганде в связи с выпуском «Краткого курса» говорил: «Количество кружков должно быть меньше. Что касается качественной стороны дела, то, видимо, будет таким образом: к примеру, на каком-нибудь заводе вместо десяти кружков останется два или будет создан один новый…»{252}

Жданов раскритиковал и царившую прежде механическую зубрёжку марксистских цитат: «Овладеть марксистско-ленинской теорией вовсе не значит заучить все её формулы и выводы и цепляться за каждую букву этих формул и выводов.

Чтобы овладеть марксистско-ленинской теорией, нужно различать между её буквой и сущностью»{253}.

На заседаниях комиссии по партийной пропаганде её председатель Жданов обратил внимание на роль и значение интеллигенции. По его мнению, в стране и партии ощущалась заброшенность работы среди служащих, учителей, учащихся и т. п. из-за общего пренебрежения интеллигенцией. Жданов требовал это исправить: «Ни одно государство не могло и не может обойтись без интеллигенции, тем более без неё не может обойтись социалистическое государство рабочих и крестьян. Нашу интеллигенцию, выросшую за годы советской власти, составляют кадры государственного аппарата, при помощи которых рабочие ведут свою внутреннюю и внешнюю политику. Вчерашние рабочие и крестьяне, их сыновья, выдвинутые на командные посты. Они занимаются государственным управлением всеми отраслями хозяйства и культуры, в том числе сельским хозяйством. Каждый государственный работник должен помогать в ведении внутренней и внешней политики государства»{254}.

Обратим внимание: как бывший студент сельскохозяйственной академии и несостоявшийся агроном Жданов акцентировал внимание на том, что советская интеллигенция теперь управляет «в том числе сельским хозяйством».

Для себя в конце 1938 года на страницах записной книжки Жданов вывел следующую формулу успеха Советской страны: «Подъём партийно-политической работы + овладение большевизмом + партийная работа = высокий уровень развития промышленной, экономической и культурной областей»{255}. Для той страны, с её всё ещё низким исходным уровнем и догоняющим развитием эта формула была вполне рациональна.

Лично для Жданова его вклад в создание и продвижение «Краткого курса», оценённый Сталиным, обернулся дальнейшим расширением полномочий и ростом влияния. В соответствии с новым постановлением о распределении обязанностей между секретарями ЦК ВКП(б), принятым политбюро 27 ноября 1938 года, на Жданова возложили дополнительные функции — «наблюдение и контроль за работой органов комсомола», а также «наблюдение и контроль за органами печати и дача редакторам необходимых указаний»{256}. Фактически наш герой становился ещё и высшим куратором молодёжных организаций и всех СМИ страны.

Для народных масс тех лет появление «Краткого курса» совпало и с прекращением хаоса репрессий, и с заметным улучшением уровня жизни. Были преодолены наибольшие трудности индустриализации и коллективизации. По сути, новое «сталинское» государство в основном было построено, что и оформил XVIII съезд партии, прошедший в марте 1939 года.

Именно по итогам этого съезда Жданов после четырёх лет пребывания кандидатом в члены политбюро, наконец, де-юре стал полноправным его членом. На съезде он выступал докладчиком по изменениям в Уставе ВКП(б).

Именно Жданов фактически объявил партии и стране о завершении периода Большого террора: «Отрицательные стороны массовых чисток заключаются в том, что кампанейский характер массовых чисток влечёт за собой много ошибок… враждебные элементы, пробившиеся в партию, использовали чистки для травли и избиения честных работников»{257}.

Наш герой был одним из немногих, кто мог себе позволить в своём выступлении даже специфический юмор. Так, в качестве негативного примера им был приведён некий Алексеев из Красноярского края, «член партии с 1925 года, заведующий Ирбейским районным партийным кабинетом», составлявший списки коммунистов с пометками: «большой враг», «малый враг», «вражок», «вражонок». Жданов сравнил не в меру бдительного клеветника с гоголевским Собакевичем, процитировав обращение того к Чичикову: «Весь город там такой: мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет. Один там только и есть порядочный человек: прокурор; да и тот, если сказать правду, свинья». Зал при этих словах смеялся…

Наш герой подчеркнул: «Очевидно, праправнуки Собакевича дожили и до наших времён, кое-где даже пробрались в партию. Надо взять метлу покрепче и вымести из нашего партийного дома подобный мусор!» Здесь зал отвечал аплодисментами.

«Довольно широко у нас, — говорил Жданов, — укоренилась теория своеобразного "биологического" подхода к людям, к членам партии, когда о коммунисте судят не по его делам, а по делам его родственников, ближних и дальних, когда недостаточная идеологическая выдержанность и социальная направленность какой-нибудь прабабушки может испортить карьеру потомков на целый ряд поколений».

Тут стенограмма снова зафиксировала одобрительный смех делегатов, а Жданов продолжил: «Подобный подход ничего общего с марксизмом не имеет. Мы должны исходить из того положения, которое неоднократно развивалось и подчёркивалось товарищем Сталиным, что сын за отца не ответчик, что нужно судить о члене партии по его делам…»{258}

Зал ответил шумными аплодисментами — присутствовавшие делегаты с одобрением и явно не без облегчения внимали такому выступлению одного из лидеров партии.

Изменения в Уставе ВКП(б) готовились непосредственно Ждановым. Новый устав должен был обеспечить наполнение партии свежими, молодыми и активными кадрами — политика репрессий, помимо всего прочего, сработала стремительным «социальным лифтом» для перспективной молодёжи. Согласно изменённому уставу, в партийной и государственной жизни устранялась практика препон и исключений, как формулировал наш герой, «по биологическому признаку». Новый устав отменял «чрезмерные рогатки», то есть ограничения, особые условия при приёме в партию интеллигенции и крестьян. Как подчеркнул в выступлении сам Жданов, «классовые грани между трудящимися СССР стираются, падают и стираются экономические и политические противоречия между рабочими, крестьянами и интеллигенцией»{259}. Поэтому, доказывал Жданов, прежние ограничения в новых условиях стали ненужными и лишь приводят к «практическим несуразностям»: так стахановцы или выдвинувшиеся на руководящие посты рабочие, получившие образование, попадали в интеллигенцию — последнюю, четвёртую категорию при приёме в партию, для которой ранее был установлен более сложный порядок приёма в ВКП(б). На съезде, утвердившем изменения в уставе, эти «рогатки» были сняты и для всех без исключения установили единые условия приёма в правящую партию. Здесь новый устав, как и новая сталинская конституция, работал на завершение прежнего постреволюционного раскола и формирование новой единой общности.


Глава 15. ВЫДВИЖЕНЦЫ, «КАДРЫ НА ЭКСПОРТ»

Показательно, что на XVIII съезде половина высших руководителей правящей партии была моложе тридцати пяти лет и лишь менее 20 процентов делегатов перевалили сорокалетний рубеж. Большевики тогда были молодыми в прямом и переносном смысле этого слова. Среди результатов того, что мы сейчас именуем «репрессиями» и «1937 годом», Жданов отметил и следующее: «Если несколько лет тому назад боялись выдвигать на руководящую партийную работу людей образованных и молодёжь, руководители прямо душили молодые кадры, не давая им подниматься вверх, то самой крупной победой партии является то, что партии удалось, избавившись от вредителей, очистить дорогу для выдвижения выросших за последний период кадров и поставить их на руководящую работу»{260}.

Здесь Жданов не ошибся: именно эти «выросшие» к концу 1930-х молодые кадры, выдвинувшиеся не только благодаря личным способностям, но и за счёт стремительно ускоренного репрессиями «социального лифта» обеспечили выживание и победу в Великой Отечественной войне, а затем восстановление нашей страны и её превращение в мировую сверхдержаву Обильная кровь на руках Жданова и прочих «руководящих товарищей» среди прочего повлекла и этот немаловажный для нас результат.

Созданная именно в 1936—1939 годах ленинградская команда Жданова во время войны вынесет на своих плечах все 872 дня блокады, а многие выходцы из неё будут работать на самых ключевых постах военной экономики СССР. Город на Неве был тогда «кузницей кадров» для всей страны. Не случайно ещё в 1935 году наш герой весьма амбициозно заявил на пленуме Ленинградского горкома ВКП(б): «Мы, ленинградцы, должны давать партийные кадры на экспорт»{261}.

Жданов пополнит ленинградские кадры — «людей Кирова» — своими старыми знакомыми по работе в Нижегородском крае. Так, работавший с ним в Нижнем и в Союзе писателей Александр Щербаков в 1936 году сменит на посту второго секретаря Ленинградского обкома арестованного Михаила Чудова. Уже в 1937—1938 годах этот «человек Жданова» будет возглавлять ряд обезглавленных репрессиями обкомов в Сибири и на Украине. Ходили даже слухи, что он — родственник жены Жданова. В годы войны Щербаков возглавит Московскую партийную организацию и Главное политическое управление Красной армии.

Но основные кадры Жданова, сменявшие старую репрессируемую верхушку, будут подготовлены им из ленинградской молодёжи. Так, Николай Вознесенский, стоявший в 1935—1937 годах во главе Ленинградской городской плановой комиссии и работавший заместителем председателя горисполкома, уже в 1937 году был выдвинут на работу в Госплан СССР. С 1938 года он возглавил этот ключевой для советской экономики орган — после Великой Отечественной войны зарубежные СМИ не случайно будут называть его «экономическим диктатором России». Как и Жданов, Вознесенский по отцовской линии был внуком сельского священника.

По свидетельству Анастаса Микояна, когда в декабре 1937 года Сталин искал замену арестованному Валерию Межлауку на посту председателя Госплана, именно Жданов предложил кандидатуру Вознесенского. «Жданов его хвалил»{262}, — вспоминал Микоян.

Сестра Вознесенского Мария, работавшая преподавателем в Ленинградском коммунистическом университете[5], была арестована в 1937 году как «участница троцкистско-зиновьевской организации, которая знала о троцкистах, не разоблачала их и назначала на преподавательскую работу заведомо чуждых элементов»{263}. На следствии Вознесенская себя ни в чём виновной не признала, тем не менее вместе с маленькими сыновьями и мужем была отправлена в ссылку в Красноярский край. Николай Вознесенский обратился за помощью к Жданову — ссылка была отменена и дело прекращено. Мария Вознесенская была восстановлена в партии и на преподавательской работе в Ленинграде.

В том же 1937 году ещё мало кому известный сын рабочего из Санкт-Петербурга, бывший пятнадцатилетний красноармеец и кооператор эпохи нэпа, выпускник текстильного института Алексей Косыгин утверждён Ждановым на пост директора ткацкой фабрики «Октябрьская» (одна из старейших мануфактур Петербурга, до революции принадлежавшая иностранному концерну). Уже через год Жданов назначает толкового 33-летнего специалиста заведующим промышленно-транспортным отделом Ленинградского обкома ВКП(б), а затем главой Ленинградского горисполкома. Ещё через год, в 1939 году, на XVIII съезде ВКП(б) Косыгин по предложению Жданова избирается в ЦК, становится наркомом и возглавляет всю текстильную промышленность страны. В 1940 году Алексей Николаевич Косыгин назначается заместителем председателя правительства (Совнаркома) СССР.

В результате столь стремительной карьеры на этом посту, а затем и во главе правительства мировой державы СССР Косыгин проработает 40 лет, до 1980 года. Многие экономические и научные достижения нашей страны во второй половине XX века будут связаны с его именем. Равно как за 40 лет управления второй экономикой мира с личностью Косыгина не будет связана ни одна коррупционная история, которая могла бы позволить усомниться в его личной бескорыстности.

Из сформированной Ждановым команды управленцев одни быстро уходили в Центр на повышение, другие надолго «задерживались» с ним в Ленинграде. Из последних стоит выделить, пожалуй, ближайшую к Жданову ленинградскую «троицу» — Алексея Кузнецова, Петра Попкова и Якова Капустина.

Все трое, когда они были замечены нашим героем, были чуть старше тридцати. Все трое имели рабоче-крестьянское происхождение и начали свой трудовой путь с ранней юности чернорабочими, совмещая пролетарский труд с общественно-политической активностью и «жадной» учёбой.

Алексей Александрович Кузнецов родился в 1905 году в городке Боровичи в двух сотнях вёрст от Новгорода третьим, самым младшим ребёнком в семье рабочего лесопильной фабрики. Здесь после церковно-приходской школы и городского училища в 15 лет он и начал свою трудовую биографию сортировщиком бракованных брёвен. Без революции, вероятно, он так бы и остался среди брёвен и досок, но начало 1920-х годов уже давало рабочему пареньку возможность иной биографии. Лучший ученик городского училища, напористый и активный, в начале 1920-х годов он создаёт на фабрике первую комсомольскую ячейку. Как члена уездного комитета РКСМ, комсомол посылает его в одно из сёл уезда работать «избачом» — руководителем избы-читальни (они, эти «избы», были тогда первыми культурными центрами на селе, создававшимися большевиками ещё до коллективизации). В конце 1920-х годов Алексей Кузнецов работает в уездных комитетах комсомола на Новгородчине. Здесь он прошёл все перипетии внутриполитической борьбы тех лет: в 1925 году активно «разоблачал подрывную работу кулачества» в Боровичском уезде, будучи секретарём Маловишерского укома, «выявил и разгромил окопавшихся в уезде зиновьевских молодчиков», в 1929 году боролся с «сомнительной публикой» в Лужском окружкоме ВКП(б)… Не стоит думать, что вся эта борьба с кулачеством и сторонниками некогда могущественного Зиновьева была сплошным очковтирательством или приятной синекурой.

Активный и непримиримый молодой комсомолец был замечен в окружении Кирова и в 1932 году выдвинут на партийную работу в Ленинграде. На момент появления в городе Жданова Кузнецов — первый секретарь Дзержинского райкома, а к 1937 году становится заведующим организационно-партийным отделом Ленинградского обкома. В сентябре 1937 года, когда первый секретарь Жданов выезжает с карающей миссией в Оренбург и Башкирию, на роль его зама по Ленинграду, вторым секретарём обкома назначается 32-летний Алексей Кузнецов. На этот пост прочили секретаря горкома Угарова, но его судьба, как мы уже знаем, сложилась иначе…

Кузнецов будет в Ленинграде главным помощником Жданова по партии и политической работе. В разгар репрессий наш герой именно его делегирует в Особую тройку и переложит на хваткого и неколеблющегося Кузнецова основные функции в этой страшной области. Работники Ленинградского управления НКВД вспоминали: «У нас в УНКВД мы его (Жданова. — А. В.) и не видели. Кузнецов бывал часто…»{264} Жданову даже придётся иногда сдерживать излишнее рвение своего молодого зама.

В самом конце сентября 1937 года начальник Ленинградского УНКВД Заковский подал в обком предложение об исключении из партии арестованного работника Комиссии партийного контроля по Ленобласти Михаила Богданова. Самого арестанта уже избивали в Большом доме на Литейном проспекте, в кабинете заместителя начальника ОблУНКВД.

Только что ставший вторым секретарём Кузнецов быстро подготовил не вызывающий сомнений проект решения об исключении: «Богданов М. В….восстанавливал в партии заведомо троцкистеко-бухаринские к/р элементы, способствуя сохранению агентов фашизма в рядах парторганизации…»{265}Документ подали на утверждение первому секретарю. Жданов этот текст Кузнецова не подписал и, как он любил выражаться, «подрессорил» — поменял убийственные строки своего зама на куда более мягкие выводы с предложением не исключать арестованного из партии, а лишь вывести из обкома и горкома, «сделав ему последнее предупреждение». Свободу Богданову это не вернуло, но от смертного приговора спасло.

Однако не стоит думать, что Жданов был так уж либерален с исключениями из партии, если, по его мнению, это было нужно, а не навязывалось со стороны неподконтрольными и ретивыми «чекистами». Ещё с нижегородских времён наш герой без колебаний убирал из партии нерадивых, недостойных или неверных лиц. С 1935 по 1941 год, несмотря на рост городского населения и общий рост количества членов ВКП(б) по стране, численность ленинградской городской и областной организации осталась практически неизменной — чуть менее двухсот тысяч человек. За четыре первых года ждановского руководства Ленинградской парторганизацией из её рядов были исключены по разным причинам 128 350 человек. Но вопреки распространённым мифам, для большинства исключённых отставка из рядов правящей партии осталась единственной репрессией.

Партия являлась основным стержнем всего государственного и экономического аппарата эпохи Сталина. Но помимо профессиональных партработников, таких как Алексей Кузнецов, для руководства городским хозяйством требовались и иные люди.

Пётр Сергеевич Попков родился в 1903 году в селе под Владимиром. Отец его был столяром, кроме Петра в семье было ещё трое братьев и три сестры. Поэтому с девяти лет после двух классов церковно-приходскои школы мальчика отдали в батраки. До двенадцати лет он пас чужой скот. В 1915 году отец отвёз его во Владимир, устроив учеником в частную пекарню. Через несколько лет подросток, как и отец, стал столяром. До 1925 года Пётр работал в столярных мастерских Владимира. Работу совмещал с учёбой в вечерней школе для малограмотных. Вступил в комсомол, а в 1925 году в партию. Хотел пойти учиться по партийной путёвке в вуз, но из-за болезни отца вынужден был вернуться к столярной работе, чтобы содержать семью. Только в конце 1920-х годов столяр Пётр Попков поступает на рабфак при Педагогическом университете Ленинграда. Рабочие факультеты в 1920—1930-е годы осуществляли подготовку для учёбы в вузах пролетарской молодёжи, не получившей среднего образования.

В 1931 году Попков поступает в Ленинградский институт инженеров коммунального строительства. Высшее образование он завершает в 1937 году и после окончания института остаётся работать в нём секретарём парткома и заведующим научно-исследовательским сектором. Так полунищий мальчик-батрак, подросток-пекарь и юный столяр вырос в авторитетного члена первичной организации ВКП(б), стал уважаемым инженером, человеком с высшим образованием, что было всё ещё большой редкостью в полуграмотной стране.

В ноябре 1937 года, учитывая массу открытых вакансий в связи с репрессиями, активный член ВКП(б) с безупречной пролетарской биографией и технически грамотный Попков становится председателем Ленинского районного совета депутатов трудящихся города Ленинграда.

Райсовет тогда решает все вопросы местного значения — от культурного строительства до насущных проблем коммунального хозяйства и быта. И инженер коммунальных систем оказывается на своём месте — Попков лично руководит строительством в районе и всё контролирует. Например, он сам назначает и ежедневно (!) проверяет всех управдомов на своей территории. По итогам первого года его работы все многочисленные и жёсткие тогда проверки в новом районе не находят растрат и хищений.

Жданов быстро замечает перспективного хозяйственника. Ленинградскому лидеру явно импонирует молодой и толковый практик с блестящими для тех лет характеристиками. И сам Попков в этот период на рабочих совещаниях с теми же управдомами постоянно упоминает о своих контактах с большим начальством: «Не случайно товарищ Жданов звонит к нам и требует каждую десятидневку сводку…»{266} Под патронажем Жданова карьера Попкова развивается стремительно: в 1938 году он становится заместителем председателя, а в 1939-м — председателем Ленинградского горсовета.

Ещё один ключевой представитель ленинградской команды Жданова — Яков Капустин. Яков Фёдорович родился в 1904 году в крестьянской семье Весьегонского уезда Тверской губернии. С девятнадцати лет — чернорабочий на Волховстрое, строящейся по личному указанию Ленина в 1918—1926 годах первой крупной гидроэлектростанции в России. Затем Капустин работает помощником слесаря и клепальщиком на знаменитом Путиловском заводе в Ленинграде. В 1926—1928 годах, находясь на срочной службе в РККА, вступает в партию большевиков. После армии возвращается на Путиловский, после убийства Кирова — Кировский, завод. В начале 1930-х пролетарий Капустин идёт учиться в Индустриальный институт[6]. К середине 1930-х годов это крупнейший в стране технический вуз, в котором под руководством почти тысячи профессоров и преподавателей обучается свыше десяти тысяч студентов и аспирантов. С 1935 года Индустриальный институт возглавляет человек из команды Жданова, бывший руководитель Нижегородского краевого отдела народного образования Пётр Тюркин.

В том же 1935 году аспирант крупнейшего в стране технического вуза Яков Капустин по направлению Кировского завода отправляется на стажировку в Англию, где изучает производство турбин. В 1936 году он становится помощником начальника цеха Кировского завода. Начальником цеха был Исаак Зальцман, будущий основной танкостроитель в сталинском СССР, которого тоже относят к «людям Жданова». Позже западные исследователи и журналисты назовут Зальцмана «королём танков». В 1937 году между Зальцманом и Капустиным возникает типичный для того времени жёсткий производственный конфликт, который едва не кончился исключением последнего из партии. Но за выросшего на заводе «путиловца» Капустина вступились рабочие:

«Мы считаем его лучшим другом, начальником, который при своей работе никогда не повышал на нас голоса, обходился с нами, как с равными себе, всегда приветствовал нас рукопожатием. На все непонятные для нас вопросы с большим желанием давал ответы, разъяснял, показывал, учил… Он пользуется всеобщей симпатией всех рабочих нашего участка. Мы под его руководством стали политически грамотными людьми. Читка газет происходила каждый обеденный перерыв, и очень часто лектором и нашим консультантом являлся Яков Фёдорович. Он сумел подойти к рабочему с любовью, на которую мы отвечали взаимностью… Это производство молодое, плохо освоенное нами — возможно, большой процент брака шёл за счёт нашей невнимательности…»{267}

Обратим внимание на эту коллективную «читку газет» — даже среди рабочих такого сложного производства в те годы оставалось ещё много малограмотных людей, не способных самостоятельно воспринимать газетный текст. Это наглядно иллюстрирует те сложности, с которыми пришлось столкнуться лидерам ВКП(б) при модернизации страны.

Заступничество рабочих подействовало: Капустин не только остался на заводе и в партии, но в 1938 году уже возглавил парторганизацию этого гиганта ленинградской индустрии. Без Жданова, заметившего авторитетного и грамотного специалиста, такое назначение было бы невозможно. Ещё через год, в 1939 году, инженер Яков Капустин становится секретарём Кировского райкома партии, а в 1940 году — вторым секретарём Ленинградского горкома ВКП(б).

В отличие от нижегородских времён наш герой, осенённый высшей кремлёвской властью, уже не является первым среди равных. От замов и помощников Жданова отделяли куда большие полномочия и непререкаемый авторитет. Совместные бильярд и городки ушли в прошлое. Приятельское общение — только на застольях ближнего круга Сталина.

Ленинградский «наместник» стал для окружающих почти недоступен. В 1938 году его бывший коллега по Нижнему Новгороду журналист Марк Ашкенази, чувствуя в разгар репрессий сгущающиеся над головой тучи, решил уехать в Ленинград и обратиться за помощью к Жданову:

«На мой телефонный звонок в Смольный отвечал помощник Жданова:

— Кто спрашивает? Земляк из Горького? Тут земляков много ходит. Его нет. Позвоните завтра.

Я не мог допустить мысль, что Жданов меня не хочет видеть. Как-никак двенадцать лет!.. Чтобы уяснить своё положение, на следующий день я попросил доложить обо мне Андрею Александровичу, мол, прошу назначить время приёма. Ответ получил тут же:

— Я доложил. Напишите через экспедицию…

По пути в бюро пропусков в Смольный на маленьком выступе стоял очень поворотливый человек в портупее. Он предупреждал обращавшихся к нему:

— Не подходите. Бюро — направо, экспедиция — налево… Он знал, кто, куда и откуда идёт. Бдительность была на высоте, ничего не скажешь. За жизнь Жданова можно было не беспокоиться.

После трёхдневных хождений я вернулся восвояси»{268}.

Ситуация доступности высокого начальства для простых людей к концу 1930-х по сравнению с началом десятилетия радикально изменилась — до убийства Кирова в Смольный просто по партбилету мог зайти любой член ВКП(б), теперь же он там мог появиться только по согласованию и через бюро пропусков. Но обиженный отказом в приёме Ашкенази несправедлив — вряд ли и в наше время, да и в любое другое, возможно так просто, за три дня добиться приёма у второго человека в стране. Жданов был всегда по горло завален делами, тысячами обращений и прошений. Согласно тщательным подсчётам его канцелярии, в 1936 году он получал в среднем 130 писем в день, ещё 45 писем в день приходило в Ленсовет. В последующие годы обращений не стало меньше. К тому же в момент появления Ашкенази в Ленинграде наш герой мог просто отсутствовать в городе — как помним, по решению политбюро каждый второй месяц он проводил в Москве. Однако помощь Жданова некоторым старым знакомым в те годы нам известна — вспомним того же эсера-литературоведа Здобнова из Шадринска. Да и сам Ашкенази после ареста в 1938 году через полтора года следствия был полностью оправдан судом.

Уже в конце XX века арестованный в 1937 году сын польского коммуниста-эмигранта Владимир Рачинский вспоминал о событиях после освобождения в 1939 году:

«…Работы нигде подходящей не нашёл. Решил добиваться восстановления в Ленинградском университете. Написал письмо-жалобу секретарю Ленинградского горкома КПСС А.А. Жданову. Описал свою тяжёлую историю, написал, что, несмотря на трагедию нашей семьи, я по-прежнему верю в идеалы коммунизма, что ещё очень молод, имею способности и очень хочу учиться. Просил помочь мне восстановиться в студенты университета.

К моему удивлению, через несколько дней мне из Ленинградского горкома пришла открытка, в которой сообщалось, что моё письмо А.А. Жданову получено и что меня просят зайти на приём в Смольный. Конечно, надо сразу ехать. Приехал в Ленинград утром и сразу пошёл на приём в Смольный. Приняла меня инспектор горкома партии. Стала подробно расспрашивать, какая была обстановка, когда я находился под следствием… Я, не стесняясь, сказал, что меня били, но я не подписал ложного протокола, который меня заставляли подписать. Завотделом сказал, что мое письмо читал А.А. Жданов и дал указание оказать мне внимание и помощь в восстановлении в студенты университета»{269}.

Подобное «ручное управление» и лихорадочное исправление высшими инстанциями многочисленных «перегибов на местах» вообще характерны именно для того времени.

Удивительно, но, даже став «небожителем», ежедневно распоряжающимся судьбами многих людей, Жданов и под бременем власти сохранил свойственные ему привлекательные черты характера и прежде всего умение располагать к себе людей. При сохранении дистанции «начальник — подчинённый», все очевидцы отмечают неизменную вежливость и доброжелательность Жданова в общении с рядовыми работниками, дружные и даже душевные отношения в руководящей ленинградской команде.

Так, Анастас Микоян в своих мемуарах пишет о Жданове и его ленинградских заместителях: «Они искренне хорошо относились друг к другу, любили друг друга, как настоящие друзья»{270}. В.И. Демидов и В.А. Кутузов в сборнике «Ленинградское дело», опираясь на воспоминания сотрудников аппарата Ленинградского горкома, утверждают, что Алексей Кузнецов был по-настоящему предан своему патрону, он буквально «не выходил из кабинета Жданова». То же можно сказать и о других лидерах команды — Попкове, Капустине и прочих. Даже в личном общении за глаза никто из них не говорил просто «Жданов» — исключительно «Андрей Александрович» или «товарищ Жданов»{271}.

Он всех «поздравлял с праздниками, днями рождения, оказывал нежданно-негаданно помощь в затруднительных ситуациях — но обращаться к нему по собственной инициативе — строжайшее табу…»{272} — так вспоминали о нём работники аппарата Смольного.

Со своими непосредственными подчинёнными, которые сами являлись большими начальниками, он бывал подчас резким, но никогда не скатывался к разнузданному «барскому гневу».

Подчинённые особенно боялись его острых и злых шуток, умения «подцепить». Больше других переживал и старался «не подставиться» Яков Капустин, чьё самолюбие было особенно чувствительным к вежливым, но весьма язвительным замечаниям «Андрея Александровича», высказываемым им по малейшему поводу. Никита Хрущёв так писал об этом: «Жданов был умным человеком. У него было некоторое ехидство с хитринкой. Он мог тонко подметить твой промах, подпустить иронию…»{273}

Частой мишенью острот Жданова становился председатель Ленгорсовета Пётр Попков. Будучи отличным завхозом, он страдал явным косноязычием, особенно при попытках произнесения политических речей. И Жданов при всей своей симпатии постоянно характеризовал неудачные опусы своего протеже фразой — «типичное не то». Работники аппарата так за глаза и прозвали Попкова, которого к тому же отличала глубокая и искренняя почтительность перед «Андреем Александровичем», что также служило поводом к шуткам.

Из начальства же иммунитетом к ждановскому юмору обладал, пожалуй, только Алексей Кузнецов. Его сильная личность не располагала к шуткам, да и сам Жданов, хорошо понимая законы управления людьми, никогда не отчитывал и не шутил над ним в присутствии коллег более низкого ранга. При этом Кузнецов откровенно подражал патрону, перенимая его приёмы работы. Отчасти это относилось ко всей верхушке ленинградской команды. Так, Жданов, готовясь к выступлениям — свои речи он всегда готовил сам, — раскладывал листы с черновиками по всему кабинету, расхаживая между ними. В итоге этот метод переняли многие ответственные работники Смольного.

Можно говорить даже о культе личности Жданова, сложившемся в его команде. Уже в 1980-е годы в беседе с историками один из работников обкома при Жданове, Всеволод Ильич Чернецов, с жаром отзывался о своём бывшем начальнике: «Самый образованный в партии! Второй Луначарский!.. Да не спорьте вы, раз не знаете! А я знаю — второй Луначарский!»{274}

Такому имиджу способствовали обширная эрудиция, отличная память, способности хорошего рассказчика и откровенный, подчёркнутый интерес к новому в культуре и искусстве. Среди всех высших политических лидеров СССР Жданов был единственным, кто регулярно и чаще всех посещал художественные выставки, Третьяковскую галерею, Эрмитаж…

Известна история, когда он советовал молодому композитору Соловьёву-Седому: «Василий Павлович, а не лучше ли взять этот аккорд несколько иначе?..» Начинающий композитор конечно же почтительно соглашался. Впечатление на далёких от музыки очевидцев было самое сильное.

Считается, что к концу 1930-х годов в СССР установился «культ личности» Сталина. Это всё же упрощение — «культ личности» кремлёвского вождя вмещал в себя целый ряд «малых культов» его ближайших соратников, закономерно включая и «малый культ личности» нашего героя. Как пелось в «Ленинградском выборном марше», написанном в 1938 году:

От полюса до Дагестана

Родные для нас имена:

Калинин, Литвинов и Жданов —

Их знает и любит страна.

Даже Лев Троцкий из далёкой мексиканской эмиграции обиженно заметил: «…Ещё десять лет назад никто решительно в партии не знал самого имени Жданова… Это новый человек без традиций сталинской школы, т. е. из категории административных ловкачей. Его речи, как и статьи, носят черты банальности и хитрости… Если Сталин создан аппаратом, то Жданов создан Сталиным»{275}.

Не стоит сводить коллективный «культ личности» эпохи Сталина к тщеславию кремлёвских вождей. В условиях всё ещё полуграмотной, по сути, крестьянской страны он создавался не только сверху, но и рождался самим обществом снизу. Одновременно этот «культ личности» служил весьма важным и действенным средством управления существовавшим тогда патриархальным социумом.

Добавим, что в те годы пели осанну не только Сталину и его ближайшим соратникам. Достигло апогея прославление полярников, лётчиков, стахановцев, сияли имена Чкалова, Папанина, Стаханова…


Глава 16. ИМЕННОЙ ТАНК «АНДРЕЙ ЖДАНОВ»

Вторая половина 1930-х годов поставила перед нашим героем ещё одну, новую для него задачу. Ленинград был не просто вторым мегаполисом СССР. Здесь, во-первых, работал один из важнейших центров военной промышленности. Во-вторых, в Кронштадте была крупнейшая в стране военно-морская база самого сильного в СССР флота — Краснознамённого Балтийского. В-третьих, по результатам распада Российской империи город на Неве оказался непозволительно близко к границам Финляндии и Эстонии. Всё это неизбежно ставило первого руководителя Ленинграда в центр всех военно-политических проблем СССР.

Ленинградская военная промышленность в 1930-е годы выросла более чем в три раза и давала почти треть всего военного производства СССР Город играл ключевую роль в производстве брони, военных кораблей, тяжёлых танков, артиллерии, боевых самолётов, средств связи. Обеспечение роста и бесперебойной деятельности этих предприятий являлось одной из главных забот первого секретаря Ленинградского горкома и обкома.

Ленинградский военный округ (ЛВО) был одним из крупнейших и стратегически важных в стране, охватывал территорию всего Северо-Запада России — от Пскова до Мурманска, от Финского залива до вологодских лесов. Вскоре после нового назначения, ещё в 1935 году, Жданов становится и членом военного совета ЛВО. В сентябре того же года он наблюдает за большими военными манёврами округа. В отличие от проходивших в то же время «парадных» манёвров Киевского военного округа с участием иностранных военных наблюдателей манёвры ЛВО проводились без чужих глаз и предварительных репетиций. В итоге была вскрыта масса недостатков в организации и хозяйстве растущей армии — танки «выходят из боя» по техническим причинам, грузовики вязнут в неразведанных дорогах, нарушается управление и т. п.

Однако пока главное внимание Жданову приходилось уделять не армейским частям, а ленинградской военной промышленности. Её форсированное развитие, стремительный рост сложности техники неизбежно порождали организационные, ведомственные и личностные конфликты — в суровых условиях 1930-х годов порой весьма острые и драматичные.

Уже летом 1935 года Жданову пришлось разбираться с докладной запиской начальника управления НКВД по Ленинградской области «О состоянии производства танков на Кировском заводе». В течение года Кировский завод должен был выпустить 30 новейших танков Т-28, но к лету сумел произвести лишь две машины. Танк разрабатывался ленинградскими конструкторами. Серийное производство этих трёхбашенных гигантов было начато на Кировском заводе только в предыдущем году. Поэтому производство сталкивалось со значительными организационными и техническими трудностями. Например, Ижорский завод не справлялся с поставками бронированных корпусов для Т-28, в течение 1935 года брак по броневому листу достигал 48 процентов.

По итогам ждановского разбирательства провели капитальную модернизацию ряда цехов и закупили за границей необходимые станки. Сборочные цеха были освобождены от параллельных заказов на многотонные прессы и краны, полностью переведены исключительно на работу с танками. Серийное производство Т-28 было отлажено к началу 1936 года.

С производством брони на Ижорском заводе пришлось разбираться отдельно. В 1933 году, когда началось массовое производство танков в СССР, на старейшем в городе, основанном ещё Петром I предприятии создали Центральную научно-исследовательскую броневую лабораторию. Её возглавил молодой инженер, в начале 1920-х годов беспризорник, а потом выпускник рабфака и Ленинградского горного института, 28-летний Андрей Завьялов. Лаборатория проделала внушительную исследовательскую работу по улучшению качества брони, разработке новых сортов и способов её производства. Однако новые технологии Завьялова не встретили понимания у руководства завода, которое на фоне роста заданий боялось ломать уже отлаженное производство. Возник конфликт.

Показательно, что в развернувшейся дискуссии партийный комитет завода поддержал молодого специалиста. Тем не менее руководство завода не желало рисковать и отвергло все перспективные начинания. Более того — начальник лаборатории Завьялов и его заместитель были уволены с завода. Тогда Завьялов обратился в Ленинградский обком партии к Жданову.

Жданов начал детальное разбирательство. В мае 1936 года Завьялов в сопровождении работников НКВД был отправлен в Москву на заседание СТО — Совета труда и обороны — центрального органа СССР, ведавшего военным производством и экономическими вопросами обороны. По итогам заседания политбюро поручило Жданову выехать на Ижорский завод и лично разобраться в сущности «броневой» проблемы. Для изучения обстоятельств дела Ждановым была образована комиссия специалистов, которая, исследовав все детали и технические вопросы конфликта, сочла необходимым снять с работы всё руководство завода и восстановить в должности уволенного инженера Завьялова.

16 июня 1936 года Жданов провёл закрытое совещание с начальниками политотделов сорока четырёх соединений Л.В.О. Помимо всего прочего, обсуждалась и ситуация с производством и качеством военной продукции Ленинграда. Начальник политотдела 6-й танковой бригады заявил: «Танки Т-28 1934 года выпуска, сделанные на Кировском заводе, полностью боеспособными признать нельзя, но машины 1936 года выпуска показали на испытаниях прекрасные качества»{276}.

6-я танковая бригада была одной из четырёх тяжёлых танковых бригад, созданных в декабре 1935 года в разных регионах СССР. Бригады оснащались ленинградскими танками Т-28 и считались стратегическим средством, входили в состав резерва Главного командования. 6-я танковая базировалась в Слуцке (бывшем Павловске), на окраине Ленинграда. Через три года бригада станет одним из ключевых участников прорыва линии Маннергейма. В следующем, 1937 году в состав бригады войдёт один именной танк Т-28 «Андрей Жданов» — на его левом борту и лобовой броне приварят металлические буквы с именем нашего героя[7]. Танк «Андрей Жданов» будет регулярно участвовать в парадах на Красной площади в Москве, в 1940 году — успешно сражаться на Карельском перешейке и погибнет уже в ходе Великой Отечественной войны…

16 июня 1936 года, отвечая на вопросы военных о качестве боевых машин, Жданов счёл необходимым специально остановиться на недавних событиях вокруг Ижорского завода: «Не так давно Комиссия Обороны разгромила руководство Ижорского завода за качество брони. Руководство было снято. Они не работали над качеством брони и отстали. Ижорский завод является ведущим по броне на протяжении 6—8 лет. Это вопрос самой большой политики для нас. Мы ни перед чем не остановимся и будем поступать как на Ижорском заводе»{277}.

23 декабря 1936 года в Смольном под руководством Жданова прошло закрытое совещание всех руководителей военных заводов и директоров гражданских предприятий Ленинграда, выполняющих крупные военные заказы. Особой критике Жданова подверглось теперь руководство Кировского завода — за медленный темп работ над проектами новых танков с противоснарядным бронированием.

Через несколько месяцев, в 1937 году, восстановленный Ждановым в правах начальник броневой лаборатории 32-летний Завьялов назначается одновременно главным металлургом и заместителем главного инженера Ижорского завода. Жданов поставит его в известность, что руководство СССР возлагает на главного металлурга персональную ответственность за производство и качество брони. Со своими задачами Завьялов справится. Накануне Второй мировой войны именно он разработает лучшие сорта брони и новые технологии изготовления сварных корпусов и башен танков, которые позволят значительно повысить объёмы танкового производства.

История с уволенным и восстановленным металлургом не была единичной. Жданов умел находить и подбирать толковых специалистов самого разного профиля. Так, в Вятке, которая в 1920-е годы входила в Нижегородский край, заведующим агитационно-пропагандистским отделом работал бывший политкомиссар Гражданской войны тридцатилетний Михаил Кошкин. По предложению Жданова его направили на учёбу в Ленинградский политехнический институт на кафедру «автомобили и тракторы» — Нижегородской промышленности требовались свои специалисты, проверенные большевики с высшим техническим образованием{278}. Окончание Кошкиным вуза совпало с началом ленинградского этапа биографии Жданова, и бывший партчиновник из Вятки остался на работе в танковом конструкторском бюро Кировского завода.

Через несколько лет Михаил Ильич Кошкин станет создателем самого известного в мире танка, лучшего танка Великой Отечественной войны — знаменитого Т-34.

В апреле 1937 года политбюро упраздняет Совет труда и обороны, взамен при Совнаркоме СССР образован Комитет обороны. В его состав включён и секретарь ЦК Андрей Жданов. Так наш герой официально входит в высший военно-экономический орган страны.

Ещё одним ярким примером уникальности многих выдвиженцев Жданова станет судьба Дмитрия Устинова, будущего Маршала Советского Союза, министра обороны СССР, бессменного главы всего военно-промышленного комплекса нашей страны на протяжении сорока лет. В 1937 году Устинов работал инженером в конструкторском бюро завода «Большевик». Завод «Большевик», бывший Обуховский завод, один из крупнейших и старейших в городе на Неве, наряду с Путиловским — важнейший центр металлургии и машиностроения.

В конце 1920-х Дмитрий Устинов работал слесарем на Балахнинском бумажном комбинате, который строился в Горьковском крае под руководством Жданова. В начале 1930-х годов молодой комсомолец по распоряжению партии направлен в Ленинград на учёбу в Военно-механический институт — ныне знаменитый Технический университет «Военмех», носящий имя Устинова.

«Всё произошло быстро и для меня неожиданно, — вспоминал один из мартовских дней 1938 года Дмитрий Устинов. — Однажды вечером мне сообщили, что, поскольку главный конструктор завода болен, мне, как его заместителю, придётся докладывать завтра А.А. Жданову о работе конструкторского бюро. Времени на подготовку было очень мало. О составлении письменного доклада не могло быть и речи. Только продумал его содержание и набросал план.

В назначенное время прибыл в Смольный. Андрей Александрович вначале расспросил, давно ли я в партии, получаю ли моральное удовлетворение от новой работы, как идут дела на заводе, как живу и не тесно ли в одной комнате с семьёй в четыре человека. Беседа приняла непринуждённый характер. Я доложил о работе конструкторского бюро, об узких местах, трудностях, высказал свои соображения о том, что желательно сделать в ближайшее время и в перспективе. По-видимому, мой доклад и ответы на заданные им вопросы удовлетворили А.А. Жданова. Заканчивая разговор, он спросил, как мне удалось за короткое время изучить производство. Я ответил, что тесные связи с заводом у меня установились задолго до перехода туда, а работа в конструкторском бюро, ежедневное посещение основных цехов и активное участие в жизни заводской парторганизации позволили быстро вникнуть и в общее состояние дел, и в проблемы дальнейшего развития предприятия»{279}.

Вскоре последовала ещё одна встреча со Ждановым, после чего тридцатилетнего инженера отправили в Москву на «смотрины» в ЦК партии. Там ему и предложили возглавить завод «Большевик».

«Возвратившись из Москвы, — вспоминал Устинов, — я прямо с вокзала поехал на завод. Поднялся на второй этаж заводоуправления. Зашёл в кабинет директора, сел за стол и задумался о том, как и с чего начать работу в новой должности.

Мои раздумья прервал телефонный звонок.

— Товарищ Устинов? — спросила телефонистка. — С вами будет говорить товарищ Жданов.

Тотчас в трубке раздался знакомый голос:

— Здравствуйте, товарищ Устинов.

— Здравствуйте, Андрей Александрович.

— Давно ли возвратились? Всё в порядке? Хорошо. Входите в курс дела. А завтра прямо с утра прошу ко мне. И секретаря парткома с собой пригласите. Договорились? Ну, до встречи.

В трубке раздались короткие гудки, а я всё продолжал держать её возле уха…»{280}

Следующим утром новый директор вместе с секретарём заводского парткома Василием Рябиковым прибыл в Смольный на приём к Жданову.

«Андрей Александрович, — рассказывает Устинов, — поднялся нам навстречу, крепко пожал руки, поздравил меня с назначением.

— Ну вот, — сказал он с удовлетворением, — теперь у вас упряжка получится сильная. Должна получиться! Ведь вы с Рябиковым, если не ошибаюсь, знакомы давненько и далеко не шапочно. Знаний вам не занимать. Порох тоже, мне кажется, есть в достатке. Верно? Ну а опыт — дело наживное.

Всё это Жданов говорил, пока мы шли от середины просторного кабинета, где он нас встретил, к столу, пока усаживались на стулья, говорил приветливо и просто. И я почувствовал, как схлынуло напряжение, в мыслях появилась спокойная, созвучная ждановскому тону ясность.

— А завод ваш пока работает плохо, — продолжал он. — Вы знаете не хуже меня, что уже несколько лет не выполняется государственный план. И это при тех богатых технических возможностях, которыми завод располагает. Вы задумывались, почему так происходит? Ведь и люди у вас прекрасные, и работать по-настоящему умеют. Но на заводе нет должного порядка, дисциплины, ответственности за порученное дело. Люди устали от штурмовщины и безалаберности. Вы замечали, как утомляет людей отсутствие дисциплины? Неорганизованность ставит в положение отстающих даже хороших работников. Значит, что для вас сейчас самое важное, самое главное? Дисциплина. Наша, большевистская, сознательная дисциплина, дисциплина действия, инициативы, активности… Надо помнить, что и технология, и ремонт оборудования, и чертёжное хозяйство — всё это вопросы и политические, вопросы работы с людьми»{281}.

При всей приглаженности воспоминаний Устинова, в этих отрывках хорошо чувствуется стиль работы и общения Жданова. «Вопросы работы с людьми», подбора и расстановки кадров, которые решают всё, были главными для нашего героя. Правда, далеко не для всех такая работа с ними в те годы кончалась благополучно… Но Устинов и Рябиков, тоже молодой инженер и новичок на посту секретаря парткома, испытание ответственным назначением выдержали — оба на долгие десятилетия обрели блестящую карьеру в советском военно-промышленном комплексе. В годы Великой Отечественной войны Дмитрий Устинов станет наркомом вооружений СССР — и это тоже можно рассматривать как блестящий успех нашего героя в работе с людьми.

Как руководитель Ленинграда с его крупнейшей в стране военно-морской базой и судостроительной промышленностью, Жданов вынужден был вникать и в новые для него вопросы морского флота. Напомним, что в середине 1930-х годов Ленинградская область включает и Кольский полуостров с Мурманском, так что в сферу интересов нашего героя попадает не только Балтийский флот, но и недавно созданная Северная флотилия.

Впервые с вопросами военного судостроения Жданов познакомился ещё в Нижегородском крае — в 1930 году завод «Красное Сормово» начал строительство первых советских подводных лодок. Тогда это был один из начальных шагов на пути возрождения отечественных морских сил, пребывавших после Гражданской войны в весьма плачевном состоянии. К середине 1930-х годов результаты индустриализации уже позволяли строить планы возрождения большого флота. Именно в это время наш герой, в силу стечения указанных выше обстоятельств, становится в ЦК партии главным куратором вопросов судостроения и всей военно-морской политики.

30 декабря 1937 года из Наркомата обороны выделяется и создаётся самостоятельный Народный комиссариат Военно-морского флота СССР. В марте 1938 года образован Главный военный совет ВМФ, куда вошли командующие флотами Лев Галлер, Иван Исаков, Николай Кузнецов, Гордей Левченко и другие флотоводцы. Единственным «гражданским» среди этих будущих адмиралов был секретарь ЦК Андрей Жданов.

В Наркомате ВМФ, как и в иных сферах государственного строительства, для выполнения насущных задач Ждановым будет применяться всё тот же приём — решительное выдвижение наверх молодых, перспективных специалистов. Их, уже получивших необходимые технические знания, но ещё не имеющих нужного политического и жизненного опыта, бросали на решение сложнейших проблем. Те, кто справлялся, обретали стремительную и блестящую карьеру, неудачников ждал столь же быстрый крах… Именно так молодой советский флот получил и самого молодого наркома.

В декабре 1938 года в Москве прошло заседание Главного военного совета ВМФ с участием командующих всех флотов. На заседании совета Жданов впервые озвучил перед флотоводцами решение партии и правительства о создании большого морского и океанского флота. 19 декабря 1938 года заключительное заседание совета прошло в Андреевском зале Большого Кремлёвского дворца. Помимо флотского начальства и Жданова на нём присутствовали Сталин, Молотов и Ворошилов. На следующий день, 20 декабря в Грановитой палате Кремля состоялся торжественный правительственный приём в честь военных моряков.

У флота к тому времени фактически не было руководителя — новый нарком, бывший чекист Фриновский оказался явно не на своём месте, текущие дела наркомата вёл его первый заместитель Пётр Смирнов, недоучившийся студент Петербургского политеха, в октябре 1917-го ставший комиссаром сводного отряда балтийских моряков. Он подписывал свои распоряжения псевдонимом революционных лет — Смирнов-Светловский — и почти открыто претендовал на первый пост в ВМФ.

Но среди командующих флотами высшему руководству СССР приглянулся самый молодой — 34-летний флагман 1-го ранга Николай Герасимович Кузнецов. Сын архангельского крестьянина, он пятнадцатилетним подростком в конце Гражданской войны попал на флот. В 1920-е годы с отличием окончил Военно-морское училище в Петрограде. В начале 1930-х Кузнецов успешно командовал крейсером на Чёрном море, а в 1936—1937 годах участвовал в боевых действиях испанской гражданской войны в качестве главного военно-морского советника республиканского правительства. С января 1938 года Кузнецов командовал Тихоокеанским флотом, отличившись стремлением противодействовать развернувшимся на флоте репрессиям — по этому поводу он обращался даже в ЦК партии.

Уже в конце февраля 1939 года командующий Тихоокеанским флотом снова прибыл в Москву, на этот раз как участник XVIII съезда ВКП(б). Здесь Кузнецов, весьма неожиданно для себя, был избран в состав ЦК.

Кузнецов вспоминал: «Меня вызвали на экстренное заседание Главного военного совета ВМФ. Повестку дня не сообщили.

Заседание открыл П.И. Смирнов-Светловский и сразу же предоставил слово А.А. Жданову.

— Предлагаю обсудить, соответствует ли своей должности первый заместитель наркома Смирнов-Светловский, — объявил неожиданно Жданов.

Смирнов, сидевший на председательском месте, помрачнел и опустил голову. Прений не получилось. Опять слово взял А.А. Жданов:

— В Центральном Комитете есть мнение, что руководство наркоматом следует обновить. Предлагается вместо Смирнова-Светловского первым заместителем наркома назначить товарища Кузнецова.

Жданов посмотрел в мою сторону. Повернулись ко мне и другие члены Совета. Несколько голосов не очень уверенно поддержали предложение.

В тот же день мне был вручён красный пакет с постановлением о назначении на новую должность»{282}.

Через два дня, 26 марта 1939 года, так и не успевший сдать дела Кузнецову, бывший первый замнаркома ВМФ Смирнов-Светловский был арестован. Его обвинят в провалах подготовки флота и через год расстреляют.

Новый замнаркома пребывал в понятной растерянности. «Итак, я стал первым заместителем народного комиссара Военно-морского флота, — вспоминал он позднее, — а самого наркома всё ещё не было. Говорили, будто Фриновский отдыхает на даче. Между тем в кабинете на огромном столе лежала гора бумаг, требовавших решения. Я поехал к А.А. Жданову посоветоваться, как быть.

— Решайте сами, а по наиболее крупным или сомнительным вопросам звоните мне, — сказал он. — Поможем».

Темпы работ были стремительны, и долго сидеть в кабинете молодому начальнику не дали. Ещё через два дня, как вспоминает Кузнецов, «Жданов сообщил, что ему и мне предложено срочно выехать во Владивосток и Хабаровск для подготовки некоторых вопросов. Я принялся было объяснять, что в Москве скопилась куча нерешённых дел, но он прервал меня:

— Бумаги могут подождать. Советую вам и не заикаться о них у товарища Сталина».

В последний день марта 1939 года на Дальний Восток отправилась представительная делегация — этот регион, граничащий с Японией, первоклассной военной державой тех лет, вызывал у руководства СССР обоснованную тревогу. Локальные военные конфликты в районах Хасана и Халхин-Гола 1938—1939 годов кажутся незначительными лишь на фоне размаха сражений Второй мировой — в действительности же они были вполне серьёзной, хотя и необъявленной, советско-японской войной. Не случайно в 1938 году все армейские части в Забайкалье и на Дальнем Востоке были объединены в Дальневосточный фронт.

Поезд из Москвы во Владивосток шёл тогда ровно девять суток. Вместе со Ждановым и Кузнецовым ехали командующий Дальневосточным фронтом комбриг Григорий Штерн и секретарь Приморского крайкома ВКП(б) Николай Пегов. Во всей этой высокопоставленной компании больших руководителей только Жданов недавно перевалил сорокалетний рубеж. Он же был самым старшим не только по возрасту. Кузнецов вспоминал: «В пути мы часто собирались вместе, говорили о делах, а то и шутили, вспоминали дни, проведённые в Москве. Особенно много мне приходилось беседовать со Ждановым. Андрей Александрович живо интересовался людьми нашего флота, руководителями наркомата. Это было естественно: ведь в ЦК флотскими делами занимался он.

Столь же охотно он отвечал на все мои вопросы, подробно рассказывал о внешней политике нашего государства, причём многое я услышал от него впервые. В ту пору начинался новый этап международных отношений. Гитлер спешил со своими агрессивными планами.

Словом, тучи на европейском политическом горизонте быстро сгущались.

— Неужели это может перерасти в большую войну? — спрашивали мы Жданова.

— Совместными усилиями миролюбивых стран мы должны предупредить такой роковой оборот событий, — отвечал Андрей Александрович.

К этой теме возвращались не раз… Большая судостроительная программа требовала длительного времени. Успеем? Этот вопрос сильно беспокоил меня, и я спросил Жданова:

— Как будет с нашей программой, если события начнут быстро принимать опасный оборот?

— Программа будет выполняться, — ответил он.

Не знаю, был ли он действительно убеждён в этом или сказал так, чтобы не вселять сомнений в нового работника наркомата».

Во Владивосток прибыли 8 апреля 1939 года. Жданов выступил с речью на собрании местного партийного актива — государственные руководители столь высокого ранга не часто попадали на противоположный край России. Он посетил предприятия города, строящиеся корабли, армейские и флотские части.

10 апреля Жданов на эскадренном миноносце «Войков» участвовал в учебном походе. В 1936 году этот эсминец Краснознамённого Балтийского флота убыл из Ленинграда во Владивосток — за три месяца он по Беломорско-Балтийскому каналу и сложнейшему Северному морскому пути прибыл на Дальний Восток для усиления Тихоокеанского флота. Это сейчас Беломорканал, одно из крупнейших и самых сложных гидросооружений с важным экономическим и стратегическим значением, ассоциируется исключительно со строившими его заключёнными. При этом никто не помнит, что по количеству жертв Беломор вполне равен каналу Панамскому. Забыты подвиг и значение Северного морского пути. Между тем в конце 1930-х годов наш герой был прямо причастен к созданию самого настоящего культа «полярников» — многомесячную ледовую одиссею экспедиции Ивана Папанина в 1937—1938 годах благодаря Жданову с замиранием сердца переживала вся наша страна. С 1939 года Папанин и участники его экспедиции работали в Ленинграде руководителями Главсевморпути и Арктического института. Радист папанинской экспедиции Эрнст Кренкель вспоминал, как на правительственном приёме в Кремле в честь возвращения папанинцев с Ледовитого океана, Жданов, выпив с ним и Будённым немало рюмок, рассказывал о своём юношеском увлечении метеорологией…

Но вернёмся к дальневосточной командировке секретаря ЦК. На эсминце «Войков» Жданов вместе с командующим Тихоокеанским флотом Иваном Юмашевым из Владивостока прошли сотню морских миль к югу, войдя в залив Находка. С развитием океанского флота Владивосток предполагалось сделать закрытой военно-морской базой, а торговый порт перенести к югу — в ходе дальневосточной инспекции наш герой должен был решить и этот вопрос.

Жданов лично на миноносце осмотрел залив Находка и, по свидетельству очевидцев, высказался: «На этом месте будет прекрасный город-порт». Действие вполне в духе Петра I. Строительство начнут на месте деревеньки Американка, безнаказанно расстрелянной в 1919 году орудиями британского крейсера «Кент». Базу и город будут строить зэки ГУЛАГа.

Прощаясь с моряками эсминца «Войков», Жданов оставил собственноручную запись в книге почётных посетителей корабля: «Желаю личному составу эсминца здоровья и отличных успехов в боевой и политической подготовке, с тем чтобы в первых рядах РК ВМФ нести боевую вахту в дальневосточных водах и быть готовыми в любой момент нанести смертельный удар противнику, осмелившемуся поднять грязную лапу на священные границы Советского Союза. Крепко жму ваши руки. Андрей Жданов»{283}.

Как мы помним, в общении с «народом» Жданов был подчёркнуто прост и доступен, без начальственной строгости. На эсминце он запросто общался с краснофлотцами и, по воспоминаниям Николая Кузнецова, особенно отметил корабельного военкома, 26-летнего Михаила Захарова: «Хороший комиссар на этом корабле». Через 30 лет Захаров станет адмиралом флота.

Кузнецов в мемуарах опишет ещё одну, более чем красноречивую мизансцену с участием Жданова, разыгравшуюся в те же дни:

«Мы сидели в бывшем моём кабинете. Его хозяином стал уже И.С. Юмашев, принявший командование Тихоокеанским флотом после моего назначения в наркомат. Адъютант доложил:

— К вам просится на приём капитан первого ранга Кузнецов.

— Какой Кузнецов? Подводник? — с изумлением спросил я.

— Он самый.

Меня это так заинтересовало, что я прервал разговор и, даже не спросив разрешения А.А. Жданова, сказал:

— Немедленно пустите!

Константин Матвеевич тут же вошёл в кабинет. За год он сильно изменился, выглядел бледным, осунувшимся. Но я ведь знал, откуда он.

— Разрешите доложить, освобождённый и реабилитированный капитан первого ранга Кузнецов явился, — отрапортовал он.

Андрей Александрович с недоумением посмотрел на него, потом на меня. "К чему такая спешка?" — прочитал я в его глазах.

— Вы подписывали показание, что являетесь врагом народа? — спросил я Кузнецова.

— Да, там подпишешь. — Кузнецов показал свой рот, в котором почти не осталось зубов.

— Вот что творится, — обратился я к Жданову. В моей памяти разом ожило всё, связанное с этим делом.

— Да, действительно, обнаружилось много безобразий, — сухо отозвался Жданов и не стал продолжать этот разговор».

После Находки наш герой планировал посетить и Комсомольск-на-Амуре, где в начале 1930-х годов на месте нанайского стойбища начали строить авиационный и судостроительный заводы. Но Сталин неожиданно срочно вызвал секретаря ЦК в Москву. Как вспоминал Кузнецов, «пришлось вызвать людей из Комсомольска в Хабаровск, чтобы там буквально на ходу, в поезде, встретиться с ними.

Возвращались мы с Андреем Александровичем вдвоём. Времени для бесед было больше, чем по дороге во Владивосток. Говорили об Испании и наших товарищах, побывавших там в качестве волонтёров. Жданов расспрашивал о К.А. Мерецкове, Я.В. Смушкевиче, Н.Н. Воронове, Д.Г. Павлове, П.В. Рычагове, И.И. Проскурове и других. Многие из них уже вернулись и занимали ответственные посты. Он интересовался, кого из руководящих работников наркомата я знаю хорошо. Положение там было всё ещё неясно: Фриновского освободили, но на его место пока никого не назначили.

Прежде всего я рассказал о Льве Михайловиче Галлере, которого хорошо знал как человека с огромным опытом, пользующегося среди моряков большим авторитетом, честного и неутомимого работника. Мне было приятно, что Жданов согласился с этой характеристикой…

Несколько раз Андрей Александрович принимался расспрашивать меня об И.С. Исакове, которого он должен был знать лучше меня: они ведь были знакомы ещё по Балтике…

— Почему вы предложили именно Юмашева? — поинтересовался Жданов…

— На Тихом океане командующему предоставлена большая самостоятельность. Там нужен человек с опытом. У Юмашева такой опыт есть, а все остальные командующие — ещё новички, — пояснил я свою мысль…

Говорили мы и о Г.И. Левченко, и о В.Ф. Трибуце. Последнего хорошо знали оба. Жданов — как начальника штаба Балтийского флота, я же с Трибуцем сидел на одной скамье в училище и академии. Когда Левченко перевели на работу в Москву, Трибуцу предстояло занять его место, то есть стать командующим Балтийским флотом. О многих руководителях флота говорили мы тогда.

— Вот уж никогда не думал, что врагом народа окажется Викторов, — сказал Андрей Александрович.

В его голосе я не слышал сомнения, только удивление. Викторова — бывшего комфлота на Балтике и Тихом океане, а затем начальника Морских сил — я знал мало. Всплывали в разговоре и другие фамилии — В.М. Орлова, И.К. Кожанова, Э.С. Панцержанского, Р.А. Муклевича… О них говорили как о людях, безвозвратно ушедших. Причины не обсуждались».

Как видим, Жданов с Кузнецовым обсуждает как живых, так и уже мёртвых. Некоторым, кто на момент разговора был ещё жив, предстоит очень скоро умереть — они, будучи выдвинуты наверх, не справились с непосильными задачами. В отрывке из мемуаров Кузнецова, который мы процитировали, упомянуты 17 человек, из них пять расстреляны на момент разговора, пять будут расстреляны в ближайшие несколько лет, один умрёт в заключении, двое будут под следствием и удачно избегут самого страшного. Лишь четверых не затронут репрессии…

Более чем неделю, проведённую в поезде, они говорили о многом. Через три десятилетия Кузнецов вспоминал:

«— А вы, Андрей Александрович, не думаете принять участие в учениях и походах кораблей? — спросил я.

Флотские дела во многом зависели от Жданова, и мне хотелось, чтобы он знал их по возможности лучше.

— С большим удовольствием, — живо отозвался он. — Охотно поеду. Вот только вырваться бывает не всегда легко…

О себе Жданов говорил мало, хотя был интересным рассказчиком. Во время выступлений на собраниях и митингах он обычно зажигался, речи его отличались страстностью, горячностью, большим темпераментом.

Когда мы проехали Каму и Пермь, Жданов заметил, что воевал в тех краях, потом несколько лет работал секретарём крайкома в Горьком.

— Вообще я больше речник, чем моряк, но корабли люблю, — признался как-то Андрей Александрович».

Назвав себя «речником», Жданов не шутил и не лукавил — как показывают сохранившиеся рабочие документы, за долгие годы руководства огромным Нижегородским краем он на профессиональном уровне изучил судоходство Волги и Камы.

В столицу СССР секретарь ЦК и первый заместитель наркома ВМФ вернулись в 20-х числах апреля. 27 апреля 1939 года в Кремле состоялось совещание, о котором Кузнецов позднее вспоминал: «Разговор шёл о результатах поездки на Дальний Восток. Присутствовали все члены Политбюро. Жданов рассказывал о своих впечатлениях от Находки:

— Это действительно находка для нас.

Тут же было принято решение о создании там нового торгового порта.

Жданов рассказал о делах Приморского края, о Тихоокеанском флоте. Когда я уже собирался уходить, Сталин обратился к присутствующим:

— Так что, может быть, решим морской вопрос? Все согласились с ним.

Хотелось спросить, что это за морской вопрос, но показалось неудобным.

Из Кремля заехал домой. Когда вернулся на службу, на столе обнаружил красный пакет с Указом Президиума Верховного Совета СССР о моём назначении Народным комиссаром Военно-Морского Флота СССР».

Вот так Сталин и Жданов «решили морской вопрос», назначив высшим руководителем флота 34-летнего моряка. Оглядываясь на историю, признаем, что в этом выборе они не ошиблись. Нельзя сказать, что Кузнецов воспринял своё назначение спокойно: «Быстрый подъём опасен не только для водолазов». Четыре его предшественника были расстреляны на этом посту. И новый нарком начал работать с нечеловеческим усердием.

Трудился он под непосредственным кураторством Жданова, оставил немало воспоминаний о специфике труда в верхних эшелонах: «В московских учреждениях тогда было принято работать допоздна. Приём у наркома в два часа ночи считался обычным делом… Сидишь, бывало, в приёмной и с трудом пересиливаешь дремоту… Но нет худа без добра! В такое время особенно удобно говорить по телефону: в Москве спят, линия не занята, а во Владивостоке люди на местах». Отметил Кузнецов и такую особенность (опытный капитан царских времён Лев Галлер назвал её «медовым месяцем») — первое время молодому назначенцу на ответственный пост в сталинской системе власти давался фактически «карт-бланш» на принятие решений и доступ к высшему руководству, дальнейшее зависело от результатов его труда.

Помимо практических мер по повышению боеспособности флота, не забыли и моральную составляющую — 22 июня 1939 года Совнарком и ЦК ВКП(б) приняли постановление о ежегодном праздновании Дня Военно-морского флота в каждое последнее воскресенье июля — дата устанавливалась от первой победы русского флота Петра I в сражении у мыса Гангут. Полуостров Гангут (Ханко) расположен совсем недалеко от Ленинграда, и нашему флоту буквально через несколько месяцев вновь придётся сражаться именно здесь…

На конец июля были запланированы и первые большие манёвры КБФ — Краснознамённого Балтийского флота. «В конце июля, — вспоминает Кузнецов, — вместе с А.А. Ждановым выбрались на Балтику, где проходило большое учение.

Два дня мы пробыли в Ленинграде. А.А. Жданов показывал места нового жилищного строительства на Охте и Международном проспекте.

— Обсуждали возможность строительства города по берегам Финского залива. Места там хорошие, но слишком близко от границы, — сказал Жданов…»

Осматривая город вместе с наркомом флота, наш герой принял решение о создании в центре Ленинграда в здании Биржи на стрелке Васильевского острова объединённого Военно-морского музея.

«Из Ленинграда мы выехали в Кронштадт, — вспоминал Кузнецов. — Едва поднялись на борт линкора, как эскадра снялась с якоря. Корабли по узкому фарватеру вытянулись на морские просторы. Впрочем, о просторе можно было говорить тогда очень условно: залив у Кронштадта совсем не широк, и оба берега хорошо видны с борта корабля. Не успели мы пройти несколько десятков миль, как оказались среди чужих островов. Эскадра шла мимо Сескара, Лавенсари, Готланда под недружелюбными взглядами направленных на нас дальномеров…»

Жданов вместе с наркомом флота, командующим КБФ и другим флотским начальством находился на борту линкора «Октябрьская революция», до революции — «Гангут». В море вышла вся недавно сформированная боевая эскадра Балтфлота — старые линкоры «Марат» и «Октябрьская революция», первый крейсер советской постройки «Киров», эсминцы, включая новейшие, подводные лодки, вспомогательные суда.

У выхода из Финского залива, на траверзе Таллина и Хельсинки офицеры, служившие ещё во времена царского флота, показывали Жданову расположение минно-артиллерийской позиции, надёжно прикрывавшей Петроград в годы Первой мировой войны. Для создания подобной защиты Ленинграду необходим был контроль над побережьем Финляндии и Эстонии. Член политбюро товарищ Жданов хорошо знал о ближайших политических планах сталинского руководства по поводу этих земель…

Учения продолжались трое суток. Флот вышел в центральную Балтику, обогнул шведский остров Готланд. Корабли проводили артиллерийские стрельбы, отрабатывали иные задачи. «Учение такого масштаба в предвоенный период проводилось на Балтике впервые и было насыщено решением огневых и тактических задач»{284}, — сообщает официальная история Балтфлота. Как это ни покажется странным, но Жданов с тех пор остаётся единственным государственным руководителем столь высокого ранга, кто лично принимал участие в военно-морских манёврах такого масштаба и продолжительности.

На борту линкора «Октябрьская революция» вместе со Ждановым и командованием флота находился и корреспондент газеты «Правда» Николай Михайловский. Он оставил воспоминания о тех днях:

«Старые моряки и по сию пору вспоминают поход балтийской эскадры летом 1939 года с участием члена Главного военного совета Военно-морского флота СССР А.А. Жданова и наркома Военно-морского флота адмирала Н.Г. Кузнецова. Это был не только экзамен для моряков, но и своеобразная демонстрация боевой мощи нашего растущего флота…

Поход продолжался трое суток. Вернулись в Кронштадт утром. На Большом рейде состоялся митинг. Выступил Андрей Александрович Жданов. Я его речь записал почти слово в слово, а потом сфотографировал его в кругу краснофлотцев»{285}.

Чтобы завизировать подготовленный материал, молодого корреспондента направили тогда в Смольный к личному секретарю нашего героя — Александру Кузнецову[8]. «Взяв мои листки, — вспоминает Михайловский, — Александр Николаевич скрылся за дубовой дверью. Вернулся он не скоро. Показал на несколько мелких поправок и заключил:

— Остальное в порядке. Можете печатать.

Так, 20 июля 1939 года обширная корреспонденция о походе Балтийской эскадры появилась на первой полосе "Правды" вместе со сделанной мною фотографией на четыре колонки, изображающей А.А. Жданова среди моряков линкора "Октябрьская революция"»{286}.

Июльские учения Балтфлота закончились практическими выводами. Уже 5 августа 1939 года нарком ВМФ Кузнецов представил Жданову расчёты по выполнению «10-летнего плана строительства РК ВМФ». Кузнецов и Жданов разбили план на два этапа — текущий пятилетний план судостроения на 1938—1942 годы и перспективную пятилетнюю программу на 1943—1947 годы. К концу 1940-х годов СССР должен был получить серьёзный океанский флот с линкорами и тяжёлыми крейсерами собственной постройки.

«Большой флот» во все времена и у всех народов был тесно связан с большой политикой. После состоявшихся в 1937 году выборов, 17 января 1938 года, Жданов был избран председателем Комиссии по иностранным делам при Верховном Совете СССР. Примечательно, что предложение избрать его на этот пост официально внёс другой такой же депутат — Лаврентий Берия, ещё один сталинский фаворит 1930-х годов. На этой должности Жданов должен был дополнить официальную политику Наркомата иностранных дел. С одной стороны, «комитет Жданова» не был связан жёстким дипломатическим протоколом и мог позволить себе нечто большее, чем официальные дипломаты. При этом наш герой уже был слишком сильной и известной фигурой в высшем руководстве СССР, чтобы иностранные государства и их представители могли игнорировать его неофициальные шаги и заявления на этом сугубо «парламентском» посту.

Работу Комиссии по иностранным делам Верховного Совета СССР Жданов начал весьма решительно. На первом её заседании, состоявшемся в августе 1938 года, он наметил в качестве приоритета изучение всех существующих договоров с соседними странами с целью обнаружения выгодных или, напротив, дискриминационных для СССР положений. Жданов настаивал на необходимости обращаться к местным источникам в поисках информации о пограничных инцидентах. В качестве объектов изучения были выбраны на востоке Иран и Афганистан, на западе — страны Прибалтики, Польша и Румыния. По итогам индустриализации СССР уже не был слабой страной и мог позволить себе надавить на ближайших соседей в собственных интересах. «Парламентская» комиссия Жданова стала трибуной, с которой озвучивались те новые послания СССР миру, которые не могла сразу выдвинуть официальная дипломатия.

15 июля 1938 года Жданов получил ещё одну представительскую должность — он был избран председателем Верховного Совета РСФСР. Его заместителями на этом посту стали глава правительства советского Татарстана Амин Тынчеров и симпатичная блондинка из ждановского Ленинграда ткачиха Прасковья Макарова, возглавлявшая профессиональный союз рабочих хлопчатобумажной промышленности Московской и Ленинградской областей. Молодая женщина в «парламенте», конечно, играла и сугубо представительскую роль — в 1938 году женщин-парламентариев в мире можно было сосчитать по пальцам, а тут большевики показали миру первую на планете женщину, занявшую пост «вице-спикера»…

Специфика революционного происхождения и официальной идеологии привела к тому, что у нашей страны тогда был ещё один весьма нетрадиционный «внешнеполитический» орган — Коминтерн. Уже летом 1935 года на 7-м Конгрессе Коммунистического интернационала Жданов по предложению Сталина был официально избран представителем ВКП(б) в Исполкоме Коминтерна. Генеральным секретарём Исполкома Коминтерна выдвинули Георгия Димитрова. Дневники Георгия Димитрова сохранят упоминания о его многочисленных встречах со Ждановым в 1939—1941 годах, когда ими совместно со Сталиным вырабатывалась политика Коминтерна и решалась судьба этой организации накануне и в начале мировой войны.

В тот напряжённый период сталинское руководство рассматривало сложнейшую и судьбоносную дилемму — как из списка старых врагов выбрать союзников в будущей мировой войне. Что таковая более чем вероятна, тогда уже мало кто сомневался. Не станем углубляться в перипетии переговоров с англо-французской коалицией и за кулисы знаменитого пакта Молотова—Риббентропа, отметим лишь следы деятельности нашего героя на этой ниве. Накануне мировой войны Андрей Жданов принимает самое деятельное участие в обсуждении членами политбюро отношений с Англией, Францией и Германией. Ему же Сталин зачастую поручает соответствующие выступления в советской печати — как глава «парламентской» комиссии иностранных дел, Жданов мог дать неформальные, но вполне авторитетные сигналы для западных руководящих элит.

Особенно ярко это проявилось в июне 1939 года, когда в Кремле стало понятно, что трёхсторонние советско-франко-британские переговоры о заключении договора взаимопомощи фактически саботированы западной стороной. После срыва этой единственной возможности предотвратить начало большой войны советское руководство решительно меняет вектор усилий. И 29 июня 1939 года в «Правде» появляется статья Жданова под говорящим названием «Английское и французское правительства не хотят равного договора с СССР».

Констатировав, что переговоры с французами и англичанами зашли в тупик, автор в самом начале пишет: «Я позволю себе высказать по этому поводу моё личное мнение, хотя мои друзья и не согласны с ним»{287}. Статья — сплошной и прозрачный намёк всем великим державам Европы — Англии, Франции и Германии. «Друзья» Жданова тут для каждого более чем прозрачны — Сталин и Молотов. «Они, — пишет об этих «друзьях» Жданов, — продолжают считать, что английское и французское правительства, начиная переговоры с СССР о пакте взаимопомощи, имели серьёзные намерения создать мощный барьер против агрессии в Европе. Я думаю и попытаюсь доказать фактами, что английское и французское правительства не хотят равного договора с СССР, то есть такого договора, на который только и может пойти уважающее себя государство, и что именно это обстоятельство является причиной застойного состояния, в которое попали переговоры».

Далее в «личном мнении» Жданова следует весьма лаконичный и логичный для читателя перечень претензий к партнёрам по переговорам, прежде всего к Англии. «Мне кажется, — завершает свою статью Андрей Жданов, — что англичане и французы хотят не настоящего договора, приемлемого для СССР, а только лишь разговоров о договоре, для того чтобы, спекулируя на мнимой неуступчивости СССР перед общественным мнением своих стран, облегчить себе путь к сделке с агрессорами. Ближайшие дни должны показать, так это или не так».

Подписана статья тоже показательно: «Депутат Верховного Совета СССР А. Жданов».

В форме изложения «личного» мнения «парламентария» Жданова руководители СССР сумели веско и доходчиво высказать всё то, что невозможно было сделать официальными дипломатическими путями. Фактически это был ультиматум Англии и Франции: либо они идут на уступки интересам СССР, либо Союз будет искать средства обеспечения своей безопасности на других путях — а это уже был более чем понятный намёк для Германии.

Посол Германии в СССР Шуленбург тут же сигнализирует в Берлин о самом серьёзном значении данной публикации — поясняя Адольфу Гитлеру, что Жданов — «доверенное лицо Сталина», а «статья написана по приказу сверху»{288}. С этого момента и отсчитывается начало недолгого советско-германского сближения.

В записной книжке Жданова за 1939 год присутствуют отдельные обрывочные фразы, хорошо отражающие уже не газетный, а по-настоящему личный взгляд нашего героя на хищный мир внешней политики:

«Тигры и их хозяева.

Хозяева тигров нацелили на Восток.

Сифилизованная Европа.

Повернуть тигров в сторону Англии.

Англия — профессиональный враг мира и коллективной безопасности.

Не жалеет средств для дискредитации Советского Союза.

Отвести войну на Восток — спасти шкуры.

Возможно ли сговориться с Германией?»{289}

Вероятнее всего, это заметки, которые наш герой делал во время бесед со Сталиным. Для человека, знакомого с политическими раскладами накануне Второй мировой войны, даже такие отрывочные строки говорят об очень многом.

Историк Александр Некрич пишет: «Просматривая архивный фонд А.А. Жданова, я обратил внимание на довольно обширное письмо некоего Золотова В. П., члена ВКП(б) с 1928 года, жителя Москвы. Письмо заинтересовало меня прежде всего тем, что Жданов хранил его среди своих наиболее важных бумаг. Хотя дата на письме отсутствует, но по ряду признаков оно безусловно написано в 1939 году, когда вырисовывалась возможность соглашений с обеими группировками — англо-французской и германской. Золотое исходит из того, что главный враг Советского Союза — это Англия. По его мнению, основная задача советской внешней политики заключается в том, чтобы способствовать развязыванию войны между Германией и Англией. "Англию надо бить, — пишет Золотое, — но бить английским методом, т. е. чужими руками"… Эти слова подчёркнуты Ждановым фиолетовыми чернилами»{290}.

Конечно, можно осуждать нашего героя и его «друзей» за циничное желание столкнуть лбами конкурентов и загрести жар чужими руками. Но для этого надо забыть, что такой здоровый цинизм присущ ответственной власти всех времён и народов. Тут сталинская команда совсем не исключение среди лидеров великих держав XX века. Если же рассматривать историю с точки зрения интересов нашей страны, то можно только приветствовать попытки советского руководства дать мощнейшим и враждебным силам планеты истощить себя во взаимной борьбе и лишь потом, выражаясь словами из архива товарища Жданова, «бросить на весы истории меч Красной Армии»{291}.


Глава 17. СОВЕТСКО-ФИНЛЯНДСКАЯ ВОЙНА

Жданов стал и одним из основных разработчиков принятого 1 сентября 1939 года Закона СССР «О всеобщей воинской повинности»{292}. Но большую часть его времени накануне мировой войны заняли многочисленные инспекции северо-западных границ России. В этих поездках Жданова и нового командующего Ленинградским военным округом Кирилла Мерецкова сопровождал начальник инженерных войск ЛВО полковник Аркадий Хренов. Позднее он так описал те дни 1939 года:

«Первый секретарь Ленинградского обкома партии А.А. Жданов, входивший в состав Военного совета, выразил желание лично ознакомиться с состоянием оборонительных мероприятий в округе. Вскоре он вместе с Мерецковым побывал на Кандалакшском и петрозаводском направлениях, а позже обследовал Онежско-Ладожский и Карельский перешейки, осмотрел полосу от Финского залива до Чудского озера и псковско-островское направление.

В результате этих поездок Военный совет выработал предложение заняться с наступлением лета строительством мостов, дорог и аэродромов на мурманском, Кандалакшском, ухтинском и медвежьегорском направлениях, а на полуострове Рыбачьем, в районе Западной Лицы, на кингисеппском, псковско-островском направлениях широко развернуть строительство укрепрайонов и заграждений. Разумеется, в округе и раньше видели эти слабые места, но дело упиралось в силы и средства. Теперь же, в тридцать девятом, когда обстановка на западе стала предельно накалённой, командование округа сочло возможным обратиться в Москву за дополнительными материальными средствами и субсидиями. Соответствующая заявка за подписью Мерецкова и Жданова была направлена ЦК ВКП(б) и правительству. Она была удовлетворена.

Я с головой ушёл в дела, связанные с инженерной подготовкой территории округа. К.А. Мерецков и А.А. Жданов тоже занимались этими вопросами, часто выезжали на строительство оборонительных сооружений»{293}.

В конце августа полковник Хренов докладывал К.А. Мерецкову в присутствии А.А. Жданова о том, что ему необходимо предпринять поездку на север, посмотреть, как идёт прокладка колонного пути от Кандалакши к госгранице.

«— А почему бы и нам, Кирилл Афанасьевич, не составить компанию полковнику? — спросил Жданов… И вот уже штабной вагон повёз весьма представительную группу руководящего состава округа на север. Там мы и встретили 1 сентября — день нападения Германии на Польшу. Через два дня Англия и Франция объявили Германии войну. Но в сознании тогда не укладывалось, что это и есть начало Второй мировой войны. А.А. Жданова срочно вызвали в Ленинград…»{294}

Автор воспоминаний Аркадий Фёдорович Хренов не был для Жданова чужим человеком — в 1918 году, будучи добровольцем Красной армии, он окончил инструкторские курсы при окружном военкомате в Перми, где тогда преподавал молодой большевик Жданов. И вот через 20 лет судьба свела их на фронте новой войны. Через шесть долгих лет полковник Хренов закончит Вторую мировую уже генерал-полковником в дальневосточной Маньчжурии…

В Ленинграде наш герой не задержался, а сразу выехал в Москву к Сталину. Начавшаяся мировая война дала формально нейтральному СССР благоприятные возможности для решения собственных геополитических задач.

6 сентября 1939 года Политбюро ЦК ВКП(б) предложило наркоматам внутренних и иностранных дел срочно систематизировать сведения о Польше и представить эти аналитические записки Жданову{295}. Военный крах второй Речи Посполитой поставил вопрос о присоединении к нашей стране Галиции и западнобелорусских территорий.

14 сентября 1939 года в «Правде» появилась передовица «О внутренних причинах военного поражения Польши». Текст писал Жданов на основании аналитических материалов НКИД и НКВД, в редактировании принял участие Сталин{296}. Фактически это был манифест, неявно обосновывавший необходимость СССР вмешаться в судьбу бывших польских территорий:

«Трудно объяснить такое быстрое поражение Польши одним лишь превосходством военной техники и военной организации Германии и отсутствием эффективной помощи Польше со стороны Англии и Франции…

В чём же причины такого положения, которые привели Польшу на край банкротства? Они коренятся в первую очередь во внутренних слабостях и противоречиях Польского государства.

…Для того чтобы наглядно представить удельный вес украинского и белорусского населения в Польше, следует указать, что эта сумма превышает население таких государств, как Финляндия, Эстония, Латвия и Литва, вместе взятых.

Казалось бы, что правящие круги Польши должны были наладить с такими крупными национальными меньшинствами нормальные отношения, обеспечить за ними национальные права, дать им хотя бы административную, если не политическую автономию… Однако польские правящие круги оказались неспособными понять это элементарное условие существования и жизнеспособности многонационального государства… Правящие круги Польши, кичащиеся своим якобы свободолюбием, сделали всё, чтобы превратить Западную Украину и Западную Белоруссию в бесправную колонию, отданную польским панам на разграбление…

Многонациональное государство, не скреплённое узами дружбы и равенства населяющих его народов, а, наоборот, основанное на угнетении и неравноправии национальных меньшинств, не может представлять крепкой военной силы.

В этом корень слабости Польского государства и внутренняя причина его военного поражения».

Уже 20 сентября 1939 года советские войска входили в Вильно (Вильнюс), Гродно, Владимир-Волынский, Львов. Андрей Жданов в этот день находился недалеко от Москвы — он как член государственной «танковой комиссии» присутствовал на полигоне в Кубинке при испытаниях новой техники. На командной вышке вместе с ним стояли нарком обороны Ворошилов, начальник Автобронетанкового управления комкор Павлов, зампредседателя правительства СССР «ленинградец» Вознесенский и знаменитые в скором будущем конструкторы танков Жозеф Котин и Михаил Кошкин. Испытывались новые образцы танковой техники, в том числе прототип Т-34. Первые советские тяжёлые танки с противоснарядным бронированием представили ленинградские заводы. Среди них госкомиссия особо выделила машину Кировского завода — танк KB с самой толстой тогда бронёй в мире. Уже в конце 1939 года он впервые, причём под личным наблюдением Жданова, примет участие в настоящих боевых действиях.

Исторические события развивались в ту осень стремительно. 26 сентября имя Жданова весомо прозвучало в Таллине. Правители Эстонии — президент, министр обороны, министр иностранных дел и члены Госсовета обсуждали нелёгкую судьбу своего лимитрофного государства. С началом мировой войны СССР начал активно давить на официальный Таллин, требуя права создать на его территории базы флота и авиации. Антс Пийп, один из отцов-основателей самостийной Эстонии, обречённо высказал общее настроение эстонской элиты: «Это всё-таки ультиматум… Роль Жданова во внешней политике России велика, и когда он этот вопрос затронул, то мне сразу стало ясно, что нам придётся его решать. Надежды на помощь со стороны нет… Заключение германо-советского договора усилило не Гитлера, а Сталина»{297}.

Эстонские правители не знали, что в тот же день, в 300 километрах восточнее, упомянутый ими Жданов уже решал их судьбу. 26 сентября 1939 года командир учебного корабля «Свирь» капитан 2-го ранга Григорий Арсеньев получил приказание срочно прибыть в Смольный. За массивной дубовой дверью в кабинете первого секретаря Ленинградского обкома капитана ждали сам Жданов и нарком ВМФ Кузнецов. Арсеньеву поставили задачу: принять под своё командование старый пароход «Металлист» и привести его в Нарвский залив.

Пароход предстояло потопить в советских территориальных водах, объявив, что судно было торпедировано неизвестной подводной лодкой. Из таллинского порта как раз несколько дней назад бежала интернированная эстонцами польская под водная лодка, и СССР попенял властям Эстонии за неспособность поддерживать нейтралитет в соответствии с нормами международного права.

Об этой беседе в кабинете Жданова сообщил в 1964 году бывший офицер финской разведки Юкки Мяккела в книге «Финская разведывательная служба в войне», ссылаясь на допрос капитана Арсеньева, попавшего в плен к финнам осенью 1941 года. Это единственное свидетельство данного события, причём из крайне ангажированного источника. Наш герой вообще является для финской стороны едва ли не самым главным «злодеем» и виновником всего и вся (о чём ещё будет рассказано). Тем не менее версия с провокацией не является совсем уж фантастической и имеет право на существование. Жданов в интересах своего государства был готов действовать любыми методами, тем более в условиях мировой войны — это, при здравом размышлении, скорее делало ему честь как рациональному и безжалостному политику. Но топил ли он старый угольщик в водах Финского залива, мы уже никогда не узнаем…

Так или иначе, утонувший 27 сентября 1939 года — в нужное время и в нужном месте — пароход «Металлист» сыграл свою роль. После этого у эстонских властей не выдержали нервы, и договор о военных базах был подписан уже на следующий день.

11 октября 1939 года в Таллин пришли первые советские корабли, а вскоре на таллинском рейде появилась целая эскадра во главе с линкором «Октябрьская революция», на котором недавно наблюдал учения флота Жданов. 18 октября 1939 года начался ввод в Эстонию частей 65-го особого стрелкового корпуса. Советские части расположились на островах Сааремаа и Хийумаа и в Палдиски, основанном ещё Петром I военном порту на месте шведской крепости Рогервик. Балтийский флот на период реконструкции базы в Палдиски получил право базироваться в Таллине.

Стратегическое значение баз в Эстонии заключалось в том, что они с юга замыкали Финский залив. До осени 1939 года доступ в залив, морские ворота Ленинграда и всего Северо-Запада России, надежно контролировался Финляндией и Эстонией. В Кремле не имели оснований сомневаться, что в случае большой войны они выступят на стороне противников СССР

В случае глобального конфликта любая серьёзная военная сила Европы — от англо-французской коалиции до Германии — получала удобную возможность с территории Прибалтики и Финляндии нанести удар по Ленинграду с моря, воздуха и суши. При сохранявшейся конфигурации границ 1939 года это, по сути, означало потерю не только флота, но и всей ленинградской промышленности, даже если бы чудом удалось отстоять сам город. Напомним, что тогда Ленинград давал треть всей военной продукции страны, и такие потери угрожали бы самому существованию СССР.

Вопрос с Эстонией в первом приближении решился к октябрю 1939 года. На очереди была Финляндия, задача более сложная. В годы «мирного сосуществования» до 1939 года финская правящая элита разрывалась между откровенным страхом перед огромным восточным соседом и едва замаскированными претензиями на Карелию. В мирное время все подобные «претензии» оставались лишь вольными геополитическими фантазиями, и финские власти ограничивались помощью западным разведкам и антисоветским организациям в их деятельности против Советского Союза. Всё легко могло измениться в ходе большой войны, окажись Финляндия в коалиции с крупной военной силой, направленной против СССР.

Ещё в 1936 году Жданов заявлял, что в случае серьёзного военного конфликта в Европе для безопасности Ленинграда необходимо будет оккупировать часть финской территории на Карельском перешейке, откуда мог вестись обстрел города на Неве из тяжёлых орудий{298}. С финской территории на Карельском перешейке. Сеть военных аэродромов Финляндии близ границ СССР была способна принять в десять раз больше самолётов, чем насчитывали все финские ВВС, что вызывало понятные вопросы в Генштабе РККА. Принадлежащие финнам острова в Финском заливе в случае необходимости легко и надёжно блокировали Кронштадт и советский Балтийский флот. С территории Финляндии было не сложно перерезать железную дорогу, соединявшую Ленинград и Мурманск, что в случае большой войны ставило на грань катастрофы весь Русский Север. Систему финских аэродромов создавали немецкие специалисты, береговую оборону Финляндии планировала комиссия английских военных экспертов, укрепления на линии Маннергейма строили французы и бельгийцы, крупнейшие знатоки фортификации в Европе тех лет.

Ещё в 1938 году властям Финляндии предложили оборонительный договор, исключавший возможность использования финской территории третьими странами для действий против СССР. Многомесячные переговоры в Хельсинки завершились отказом финской стороны. Весной 1939 года СССР предложил Финляндии сдать в аренду ряд островов в заливе. Затем был предложен обмен территориями — за участки Карельского перешейка, несколько островов в Финском заливе и Баренцевом море финской стороне предлагалась вдвое большая территория в советской Карелии. Финские власти отвергли все предложения — Англия с Францией обещали им помощь, одновременно финский генералитет всё плотнее общался с германским Генштабом.

С августа 1939 года и СССР, и Финляндия начали подготовку к войне. На Карельском перешейке прошли масштабные учения финских войск, а с 10 октября в Финляндии началась всеобщая мобилизация. К вооружённому столкновению готовился и Ленинградский военный округ. Параллельно, в октябре—ноябре, шли напряжённые дипломатические переговоры с финской делегацией в Москве.

Андрей Жданов, будучи в центре событий, непосредственно в этих переговорах не участвовал. Основная работа нашего героя проходила далеко от Москвы — в лесах Карелии и на заводах Ленинграда.

Будущий Главный маршал артиллерии Николай Воронов, тогда комкор и начальник артиллерии РККА, в ноябре 1939 года в составе комиссии от Наркомата обороны инспектировал готовность войск Ленинградского военного округа. «Приграничные районы произвели большое впечатление своими "особыми условиями", — вспоминал он позднее. — Здесь были могучие леса, плохие пути сообщения, множество озёр… Использовать здесь танки и другую мощную технику было на редкость трудно. В 18-й стрелковой дивизии, выдвинутой на оборонительный рубеж к границе, мы встретились с командующим войсками Ленинградского округа К.А. Мерецковым и секретарём Ленинградского обкома партии А.А. Ждановым, которые тоже объезжали войска, проверяя их боевую готовность»{299}.

Поводом к войне стал случившийся 26 ноября 1939 года так называемый Майнильский инцидент — обстрел с финской стороны группы советских пограничников у деревушки Майнила, в 40 километрах от центра Ленинграда. Через четыре дня СССР объявил Финляндии войну. Как и все ключевые события историй подобного рода, инцидент оброс множеством версий и домыслов. Официальная советская трактовка с момента выстрелов по 1991 год всегда было чёткой — стреляли финны. Финская официальная версия 1939 года столь же однозначна — никаких выстрелов с их стороны не было. Впрочем, современная финская версия звучит уже несколько иначе — не просто отрицание даже вероятности своей вины, но прямое обвинение советской стороны в провокации.

С начала 1990-х годов в порывах саморазоблачения и российская сторона не перестаёт каяться якобы за содеянную провокацию. Однако никаких фактических доказательств советского следа в Майнильском инциденте нет. Дошло до комических моментов, когда в подтверждение доказательств попытались использовать хранящиеся в архиве записные книжки Жданова. В 1995 году появилась публикация с говорящим названием «Выстрелы были», подписанная именем финского историка Охто Манинена. На основании отдельных слов на одной из страниц записной книжки Жданова периода советско-финляндской войны были сделаны далекоидущие выводы. Они были настолько вольными, что сам автор счёл необходимым сделать оговорку: «Они не прошли бы в суде в качестве доказательства…»{300}

Судите сами: в неразборчивой карандашной записи полустёртое слово «рация» было прочитано как «расстрел». В действительности эти отрывочные фразы из записей Жданова являются планом не Майнильской, а совсем другой, широко известной провокации.

Вот как эти рукописные записи нашего героя на трёх листках можно отобразить в печатном тексте:

«1) Батальон войск НКВД 2) Рация 3) Митинги 4) Люди 5) Листовки 30.000

6) Речь Молотова, в [которой] перечисляет с 6-7…

В радиопередаче обращение ЦК Компартии Финляндии к трудовому народу Финляндии

По какому основанию говорить

Финский корпус / мотоциклы /

Кавалерия Ж/д вагон Линия связи каждого вида Также типография Город

Действия корпуса Обмундирование

Когда появится Анттила…»{301}

С учётом реальных событий конца ноября и начала декабря 1939 года без всякой конспирологии и натяжек понятно, что речь идёт о советской политической провокации с так называемым народным правительством Финляндии Отто Куусинена. Впрочем, сам термин «провокация» тут применяется исключительно в техническом смысле, без какого-либо негативного оттенка — подобные приёмы с марионеточными правительствами для пропаганды и прикрытия собственных действий широко используются и в наши дни самыми цивилизованными и демократическими странами…

По официальной советской версии тех дней, через сутки после объявления войны, 1 декабря 1939 года, в финском пограничном городке Териоки «по соглашению представителей ряда левых партий и восставших финских солдат образовалось новое правительство Финляндии — Народное правительство Финляндской демократической республики во главе с Отто Куусиненом». Именно так написала газета «Правда». Но в суровой реальности всё обстояло несколько иначе — строго в соответствии с намеченным товарищем Ждановым рукописным планом.

Ещё 29 ноября 1939 года, за сутки до объявления войны, приказом начальника Особого отдела ЛВО моторизованному батальону войск НКВД ставилась задача занять город Териоки, «немедленно выбрать два лучших здания, освободить и привести в порядок для размещения народного Финляндского правительства», обеспечить доставку в город и охрану членов «народного правительства»{302}. Как видим, всё — в соответствии с коротким пунктом 1 в приведённых выше записях Жданова. В той версии, где под пунктом 2 прочитали «расстрел», пункт 1 с «батальоном войск НКВД» порождал страшные фантазии на тему чекистов, подкладывающих к границе трупы переодетых в форму РККА заключённых ГУЛАГа…

«Рация» под пунктом 2 означала следующее: источники всех первых сообщений о новом финском правительстве советскими СМИ и официальными лицами определялись именно как радиоперехват. По замыслу Жданова, для внешнего мира новое просоветское правительство Финляндии должно возникнуть абсолютно независимо от СССР. Затем оно якобы по рации обращалось к властям СССР с просьбой о признании, помощи и заключении двустороннего соглашения. Трюк с рацией и радиоперехватом из Териоки был придуман именно Ждановым, о чём свидетельствует целый ряд документов из его архива. В черновом варианте декларации об образовании народного правительства рукой Жданова дописаны две пометки, уточняющие принципиальную суть фабрикуемого документа — «радиоперехват» и «перевод с финского»{303}.

Уже 2 декабря 1939 года было объявлено, что Москвой подписан договор о взаимопомощи и дружбе между Советским Союзом и Финляндской Демократической Республикой. Проект этого договора заранее был составлен Молотовым и Ждановым — по нему просоветская Финляндия объединялась с социалистической Карелией, а СССР получал базы на финском побережье. Любопытно, что первоначально с советской стороны договор должен был подписать именно Жданов, но потом в Кремле решили использовать Молотова — официальный дипломат показался удобнее, чем уже казавшийся одиозным на внешнеполитической арене Жданов.

Вместо подписания договоров нашему герою пришлось заниматься черновой работой по обеспечению деятельности териокского правительства. Ленинградский обком провёл персональный отбор коммунистов, владеющих финским языком. Особо уделялось внимание пропаганде — организации радиопередач и выпуску листовок для населения и солдат Финляндии. Всё в соответствии с рукописным планом Финской кампании из записной книжки нашего героя: «3) Митинги… 4) Люди… 5) Листовки…» Тексты ряда первых листовок Жданов написал лично. Увы, опыта пропагандистской работы по противнику на Урале 1918—1919 годов оказалось недостаточно и агитация не достигла ожидавшегося результата.

В дополнение к «Финляндской демократической республике» по плану Жданова создавался и Финский корпус, в дальнейшем — Финляндская народная армия. Упомянутый в плане Жданова Анттила — это командир 106-й стрелковой дивизии ЛВО Аксель Анттила, финский большевик, командир времён гражданской войны в Финляндии и Карелии 1918—1922 годов, приговорённый на родине финскими белыми к смертной казни. В декабре 1939 года Аксель Анттила станет командующим 1-м корпусом Финляндской народной армии и министром обороны Финляндской Демократической Республики.

Ждановский план не требовал какой-либо отдельной провокации со стрельбой на границе. А Майнильский инцидент с равной вероятностью мог быть как советской спецоперацией по обеспечению повода к войне, так и целенаправленной или невольной провокацией финской стороны.

Возможно, произошло и непреднамеренное происшествие — результат большой концентрации у границы отмобилизованных войск. Достаточно вспомнить аналогичные обстрелы нашей территории на советско-японской или советско-германской границе тех лет. Хотя в ходе переписки по инциденту финские дипломаты категорически отрицали наличие у границы их артиллерии, начало боевых действий показало, что финские орудия там присутствовали. Подобные обстрелы с территории Финляндии случались не раз на протяжении 1920—1930-х годов. Часть финских историков признаёт, что роковые выстрелы в ноябре 1939-го прозвучали с их стороны…

Боевые действия советской стороны в той войне принято считать неудачными. Такой вывод делается в основном на основании формального сравнения сторон и с учётом итогов войны, по которым «большой» Советский Союз не завоевал «маленькую» Финляндию. Однако по целому ряду причин СССР начинал боевые действия далеко не самыми боеспособными силами. И в полном смысле неудачными боевые действия были только в течение первого месяца, когда вместо ожидаемого «освободительного похода» началась настоящая война в весьма неблагоприятных для наступления условиях.

После первого, неудачного месяца для советской стороны последовал месяц подготовки и перегруппировки сил, после чего началось полуторамесячное наступление, эффективное и удачное. Прорыв линии Маннергейма в феврале 1940 года по праву может считаться одной из славных страниц в русской военной истории. Если отбросить различные спекуляции, то соотношение безвозвратных потерь сторон окажется один к двум в пользу финской стороны — неизбежное и не самое контрастное в военной практике при прорыве хорошо подготовленной обороны. К марту 1940 года, на исходе Выборгской операции, финская армия практически исчерпала возможности для сопротивления. Отказ от марша на Хельсинки и полной оккупации Финляндии был продиктован не военными, а политическими причинами — учитывая позицию Франции и Англии и предпринятые ими шаги, Сталин не без оснований опасался перетекания локального советско-финляндского конфликта в мировую войну западной коалиции против СССР.

Жданов не руководил войсками, но держал в руках все нити событий. С началом боевых действий и до конца войны он переместился в отдельный кабинет в штабе Ленинградского военного округа. Когда провалился первый наскок на линию Маннергейма, Жданову пришлось возглавить Военный совет созданного в начале января 1940 года Северо-Западного фронта. Непосредственно боевыми действиями командовали последовательно командарм 2-го ранга Кирилл Мерецков и командарм 1-го ранга, будущий маршал Семён Тимошенко. Но всё тыловое обеспечение фронта держал в своих руках Жданов. Буквально за месяц был проведён огромный объём работ по строительству новых путей сообщения и организации бесперебойного снабжения армии всем необходимым. Здесь фронт опирался на хорошо знакомый Жданову, во многом созданный под его руководством мощный потенциал ленинградской науки и промышленности.

В первые дни войны, ещё преодолевая «предполье» линии Маннергейма, советские войска столкнулись с минной опасностью — отступавший враг широко использовал противопехотные минные поля, закладки фугасов в оставленных зданиях, мины-ловушки и т. п. Никаких технических средств для борьбы с этой опасностью армия не имела — их тогда не было ни у одной армии мира. Но индукционный принцип поиска металлов был уже известен, а первые опыты по созданию ручных металлоискателей проводились с начала 1930-х годов. Командарм Мерецков и начальник артиллерии Воронов через три десятилетия в своих мемуарах оставили нам описание того, как Жданов решал данный вопрос.

В один из первых дней войны в кабинет Жданова пригласили ленинградских инженеров, в том числе группу профессоров и преподавателей из Высшей электротехнической школы комсостава РККА — расположенного в Ленинграде центрального НИИ и вуза по электротехнике и электронике тех лет.

«…Рассказали им о сложившемся положении, — вспоминал Мерецков. — Нужны миноискатели. Товарищи подумали, заметили, что сделать их можно, и поинтересовались сроком. Жданов ответил:

— Сутки?

— То есть как вас понимать? Это же немыслимо! — удивились инженеры.

— Немыслимо, но нужно. Войска испытывают большие трудности. Сейчас от вашего изобретения зависит успех военных действий.

Взволнованные, хотя и несколько озадаченные инженеры и преподаватели разошлись по лабораториям. Уже на следующий день первый образец миноискателя был готов…»{304}

Демонстрация созданного прибора проводилась тут же, в кабинете Жданова. Будущий Главный маршал артиллерии Воронов вспоминал, как это было: «В первые дни войны А.А. Жданов принял в Смольном двух ленинградских инженеров, создавших новый миноискатель. Этот прибор быстро определял местонахождение даже очень мелких металлических предметов: маленькие гвозди, спрятанные в разных местах под толстым ковром кабинета, обнаруживались сразу, и в наушниках раздавались резкие звуки. На меня это импровизированное испытание произвело сильное впечатление.

Тотчас же была заказана первая серия миноискателей, которые быстро поступили на вооружение. Хотя они были довольно примитивны, но принесли много пользы»{305}.

Заказ на выпуск миноискателей получил трубный цех Ленинградского завода по обработке цветных металлов. Существующие нормативы на выполнение такого заказа отводили не меньше 10—12 дней. Коллектив цеха управился за одну ночь. Уже через трое суток миноискатели стали поступать в наступающие части.

Вскоре после решения вопроса с минной опасностью, 17 декабря 1939 года, Андрей Жданов на фронте между озером Суммаярви и незамерзающим болотом Сунасуо наблюдал первую атаку советских тяжёлых танков — экспериментальные толстобронные машины СМК, Т-100 и KB атаковали финский дот «Великан». Вместе со Ждановым за этой атакой наблюдали маршал Тимошенко, командарм Мерецков и комкор Дмитрий Павлов, тогда начальник автобронетанкового управления РККА. Финская противотанковая артиллерия оказалась бессильной против новых машин. По итогам этого боевого испытания уже в январе 1940 года на Ленинградском заводе им.Кирова начнётся производство танков KB, а заводские руководители и конструкторы танка — Котин, Фёдоров, Ланцберг — станут завсегдатаями кабинета Жданова в Смольном. Здесь в итоге будут решаться все вопросы вокруг новейшего танка: от установки невиданной ранее в танкостроении 152-миллиметровой гаубицы, необходимой для крушения финских укреплений, до непростых отношений со смежниками.

Вскоре после начала боевых действий к Жданову обратился академик Абрам Фёдорович Иоффе, тогда директор Ленинградского физико-технического института. ЛФТИ и «закрытые ленинградский НИИ-9 вели экспериментальные работы по созданию первых радиолокационных станций. Наш герой и ранее был неплохо знаком с работами и коллективом НИИ-9, академик же рассказал ему о первой РЛС «Редут», уже испытываемой в Севастополе. В итоге по указаниям Жданова севернее Ленинграда в Токсове начали строительство первой стационарной РЛС, а экспериментальный «Редут» самолётами доставили из Севастополя на Карельский перешеек{306}.

С началом войны вопросы всяческого снаряжения и снабжения действующей армии пришлось решать буквально на ходу. Так, в начале 1940 года к Жданову попал на приём молодой командир, бывший военный лётчик, недавно ставший начальником Особого отдела 23-го стрелкового корпуса. Корпус только что перебросили на Карельский перешеек из Бреста — условия совершенно новые, часть снаряжения осталась в прежнем районе дислокации. И молодой начальник Особого отдела решительно явился прямо к главному в регионе представителю высшей власти с требованием или, как позднее обтекаемо выразились биографы, — «с просьбой принять оперативные меры по обеспечению разведчиков штаба корпуса всем необходимым для выполнения боевых заданий в тылу противника»{307}. Жданов распорядился помочь настырному командиру найти в Ленинграде необходимые лыжи и прочее снаряжение. Тридцатилетнего «особиста» звали Пётр Ива-шутин, и наш герой, конечно, не мог предполагать, что этот молодой капитан войдёт в историю как «военный разведчик № 1», «Пётр Великий военной разведки» — через четверть века после этой встречи Пётр Иванович на 20 лет возглавит ГРУ, сделав управление сильнейшей разведкой мира…

Незнакомая с технологиями прорыва долговременных укреплений, почти без опыта современной войны армия уперлась в линию Маннергейма. Но за январь 1940 года случилось буквально чудо. В ходе изнурительных позиционных боёв и диких морозов армия избавлялась от привычек и стереотипов мирного времени. Сменили тактику, поменяли обмундирование. Вместо кирзовых сапог — валенки. Вместо шинелей — овчинные полушубки. Суконный шлем-будёновку, не спасавший от сорокаградусного мороза, заменили шапкой-ушанкой. А ведь этой «одежды» в штатном обмундировании Красной армии до 1940 года просто не было. Всё это пригодилось зимой 1941-го…

В начале февраля 1940 года на заседании военного совета фронта Жданов сообщил новому командующему Тимошенко, что промышленные предприятия Ленинграда изготовили почти 70 тысяч комплектов специального обмундирования для лыжников. Направлены на фронт из резерва врачи-хирурги, средний и младший медицинский персонал, создана опытная партия полевых автохлебозаводов и т. д. и т. п. Фронт, замерзавший в снегах Карелии, получил специально разработанные блиндажные печки, изготовленные на ленинградских заводах. Поменяли даже рацион бойцов. В Ленинграде организовали производство полуфабрикатов быстрого приготовления, специально для зимних условий. Тогда же ввели и знаменитые «100 наркомовских грамм». В тылу спешно прокладывались дополнительные железные и шоссейные дороги, строили точные копии финских укрепрайонов, где проводили учения войск.

Из студентов ленинградских вузов формировали лыжные батальоны добровольцев. В один из них — 100-й отдельный лыжный батальон — в январе 1940 года добровольцем вступил родной племянник нашего героя, сын его старшей сестры Татьяны 22-летний Антон Жданов — студент-комсомолец четвёртого курса Ленинградского военно-механического института. В батальоне он стал комсоргом взвода и первым номером ручного пулемёта. Ушёл добровольцем на фронт и второй племянник Андрея Александровича — Евгений Жданов, выпускник Академии моторизации и механизации.

Хорошо вооружённые новейшими автоматическими винтовками СВТ и пистолетами-пулемётами, благодаря городским властям Ленинграда отлично экипированные зимней одеждой и походным снаряжением, лыжные батальоны студентов-добровольцев в конце войны выполняли роль ударных и штурмовых спецподразделений…

Журналист «Правды» Александр Магид, работавший с Андреем Ждановым ещё в Нижегородском крае, в дни войны возглавил редакцию газеты «Боевая красноармейская» — она издавалась для бойцов 7-й армии, сражавшейся на Карельском перешейке. Позднее Магид вспоминал, как Жданов в начале войны собрал редакторов всех армейских газет и посоветовал: «Надо как-то развеселить красноармейцев. Подумайте как. Не плохо бы дать в газете раёшник…» «Раёшник» — ныне забытый термин прошлого, со времён ярмарочных балаганов обозначавший шутки и прибаутки. Так в газете Ленинградского военного округа «На страже родины» появился юмористический раздел «Прямой наводкой», для которого военный корреспондент тридцатилетний поэт Александр Твардовский придумал «автора» — простого солдата-балагура с народными байками. Уже в годы Великой Отечественной войны придуманный на финской войне солдат превратится в героя знаменитой поэмы «Василий Тёркин»:

Не высок, не то чтоб мал,

Но герой — героем.

На Карельском воевал—

За рекой Сестрою.

4 февраля 1940 года на Карельском перешейке, за рекой Сестрою, бойцы 7-й армии из 100-й стрелковой дивизии, той самой, что в Великую Отечественную станет первой гвардейской, уничтожили первый железобетонный финский дот. В ходе боевых действий выяснилось, что советским гаубицам требуется более эффективный бетонобойный снаряд. Эту задачу Жданов поручил Обухове кому заводу «Большевик» и его тридцатилетнему директору Дмитрию Устинову.

«Ленинград превратился, по существу, в прифронтовой город, — вспоминал через десятилетия уже маршал и министр Устинов. — Была введена строжайшая светомаскировка, усилена противовоздушная оборона объектов. Работу ленинградцев по оказанию помощи фронту возглавили обком и горком партии. Всеми связанными с этой работой вопросами непосредственно занимался А.А. Жданов.

Однажды уже в довольно позднее время меня разыскали в одном из цехов завода и передали просьбу А.А. Жданова приехать к нему в штаб Ленинградского военного округа. Впоследствии я узнал, что там же Андрей Александрович встречался с директорами Кировского завода, завода имени Ворошилова и других предприятий, а тогда, помню, удивился: почему вдруг в штаб?

Недоумение моё рассеялось сразу же, как только я вошёл в кабинет, где расположился А.А. Жданов. На стене висела большая карта с подробной обстановкой, другая, поменьше, лежала на длинном столе, делившем кабинет пополам. Здесь, в штабе, можно было в самый короткий срок получить информацию и отразить на карте малейшие изменения в положении на фронте, сюда стекались донесения, отсюда осуществлялась связь с войсками…

Поздоровавшись, Андрей Александрович пригласил меня к карте:

— На Карельском перешейке наши войска при поддержке авиации и флота продвинулись примерно на 65 километров и вышли к линии Маннергейма, — сказал он. — Но прорвать её с ходу нам не удалось. В частности, встретились непредвиденные трудности с разрушением укреплений. Я думаю, вам, Дмитрий Фёдорович, следовало бы в ближайшее время поехать на фронт. Надо на месте посмотреть и посоветоваться с военными товарищами, чем бы завод мог помочь в этом деле. Возьмите с собой двух-трёх инженеров. Только оденьтесь потеплее…»{308}

В ходе войны даже гражданские предприятия Ленинграда были привлечены к производству военной продукции. Так, кооперативные артели «Примус» и «Металлист-кооператор» выпустили 164 300 штук ручных фанат, а артели «Красный рабочий» и «Машиностроитель» 12 150 штук снарядных стаканов. Для быстрого наращивания самой нужной фронту продукции к производству подключались такие, казалось бы, сугубо мирные предприятия, как Кушелевская фабрика музыкальных инструментов, наладившая изготовление деталей к ручным гранатам РГ-33, или артель «Металлоигрушка», изготовлявшая рукоятки ручных фанат.

С началом войны сам Ленинград столкнулся с рядом серьёзных проблем, требующих немедленного разрешения. Город в силу своего географического расположения больше других мегаполисов СССР зависел от подвоза топлива и продовольствия из других регионов страны. Пик военных перевозок совпал с началом холодной зимы и максимумом потребности в топливе. Приоритет, конечно, предоставили военным перевозкам, что вызвало топливный кризис в городе. Городские электростанции тех лет также работали на привозном топливе, что обостряло энергетический кризис. Вдобавок к этим трудностям холодная зима с морозами до — 40 градусов привела к резкому снижению уровня воды в Волхове и Свири, что вызвало снижение выработки гидроэлектростанциями энергии, подаваемой в Ленинград. Руководство города вынуждено было в январе 1940 года пойти на введение ограничений в расходовании электроэнергии и топлива в промышленности и коммунальном хозяйстве Ленинграда.

Личные воспоминания о практической деятельности нашего героя по обеспечению тыла действующей армии оставил Давид Наумович Верховский, в 1939 году работавший заместителем начальника отдела здравоохранения Ленинградского горисполкома. С началом войны сорокалетний Верховский работал помощником начальника фронтового эвакуационного пункта раненых в Ленинграде. 14 декабря 1939 года в три часа ночи его вызвали на заседание бюро обкома и горкома. Обратим внимание на круглосуточную работу органов власти. В повестку заседания включили вопрос о неудовлетворительном состоянии медицинской службы 7-й армии. Начало заседания задерживалось — ждали возвращения с фронта Жданова.

«В 5 часов утра, — вспоминает Давид Верховский, — приехал Андрей Александрович, и нас тотчас пригласили в зал заседаний… Все выступавшие в прениях, как и сам докладчик, признавали неудовлетворительным состояние медико-санитарной службы… В заключение выступил А.А. Жданов. Он согласился с этой оценкой и поставил вопрос о назначении нового человека на эту должность. Присутствовавшие на этом заседании тт. Кузнецов, Штыков дали положительную оценку моей предыдущей работы и предложили мою фамилию. Внимательно выслушав всё то, что было сказано про меня, тов. Жданов обратился ко мне с вопросом: "справлюсь ли я с порученным участком?" Дав согласие о назначении меня на эту должность, А.А. Жданов категорически потребовал к исходу этих суток прибыть на место и незамедлительно приступить к исполнению служебных обязанностей.

Поздно вечером того же дня я добрался до штаба армии… Ввиду большой занятости ни командующий армией, ни его начальник штаба не смогли меня принять. Тогда я решил доложить непосредственно т. Жданову, который уже вернулся сюда из Ленинграда. А.А. Жданов, занимавший пост первого члена Военного совета армии, выслушал мой рапорт о прибытии и, прочитав предписание, сам проводил до начальника штаба армии и попросил ввести меня в курс дела. Расставаясь, А.А. Жданов приказал мне немедленно приступить к приёму дел и через двое суток закончить…

С этих пор мои встречи с Андреем Александровичем Ждановым проходили почти ежедневно в занимаемом им домике дачного типа, находившемся на командном пункте штаба армии в 10—12 км от передовой линии.

Каждый день в 20 часов я отправлял ему доклад о санитарных потерях армии за истёкшие сутки. Проанализировав его содержание, он около 24 часов приглашал меня для того, чтобы выслушать ответ на возникшие вопросы. Эти беседы, носившие простой неофициальный характер, очень часто затягивались до 2-х часов ночи.

Андрей Александрович приглашал меня в свой очень просто и скромно обставленный кабинет. Посредине кабинета стоял Т-образный, чисто убранный стол. На столе всегда лежали стопки книг. Наши беседы протекали с глазу на глаз. Андрей Александрович в своём обычном сером френче приветливо встречал меня, усаживал в кресло и начинал беседу по интересующим его вопросам. А когда я при ответе на них пытался вставать, он с силой усаживал меня на прежнее место, а сам продолжал ходить по кабинету и время от времени задавал новые вопросы… Иногда он задавал такие вопросы, которые на первый взгляд, казалось, не имели никакого отношения к теме разговора, но в дальнейшем выяснялось, что без них вообще нельзя было охватить всего существа той или иной поднимаемой им проблемы. Изредка он вынимал из кармана тоненькую записную книжечку, что-то записывал в неё и вновь убирал обратно…

Исходя из материалов санитарного анализа, он мог давать указания о придании того или иного профиля развёртываемым госпиталям. И, наконец, по ним он проверял сводки строевых частей о потерях, работу войсковых штабов и инженерной службы. Одним словом, это была система глубоко продуманного контроля. И нередко факты, почерпнутые из анализа санитарных потерь армии, служили основанием для вскрытия ряда неполадок и проведения необходимых мероприятий для их устранения»{309}.

Верховский приводит конкретный пример: «Быт бойца повседневно находился в центре внимания т. Жданова. Он повседневно заботился о питании, об обмундировании, о банном деле наших войск. Он сразу же глубоко расследовал причины возникновения цинги в одной из частей, прибывших с юга. Когда я ему доложил, что заболевание возникло в результате того, что запас овощей этой частью был оставлен на зимних квартирах, и что интенданты привезли неполужённые котлы, он, кроме наказания нерадивых, принял самые срочные меры для устранения этой ненормальности»{310}.

Когда в продовольственное снабжение действующих войск включили ежедневные 100 граммов водки, Жданов обратился к ленинградским медикам и учёным с вопросом о возможности добавления в «наркомовские» граммы витаминов. Узнав, что для такой разработки потребуются месяцы, он распорядился доставить витамины из аптек Ленинграда и закладывать их в походные кухни во время приготовления пищи. По решению Жданова изменили и систему снабжения продовольствием раненых — вопрос изъяли из ведения интендантов и передали начальникам медицинских служб.

«Анализируя материал санитарных потерь, — вспоминал Верховский, — А.А. Жданов обратил внимание на случаи обморожения бойцов. Это было тем более непонятно, что в этот период наступательных операций не велось. Он приказал мне разобраться в причинах этого вида потерь. Вскоре я доложил Андрею Александровичу результаты расследования. После этого он немедленно дал указание начальнику инженерной службы армии оборудовать сушилки, а командованию — сократить срок нахождения бойцов в карауле.

…Начались бои за прорыв линии Маннергейма. Под особый контроль взял т. Жданов организацию выноса раненых с поля боя и доставку их в медицинские учреждения. Он предложил мне выяснить, почему на поле боя остаётся много убитых. Проведённым вскрытием трупов выяснилось, что часть из них умерли от большой потери крови. А.А. Жданов решительно поддержал моё предложение о том, чтобы дивизионные медицинские учреждения подвинуть ближе к линии фронта. И если раньше квалифицированную медицинскую помощь могли оказать на расстоянии 20 км от фронта, причём, чтобы добраться до места, нужно было преодолеть многочисленные пробки, потратив 3—6 часов, то теперь такая помощь стала оказываться в 3—4 км от передовой»{311}.

По итогам боевых действий против Финляндии Давид Верховский возглавит санитарную службу Ленинградского военного округа. В августе 1940 года по предложению Жданова, оставаясь в кадрах РККА, он станет заместителем наркома здравоохранения РСФСР. С началом Великой Отечественной войны Верховский возглавит Военно-санитарное управление Ленинградского фронта, накануне победы станет генерал-майором медицинской службы.

Рассказы Верховского о деятельном участии Жданова в организации медицинского обеспечения воюющей армии подтверждает и Ефим Смирнов, профессор Ленинградской военно-медицинской академии, с 1939 по 1947 год возглавлявший все медицинские службы Советской армии. Уже на исходе XX века генерал-полковник медицинской службы Ефим Иванович Смирнов так вспоминал конец 1939 года:

«К концу декабря госпиталь № 1170 в сортировочных отделениях принимал одновременно 1300 человек. Раненые и больные в этих отделениях лежали на носилках, а не на кроватях… Во время моего пребывания в Ленинграде, в частности, в этом госпитале, мне позвонил А.А. Жданов.

— Чем, по вашему мнению, — спросил он, — объясняется возникающая периодами неудовлетворительная организация приёма раненых, их сортировки, а, следовательно, и оказания им неотложной квалифицированной помощи?

— Не справляется с потоком раненых сортировочный госпиталь, Андрей Александрович, — объяснил я. — Он один. Срочно нужен второй, который бы принимал поезда, приходящие с фронта…

— Что вы конкретно предлагаете, товарищ Смирнов?

— Организовать ещё один сортировочный госпиталь на базе больницы имени Мечникова.

— Проблема будет снята?

— Безусловно.

— Тогда действуйте… Соответствующие указания будут даны»{312}.

Под контролем Жданова находилось и политическое обеспечение войны. 13 декабря 1939 года был готов текст «Военной присяги Народной армии Финляндии», составленный Ждановым и Львом Мехлисом. Начальник Главного политического управления РККА армейский комиссар 1-го ранга Лев Захарович Мехлис докладывал в те дни в Москву Сталину, что он «посоветовался со Ждановым» и тот «согласен, что к нашей присяге (то есть присяге Красной армии. — А. В.) приводить не следует». Мехлис был крайне принципиальным и очень сложным человеком, с которым мало кто мог сработаться без конфликтов и проблем. Но, похоже, наш герой умел ладить и с такими тяжёлыми людьми.

В конце декабря 1939 года Жданов совместно со своим личным секретарём Александром Кузнецовым занимался проектом инструкции о работе с местным населением на занятой Красной армией финской территории. «С чего начать политическую и организационную работу коммунистов в районах, освобождённых от власти белых…» — так начинался текст инструкции. Слово «коммунистов» Жданов, подумав, зачеркнул: по инструкции руководящая роль компартии не должна выпячиваться.

«Если белым удалось внушить части трудового народа такое предубеждение, что виновниками его страданий являются коммунисты или Советский Союз и Красная Армия, то надо немедленно принять особые, энергичные меры (развернуть работу пропагандистов, распространять особые листовки, составленные с учётом условий данной местности и т. д.) для того, чтобы как устными, так и печатными средствами пропаганды убедительно показать лживость демагогии белых». Как определяла ждановская инструкция, «нельзя забывать, что широкие массы трудового населения будут создавать своё мнение о новой правительственной власти на основе того, как её представители и вообще коммунисты с самого начала наделе заботятся об интересах трудового народа».

Документ подробно показывал механизмы первичной организации новой власти в будущей Финляндской Демократической Республике: «Сперва надо установить связь с местными коммунистическими и лучшими сочувствующими рабочими и, если окажется возможным, создать местный комитет коммунистической партии или же инициативную группу для его создания. Необходимо также найти несколько левых социалистов членов рабочего общества и, посоветовавшись с ними, созвать собрание рабочего общества. На этом собрании следует осветить создавшееся положение и разъяснить позицию Народного правительства, призвать очистить рабочее общество, особенно его руководящие органы, от агентов белого режима…

Если в данной местности имеется организация партии мелких крестьян или иная организация трудящихся, боровшихся против политики белого правительства, следует привлечь и её представителей к числу инициаторов создания Народного фронта»{313}.

Народный фронт должен был стать объединением всех общественных и политических сил, на которые могло в дальнейшем опираться новое просоветское правительство Финляндии. На первом же этапе войны он должен был явиться основой легитимности и источником кадров для новых органов власти на занятой нашими войсками территории.

В 1940 году данный документ не воплотился в жизнь — Красная армия просто не дошла до сколько-нибудь населённых территорий Финляндии. Но уже в 1944—1945 годах созданные Ждановым наработки пригодятся при создании просоветских органов власти на освобождённых территориях Европы.

Жданов лично подготовил рад обращений к солдатам финской армии от имени «Народного правительства Финляндской Демократической Республики». В одном из них, от 1 февраля 1940 года, он едва не раскрыл истинные цели войны: «…Советский Союз не хочет ничего большего, чем такого правительства в Финляндии, которое не строило бы козни совместно с империалистическими державами, угрожая безопасности Ленинграда»{314}. Тут Жданов сам себя поправил, вычеркнув данный пассаж из текста — нигде и ни при каких обстоятельствах не должно прозвучать, что в ходе войны СССР пытается как-то поменять правительство Финляндии. Официально Советский Союз лишь защищался от агрессии белофиннов и оказывал помощь народному правительству Финляндии.

Война закончилась без смены политического режима в Хельсинки, и программе-максимум — «советизации» Финляндии — команда Сталина предпочла программу-минимум в виде уступок требованиям СССР по обеспечению безопасности Ленинграда и Северо-Запада России.

В течение 7—12 марта 1940 года в Москве шли переговоры о мире между СССР и Финляндией. Одним из трёх советских представителей, проводивших переговоры, был Андрей Жданов. Он же стал одним из трёх подписантов мирного московского договора с советской стороны, вместе с наркомом иностранных дел Молотовым и представителем Генштаба РККА Василевским. По мирному договору от 12 марта боевые действия прекращались в полдень 13-го числа.

Граница была отодвинута от Ленинграда на 150 километров. СССР достался весь Карельский перешеек, включая город Выборг и одноимённый залив. Ладога стала нашим внутренним озером. Отодвинули границу и на севере, в Лапландии, обезопасив единственную железную дорогу на Мурманск. Финны обязались предоставить в аренду для базы Балтийского флота полуостров Ханко и морскую территорию вокруг него — с учётом новых баз в Эстонии Финский залив фактически превращался во внутреннее море нашей страны.

За две недели до подписания мирного договора погиб племянник нашего героя — Антон Жданов. Добровольческий 100-й отдельный лыжный батальон, в котором он служил пулемётчиком, понёс тяжёлые потери в конце февраля 1940 года во время ожесточённых боёв за острова в Выборгском заливе. Наши войска форсировали залив, чтобы обойти финские укрепления с тыла. Танки здесь пройти не могли, и путь войскам по льду залива, под огнём финских береговых батарей, прокладывали хорошо вооружённые и экипированные Ленинградом лыжные батальоны добровольцев.

Единственным фактом покровительства могущественного Жданова родственнику можно считать награждение орденом Ленина посмертно. Но, вероятно, и это не было протекцией — за те жестокие бои на островах, где прошло остриё наступления, очень многие участники, живые и мёртвые, получили высокие награды. Финские острова Питкя-Саари и Ласи-Саари, где погиб в бою племянник нашего героя, стали русскими островами Долгунец и Стеклянный. Теперь эти живописные места можно увидеть в снимавшейся здесь популярной кинокомедии «Особенности национальной рыбалки»…

Загрузка...