Еще одна любовница

Сперва запахло духами, после — в и без того открытую дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в комнату вошла девушка. Аркадий сперва подумал, что вернулась Конкордия. Однако же гостья была гораздо меньше графини и не столь стройная. Он не сразу узнал ее — то была крохотная шатенка, которую он видел на балу у Цыганенка.

Аркадий вскочил, и, зардевшись, принялся искать рубаху, которую он снял по причине жары.

— Бросьте, — сказала шатенка. — Вы думаете, я не видела голых мужчин?

Юноша зарделся еще больше.

— Ну же! — подбодрила гостья. — Вы разве не предложите даме сесть?..

Юноша бросился скидывать с единственного в доме стула вещи.

— Я слышала, вас сильно избили, — сказал девушка. — Вы, верно, злитесь на Васеньку, полагая, что это люди.

Девушка присела, поставив на пол свою поклажу — дорожный сак и какой-то пакет, замотанный в дешевую оберточную бумагу.

Аркадий взглянул на девушку с недоумением и непониманием: что за Васенька. Гостья оказалась весьма догадлива.

— Васенька — это Цыганеныш. Он не такой уж и плохой человек. Когда-то он подобрал меня буквально на дороге… Я бы, верно, погибла без него… А так — смотрите, какой я стала…

«Содержанка», — мелькнуло у Аркадия в голове.

Девушка тяжело вздохнула.

— Я знаю, что вы подумали. Только я вам скажу, что жить — это лучше, чем не жить. Еще хорошо бы жить хорошо. Когда ты мертв — ты мертв и ничего поменять не в силах. Зато когда жив — все можно поменять в любой день…

— И потому вы здесь?..

— Отчасти. Я рассталась с Васенькой и намерена ехать в Киев. По дороге решила зайти к вам. Вы. Я, кажется, не была вам представлена. Катерина, — сказала она и подала ручку ладошкой вниз, как подают обычно руку для поцелуя.

Но получила лишь вполне дружеское рукопожатие.

— Вы, верно, меня презираете? — спросила она.

Аркадий, как ему показалось, с задумчивым видом покачал головой.

— Презираете, не лгите… Я не могла отделаться от вашего взгляда. Вы смотрели на меня как на красивую игрушку… С обычной мужской завистью.

— Вам показалось.

— Возможно, но маловероятно… Впрочем, давайте не об этом. Словами вообще мало что можно сделать. Простите великодушно, но у вас не найдется воды? В пути совершенно измучила жажда.

Пока Аркадий наливал из крынки воду в кружку, девушка говорила:

— В жизни ведь не встретишь табличек: «К замку злодея». И коварный человек помещается порой в довольно располагающей внешности. Ответно же, даже в самом злодейском злодее есть что-то безусловно хорошее. Кем бы я ни была в ваших глазах… Благодарю…

Аркадий поднес воду, и девушка прервалась, утоляя жажду. Когда закончила, отставила кружку, кивнула и обворожительно улыбнулась.

— Меж тем, я к вам не с пустыми руками. Можно сказать — с подарком.

Ножкой она подвинула чуть вперед сверток.

— Что это?.. — спросил Аркадий.

Он догадывался, однако же не спешил, боясь спугнуть удачу.

— Бумаги того самого чудака, который квартировал у Васеньки. Кажется Ситова? Сытина?..

— Ситнева…

Он был готов бросить на этот неприметный сверток, однако же вежливость требовала сдержанности. Он посмотрел в глаза и улыбнулся, затем перенес сверток на стол, столовым ножом перерезал шпагат.

— Васенька действительно пытался разобраться в книгах, листал их три дня к ряду, — пояснила девушка. — Но не нашел ничего. Тогда он приказал бросить книги в огонь. Я заменила их на конторские книги. Гроссбухи и стихи горят одинаково.

Скарб Ситнева был небогат. Дюжина книг на греческом, английском и все более — на русском языках с многочисленными карандашными пометками. Имелась карта уезда и губернии, также испещренные знаками и пометками. Была и некая карта набросанная от руки самим Ситневым. По линиям дороги и реки, Аркадий определил в схеме Кокотеевские каменоломни.

Теперь для юноши было делом чести разгадать то, что не открылось разуму магната.

— Я вижу, вам нравится…

Аркадий взглянул на девушку, улыбнулся широко и неподдельно. Захотелось тотчас же сделать что-то для нее хорошее.

— Девушка, разрешите вас рисовать? — спросил он вдруг.

— А вы разве художник?

Девушка осмотрела комнату еще раз с иным интересом. Она читала, что все молодые художники живут впроголодь в похожих квартирах. Однако же, где холсты, акварели? Он их продал? Тогда почему так бедно?

— А позвольте взглянуть на ваши работы?..

Аркадий достал свои работы — карандашные наброски пейзажей, бой английской эскадры с Бастионом, нарисованный быстро профиль штабс-ротмистра. Этого было явно мало, и требовалось добавить несколько рисунков с Конкордией. Однако же требовалось выбрать что-то приличное, но, как назло попадались откровенные рисунки. Хотя чему удивляться — он рисовал ее обычно без одежды. Отобрав несколько рисунков, он, краснея, протянул их гостье. Та рассмотрела с интересом, кивнула.

— А вы недурно рисуете. Рисуйте меня. Однако же вы сделаете копии и для меня. Мне раздеться? — она коснулась застежек блузки.

— Нет, что вы… Это необязательно.

Для рисования велела купить ему фруктов и вина — без них позировать, по мнению девушки было как-то неправильно. Аркадий управился быстро, а когда вернулся, застал свою комнатушку убранной, а девушку — в подобии хитона, сделанного из простыни.

Имелась бумага — полкипы, купленной ранее. Аркадий указал девушке, где сесть, расположился сам, сделал первые наброски… Он рисовал ее фас, профиль, в три четверти. Хитон то поднимался вверх, обнажая ножку почти до бедра, то наоборот целомудренно опускался. Затем Катерина распустила завязку, обнажив одно плечико, затем — грудь. От открывшейся красоты перехватывало дух. Иной бы математик сошел бы с ума, пытаясь подобрать формулу, описывающую это совершенство.

Далее в комнатушке стало почти темно и занятия живописью пришло время прекратить. Молодые люди поужинали теми же фруктами и тем же вином, принесенным для антуража. При этом девушка не переоделась, и даже не спрятала свою полунаготу.

Он говорил ей какие-то глупости:

— Интересно, почему маленькие щенки вызывают умиление, а маленькие, скажем, тараканы — нет? Дело в беззащитности? Да как бы не так: тараканчик куда беззащитней щенка!

Она мило смеялась, щипая виноград, грудь ее в такт смеху дрожала. Аркадий старался, как надлежит из приличия смотреть в глаза собеседницы, однако же, то и дело косил глаза на крупный и смуглый сосок. Иногда получалось глазеть на эту красоту не отводя взгляда, когда девушка листала рисунки.

— Вот здесь бы хорошо поправить…

Кусочком хлеба Аркадий стирал лишнее, тут же наносил новые линии.

— А поедемте в Киев вместе, — позвала она его. — Вдвоем легче будет прожить. Город — пусть и не столица, но возможностей больше.

— Сейчас не могу поехать. У меня дела, — ответил Аркадий, пряча взгляд.

— Напрасно. Вы тут зароете свой талант. Я так думаю, что человек должен заниматься тем, что у него получается лучше всего.

— А у тебя что получается лучше всего?

— Ах, как хорошо у меня получается спать! — улыбнулась девушка и деланно зевнула.

— Завтра снова будем тебя рисовать?

— Мне надо ехать в Киев. Я же говорила. Доживем до завтра — увидим.

— Экая вы оптимистка! У нас тут не у всех получается дожить до сегодня…

Ее голос сжался до хриплого шепота:

— А разве еще есть что еще рисовать?

— Конечно же.

— И что же?

Аркадий потянул за второй узелок хитона. Тот послушно распустился, и ткань рухнула к ногам девушки…

— Сударыня… Я где-то тут совесть потерял… Вы не находили? — прошептал он.

— Не ищите ее, сударь. Этой ночью без нее лучше.

* * *

Екатерина не уехала ни завтра, ни послезавтра. Она задержалась в комнате Аркадия.

Он не любил ее, но желал со страшной силой, обладал ей с какой-то звериной страстью. Девушка то рассматривала потрескавшийся потолок через плечо Аркадия, то напротив, изучала простую ткань простыней. В отличие от Конкордии, по младости лет, была ненасытна, и любовные схватки были именно борьбой — кто раньше упадет от изнеможения, запросит пощады.

— Моя кузина, — пояснял он хозяйке. — Здесь проездом, и надолго не задержится.

Та видела, что Аркадий врет, да и звуки, несущиеся ночью из комнатушки юноши, трудно было толковать двояко. В былые времена, сказывали, хозяйка была женщиной цепкой, и, как рассказывали, ягодицами давила грецкие орехи. Однако и она дала слабину, паче Аркадий на время присутствия гостьи сам предложил удвоить квартирную плату. Хозяйка согласилась, став соучастницей.

На какое-то время жилище Аркадия стало выглядеть почти пристойно. Девушка убрала небольшую комнату, недурно стряпала, зашила все прорехи в белье юноши, устроила стирку.

За это Аркадий расплачивался своей живописью. Он рисовал ее снова и снова — полуобнаженной, обнаженной, и лишь кокетливо приоткрывшей ножку, плечико, ареол соска.

Дойдут до городничего сведенья об этих вольностях — и ему конец. Ники, дружище, конечно, не отвернется, однако же старшие Рязанины и на порог его не пустят. К счастию обитатели Малой Садовой не входили в близкий круг городничего, да и занятые своими делами, мало обращали внимание на нищего типографского подручного.

Лишь на второй день, когда натурщица уснула, измученная страстью, Аркадий выкроил время пересмотреть бумаги Ситнева. Перебирать все пометки не было ни времени, ни возможности. И юноша поступил иначе: он тщательно осмотрел книги с торца — нет ли каких отметок. При чтении, заметил он, листы засаливаются, и всегда можно определить, на какой странице закончили читать, если книга новая… Здесь же все книги были изрядно зачитаны.

Юноша на удачу несколько раз открывал книги. Одна, на греческом языке особенно часто открывалась на определенной странице. Аркадий присмотрелся к листу бумаги. Под одним абзацем юноша заметил тщательно счищенный стирательной резинкой карандашный след. Этот абзац был важен для Ситнева — его следовало не только запомнить, но и скрыть.

Как и все в этих краях, Аркадий мог сказать несколько фраз на греческом, однако в область чтения его знания не заходили. Он всмотрелся в непривычную вязь греческих букв, но не смог увидать ни одного знакомого слова.

Ночь провел неспокойно. Для ночевки Аркадий выбрал себе место на полу, и ничего не мешало ему подниматься, выходить во двор. Голову буравили мысли: а, может, эта девчонка была послана Цыганенышем, дабы выведать его, Аркадия, секреты? Он вернулся в дом. Девушка сном невинного ребенка спала на топчане, превратившемся на короткое время в ложе любви. Хотя они превращали в ложе любви и пол, и стол, и стулья, и даже немного, стены.

Едва дождавшись утра, Аркадий отправился в типографию. Там, как обычно, витал запах крепчайшего перегара. Юноша поставил перед Кондоиди прихваченную по дороге бутылку пива, и встал за колесо печатной машины.

Поправив здоровье, Кондоиди подобрел, заулыбался.

— Что-то сердце чешется, — поморщился он, и засунув руку под рубашку, почесал грудь.

— Дядя Костя, вы можете перевести тут из книги кусочек?

Отойдя от машины, юноша протянул заранее заложенную на нужном месте книгу. Фрагмент снова был обведен карандашом.

Кондоиди поморщил лоб и стал переводить. Он путался в словах, временах, падежах. Аркадий записывал за ним, то и дело черкая. После — в задумчивости вернулся к работе.

А чего он хотел?

Конечно же, в книге, да еще такой старой, и не могло быть написано — кто шпион, и где он прячет свою добычу. И открытие Cитнева никак не мог разгадать Цыганеныш, поэтому заочное состязание его с Аркадием не имело никакого смысла. Аркадий без всяких книг знал больше Цыганеныша, знал больше всех в городе.

Если подумать, это кошмарное положение для репортера: и знаешь, и сказать — нельзя.

* * *

Аркадий закончил работу около полудня. Купив на базаре хлеба и молока, пообедал, вчитываясь в перевод:

«…

Некий Андреус из Коринфа, известный тем, что создал приспособление для счисления фаз Луны, заявил во всеуслышание, что под силу ему построить механизм, который производил бы ряд cчислений со скоростью и точностью, недоступной человеку. Похваляясь, свое будущее устройство он именовал «Головой Бога». За то, что некий механизм он сравнил с Божественным, Андреус был обвинен в богохульстве. Опасаясь расправы, Андреас отбыл из Ойкумены за Пинд

…»

Это было понятно. Как бы в школе не нахваливали древних греков, народец тот, как и все остальные — перемен особо не любил. Сократа за святохульство и воздействие на неокрепшие юношеские мозги отравили. Говорят, ему предлагали бежать, но он отказался, устав от жизни. А вот молодежь, на которую старики брюзжат чуть не со времен сотворения мира, могла покинуть отчий дом, откочевать куда-то за границы Ойкумены, за стоящую где-то на окраине тогдашней Греции гору Пинд. Таких называли живущими за Пиндом — пиндосами.

И это Андреус мог отплыть из Коринфа на корабле, отправленном за зерном в эти края, благо, что капитан легко бы взял попутчика на пустой корабль. Затем что-то или кто-то, заставил Андреуса укрыть механизм в здешних каменоломнях.

Та самая «Голова Бога», о которой обмолвился Ситнев в разговоре с контрабандистом…

Во времена Сократа древний конструктор в качестве привода мог использовать нескольких илотов или коня. Теперь, представим: древнегреческий счетный механизм с приводом от паровой машины. Быстрей вращается входной вал, быстрей идет расчет. Древний грек каждый зубчик выпиливал из бронзы, теперь можно все повторить в стали, на станках изготовлять их сотнями, тысячами. Любая функция — посчитана, любое уравнение — решено, любой код — взломан.

Купец Подопригора что-то говорил об английских счетных машинках, еще не вполне совершенных. А тут англичане, если им не помешать, могут получить в натуральном виде уже готовую модель…

* * *

А, вернувшись домой, Аркадий уж не застал Катерину.

Она исчезла не попрощавшись. Впрочем, на столе оставила надушенный лист бумаги. На нем не было слов, однако остался оттиск ее поцелуя. За это расставание Аркадий был безмерно признателен. Когда желание удовлетворялось, начинала грызть совесть. Ему было стыдно перед Дашенькой, Конкордией и самой Катериной. Ибо ничто, кроме страсти их не объединяло.

Тем не менее надушенную бумагу юноша бережно убрал в конверт, и порой вынимал, вдыхая аромат прошедших дней.

Загрузка...