Глава IV

Историки не слишком внятно сообщают о том, каким образом Голощекин оказался в Казахстане – и сразу в первой роли. Так, «Очерки истории Коммунистической партии Казахстана» (1963 г.) обходятся одной фразой: «Центральный Комитет направил в Казахстан группу руководящих партийных и советских работников во главе со старым большевиком, известным партийным деятелем Ф.И. Голощекиным, который был избран первым секретарем крайкома партии». Противоречивая формулировка: где, когда и кто избирал направленного в Казахстан Филиппа Исаевича первым секретарем – понять невозможно. Сборник «Под знаменем ленинских идей» также немногословен: «В отчетном докладе краевого комитета РКП (б), с которым выступил направленный ЦК РКП (б) на партийную работу в Казахстан старый большевик Ф.И. Голощекин, обращалось внимание…»

Проще говоря, Филиппа Исаевича в первые секретари никто не избирал, тем более казахстанские коммунисты. Он был назначен на эту должность. Обычное дело для тех и других времен. Орграспред при секретариате ЦК РКП (б) еще в 1923 году «направил на работу на периферию более 10 тысяч человек, в том числе около половины ответственных работников. Партийные лидеры, таким образом, стали расти не на местах, не в гуще событий, а в аппарате».[67] Во главе орграспреда Сталин поставил Лазаря Моисеевича Кагановича, того самого, который несколькими годами позже будет координировать руководство коллективизацией сельского хозяйства. И новая «кузница кадров», которые, как известно, «решают все», заработала. Ее основополагающим принципом стала сформулированная Сталиным на XII съезде РКП (б) следующая задача: «…необходимо подобрать работников так, чтобы на постах стояли люди, умеющие осуществлять директивы, могущие понять директивы, могущие принять эти директивы, как свои родные, и умеющие проводить их в жизнь». За два года орграспред произвел 8761 назначение, из них 1222 – в партийные органы. «К 1927 году Сталин уже имеет собственную, верную номенклатуру, – пишет В. Костиков. – Директивы теперь могли идти, не встречая никаких преград. На всем пути были послушные исполнители».[68]

Вот такой исполнитель и появился в Казахстане осенью 1925 года.

Партийная демократия восторжествовала несколько лозже – в декабре, когда на Пятой Всеказахстанокой конференции РКП (б) назначенного сверху лидера местные коммунисты послушно избрали своим руководителем.

Ступал ли прежде Голощекин на казахскую землю, народом которого его направили руководить? Сведений об этом нет. Власть предержащие большевики, производя назначения на окраины, отнюдь не ставили «во главу угла» знание местных условий, языка и т. д. Куда как важнее был партстаж, революционная закалка – а уж Филиппу Исаевичу этого было не занимать. Где только не закалялся этот революционный Фигаро, куда его только не заносили после революции ответственные задания ЦК! Урал, Башкирия, Поволжье… И в Туркестане побывал.

«Октябрьская революция освободила трудящихся Туркестана от национального и социального гнета, открыла перед ними великий путь социалистического строительства. Но с ликвидацией системы национально-колониального гнета не сразу были устранены тяжелые последствия многолетней колониальной политики царизма и российской империалистической буржуазии в Туркестане», – писала историк В.П. Николаева.[69]

«Великий путь» начался по костям жертв гражданской войны, разрухи и голода. Туркестан оказался отрезанным от России фронтами: Уральским, Актюбинским, Закаспийским, Ферганским, Семиреченским. Между тем в предвоенное десятилетие (1905-1914 годы) здесь резко выросли хлопковые плантации за счет сокращения посевов хлеба. Сама себя Туркреспублика прокормить уже не могла. В 1917 году, по восточному календарю – году змеи, приносящему бедствия, – землю поразила засуха. Трава сгорела, хлеб не уродился. Зима была суровой и долгой. «Следствием этого является царь-голод и его неизменный спутник – болезнь. (Гибнут целыми семьями.) По данным с мест, убыль людей от голода и болезней доходит в разных районах от 25 до 50 процентов. Скот же сохранился не более как в 1/10 части», – говорил на заседании ТурЦИКа в ноябре 1918 года Турар Рыскулов, назначенный главой комиссии по борьбе с голодом.[70]

В Туркестан входил весь юг нынешнего Казахстана – Семиреченская и Сыр-Дарьинская области. Кочевники, населявшие эти места, и пострадали особенно сильно. В городе Аулие-Ата и близлежащих кишлаках валялись неубранные трупы людей, истощенные бедняки разбредались по степи в поисках пропитания. Их отправляли этапом в свою волость, обязывая состоятельных родственников брать голодающих на прокормление под строгим наблюдением аульных и волостных комиссаров. Устраивали питательные пункты, но там кормилась лишь малая часть тех, кто нуждался в помощи.

Комиссар здравоохранения Туркреспублики С. Ходжаев докладывал в октябре 1918 года:

«Из имеющихся в моем распоряжении сведений видно, что голодает почти поголовно киргизское население, имеется сравнительно небольшое число голодающих и в среде оседлого населения…

Киргизы, в особенности дальних от городов волостей, летом текущего года не могли засеять землю, не имея для этого зерновых семян, а те киргизы, которые занимались исключительно скотоводством, проели свой скот… В степных волостях редкая киргизская семья может обойтись без продовольственной помощи до лета будущего года».[71]

Бедствие разрасталось. В конце 1918 года голодало уже около миллиона человек. Нужны были деньги для преодоления катастрофы – «хотя бы 40 миллионов», как говорил Рыскулов на заседании ЦИК Туркреспублики 13 декабря 1918 года.

30 декабря 1918 года ТурЦИК отдал приказ всем совдепам о проведении мероприятий по борьбе с голодом. Мор, вызванный преимущественно общественными катаклизмами, почему-то назван в нем «стихийным бедствием». ТурЦИК призывал напрячь все силы республики, чтобы справиться с голодом…

В благодатных краях такого еще не бывало, и «общественность» не представляла себе размеров беды. В этом смысле показательна полемика Т. Рыскулова с неким Г. Агаревским в ташкентской «Нашей газете», происходившая в конце 1918 года. Этот спор ярче других документов рисует тогдашние времена и нравы.

В статье, опубликованной в № 265 и названной «К киргизской интеллигенции», Г. Агаревский писал:

«Из истории экономической науки известно, что все так называемые пастушеские, кочевые народы были бедны и беспечны, да иначе и не могло быть: при частых передвижениях многою не увезешь, а если правильна пословица «два переезда – один пожар», – то таких переездов с места на место, при которых так много портится, ломается, бросается, в жизни кочевника бесчисленное множество, – поэтому нет возможности кочевнику накопить материальные блага; – а известно, что у народа, не имеющего экономической мощи, нет и духовных ценностей, нет возможности создать науки и искусства. Кочевник никогда не выдержит конкуренции с оседлым, и почти с уверенностью можно сказать – будет у него в-экономической зависимости, экономическом рабстве: а ведь вам известно, что экономическая зависимость ведет к политической. Недавно в газетах было отмечено, что киргиз в Сыр-Дарьинской области больше, чем всех других народностей вместе взятых: – а у кого почти все богатства? – несомненно у оседлых.

Кочевники обладают особыми взглядами, которые никак не может разделить оседлый; жизнь человеческая здесь дешево ценится, – и если родственники убийцы уплатят убытки семье убитого, – дело этим кончается. Похищение скота, умыкание девушек считается молодечеством. Конечно, что приобретено таким путем, мало ценится и легко расходуется, разоряя потерпевшего, не обогащает приобретателя. Конечно, все будет идти у кочевника при его простых требованиях сносно, пока нет экономических и политических потрясений, когда земли, пастбищ много, везде простор, много свету, солнца, тепла, мало зим, эпидемий и проч. Прошлый год и нынешний показывают, во что может обойтись кочевнику его любовь к бродяжничеству и его беспечность: люди мрут от голода и болезней, скот – единственное богатство кочевника, подыхает от бескормицы.

Я и задаю вопрос: чем занималась до сих пор киргизская интеллигенция? Писанием прошений, входящих и исходящих? Почему не звала народ свой к оседлой жизни и, по крайней мере, рациональному скотоводству? Ссылаться на царский режим вы не можете, ибо закон прямо поощрял кочевников к оседлой жизни; ведь достаточно было хоть что-нибудь посадить, засеять или соорудить в любом участке земли, никем не занятом, и этот участок по закону и желанию кочевника закреплялся за ним. Когда среди кочевников происходили споры, оседать или кочевать, когда требовалось разумное слово, где было большинство из вас? По канцеляриям? В качестве ходатаев? Наконец, где вы были в прошлом году, когда с очевидностью выяснились последствия кочевки и беспечности? Гремели ли вы хоть в газетах? Написали ли вы хоть один призы© к обществу, правительству о помощи? И только теперь вы беретесь за дело, и то, по-видимому, в самых узких пределах непосредственной помощи голодающим путем открытия столовых, закупки хлеба и проч. …Вам, конечно, лучше известна жизнь кочевника, чем мне, но позвольте вас опросить, почему же ТурЦИК предоставил вам средства и утвердил организацию, вы сидите и ничего не делаете? Если вы задумали поставить дело широко, то почему же вы не созываете специалистов по сельскому хозяйству, экономистов, практиков и теоретиков и не вырабатываете вместе с ними плана работ по земледелию?

Пора, товарищи, энергично взяться за дело.

Ваш простой патриархальный народ заслуживает большего внимания, чем уделялось ему до сих пор.

Из отчета в газетах я узнал, что Рыскулов, помимо помощи от казны, предполагает обратиться непосредственно к обществу за поддержкой. От всего сердца, идя навстречу такому призыву, я от скудных средств своих жертвую на великое дело непосредственной помощи измученному народу 500 рублей и думаю, что общество откликнется на Ваш, т. Рыскулов, призыв и даст Вам эту помощь, кто деньгами, кто силами».[72]

Через несколько дней, в № 276 той же газеты, Тур ар Рыскулов отвечал Г. Агаревокому:

«К ВОПРОСУ О ГОЛОДЕ»

…Много не распространяясь, в ответах по существу прежде всего скажу, что пр. Агаревский опоздал с этим письмом. Обращение это надо было сделать два года тому назад, когда только-только намечались отдаленные признаки голода в степи, а не тогда, когда это стихийное бедствие приняло самые широкие размеры.

Если автор письма считает себя вправе обвинять киргизскую интеллигенцию и указывает на прошлые ее ошибки, на то, что она своевременно «не гремела» в газетах и не призывала общество и правительство к помощи, то, прежде чем дать ответ, я бы спросил: а где были Вы, гр. Агаревский, и вся ваша «высшая интеллигенция»? Почему вы тогда не гремели в газетах и не упомянули, по крайней мере хоть раз, о надвигающемся бедствии? Вы были свидетелями ужасов голода в прошлом году, но вы брезгливо отстранялись от голодных, боясь заразиться.

Правда, были отдельные случаи проявления сочувствия, но эта кажущаяся «филантропия» вместо спасения голодных скорее свела их в могилу…

Обвинять киргизскую интеллигенцию нет основания потому лишь, что она была слишком ничтожна количеством, чтобы повлиять на многомиллионную массу, где этих интеллигентов называли «полумусульманами» и вовсе не доверяли. Правда, отношение это в корне изменилось, но в то же время можно было дать толчок туземцам не словами, а чем-то другим. Нет основания обвинять киргизскую интеллигенцию также в том, что она, забыв народные нужды, «занималась по канцеляриям в виде ходатаев». Разве вы (русская интеллигенция) в Туркестане не занимались тем же? Почему вы не постарались за полстолетие поднять умственный уровень туземцев? Ваша была святая обязанность обратить внимание на ту нищету и угнетение, которые царствовали среди мусульманского мира, а не распевать «поэзию Востока», где ее не было.

В письме гр. Агаревского иногда высказывается полнейшее непонимание некоторых явлений в быте кочевников; например, он, оправдывая старое правительство и удивляясь, почему киргизы не перешли в оседлость, пишет: «ссылаться на царский режим вы не можете, ибо закон прямо поощрял к оседлости жизни». Разве гр. Агаревскому не известно, как этот закон давал полную возможность разным волостным старшинам и баям угнетать киргизскую бедноту и поощрял баев, которым вовсе нежелательно было «сесть на землю», бросить свой кумыс и горный «джайляу». А если бы тот же старый режим защитил бы бедноту от баев, наделил бы ее хорошей землей, отняв у богатых, забравших всю землю, и снабдил бы орудиями, то давно бы мы видели киргиз оседлыми.

Другое характерное место в письме, где автор спрашивает: «Почему же, когда ТурЦИК предоставил средства и утвердил организацию, вы сидите и ничего не делаете?»

Так говорят сейчас все те, которые мало думали о голоде и которые благодаря непониманию всей трудности этого дела думают: создали органы помощи голодающим – и уже голоду нет. А я бы сказал: не забывайтесь, не брезгуйте голодающими, не смотрите на них как на последние человеческие отбросы, тогда, может быть, справимся с голодом. Молить теперь имущих не приходится, они сами должны и обязаны пойти навстречу.

Не предаваясь дальнейшей критике, как лицо, стоящее во главе дела борьбы с голодом, в заключение все же не могу не приветствовать гр. Агаревшого за высказанное им сочувствие делу помощи голодающим и пожертвование 500 рублей, и обращение к туземной интеллигенции, хотя и запоздалое, но «лучше поздно, чем никогда», и надеюсь, все, в ком есть чувство человечности, последуют его примеру. В особенности это должна сделать имущая часть населения Туркестана, отказавшись, наконец, от преступного безразличного отношения к гибнущей бедноте».[73]

Ну, общественность во все времена была самонадеянна и слепа. А что же партийно-советские руководители Туркреспублики?

Как свидетельствует Рыскулов, виднейшие из «европейских» работников тогда продолжали еще недооценивать роль и значение коренного населения в революции. «Например, тов. Тоболин… на одном из заседаний ТурЦИКа заявил прямо, что, например, киргизы, как экономически слабые с точки зрения марксистов, все равно должны будут вымереть; поэтому, говорил он, для революции важнее средства тратить не на борьбу с голодом (что все равно не достигнет цели), а на поддержку лучше фронтов».[74] Как видим, местные марксисты, «заслуженные руководители Октябрьского переворота в Туркестане», не слишком пеклись о беднейших массах, ради которых они якобы совершали переворот и которых всего лишь год назад как наставили «на великий путь социалистического строительства». В том же 1918 году в Ашхабаде восстали железнодорожники, чьими лозунгами были: «За советскую власть, но против отдельных негодных комиссаров», «За советскую власть, но против большевиков», – и тот же Тоболин, председательствующий на I съезде совдепов Туркестана, кричал: «Не делегацию, а побольше артиллерии нужно послать, чтобы от контрреволюционеров ни одной щепки не осталось».[75]

12 февраля 1919 года «Наша газета» в заметке «О голодающих» привела слова Рыскулова: положение создается критическое, голодающих зарегистрированных один миллион, а не зарегистрированных еще больше, «…т. Рыскулов отмечает несочувственное отношение к делу борьбы с голодом… со стороны местных исполкомов…» Он предложил декретом обложить имущие классы независимо от национальностей, но «т. Казаков категорически высказался против обложения… дабы не нажить лишнего врага. Верховный революционный совет и ЦИК согласились с Казаковым».[76]

В марте 1919 года Т. Рыскулов выступил на 7-м Чрезвычайном съезде Советов с докладом Центральной комиссии по борьбе с голодом в Туркестане. Он сказал, что среди 970 000 учтенных голодающих три четверти составляют киргизы-кочевники и одну четверть – оседлые жители, а всего страдают от истощения около двух миллионов людей. Перерезав скот до последней головы, «несчастные кочевники бросились в населенные пункты, надеясь здесь подаянием или случайной возможной работой как-нибудь влачить существование, а другая часть продолжала бродить по кочевьям, питаясь всяческими суррогатами, как, например, зелеными листьями кустарниковых растений, черепахами, зеленой травой, клевером, горькими кореньями растения, так называемого «алгы», и другими, безусловно неудобоваримыми и вредными для человеческого организма (хлопковые жмыхи).

Трагизм в состоянии этих бедняков достиг, наконец, крайности после того, как были удостоверены случаи буквального поедания человеческого мяса, причем голодные, потерявшие человеческий облик люди рвали друг у друга мешки, наполненные мертвечиной, и утоляли ею звериный голод. Случаи же продажи голодными родителями своих малых детей в полную собственность, то есть в рабство баям, стали обычным ужасным злом, получавшим уже широкое распространение».[77]

«Власть пролетарская» предоставила обездоленным кредит в 5 миллионов рублей – вспомним, что еще в конце 1918 года Рыскулов просил «хотя бы 40 миллионов».

Помощи не хватило. Вымерла, по данным комиссии, треть голодающего населения.

Рыскулов обвинил краевую Продовольственную Директорию в том, что она была больше озабочена снабжением армии и тех учреждений, которые «со сжатыми кулаками» требовали свое.

«Если бы голодающий пролетариат мог явиться в тог же ЦИК или в ту же Продовольственную Директорию и потребовать свои права тоже со сжатыми кулаками, та получилась бы совершенно другая картина. Но голодающий пролетариат, особенно туземный, вымирал и своих прав не мог требовать. …Количество умерших исчисляется в огромных размерах. Можно сказать, что эти погибшие люди спасли положение и даже спасли советскую власть, так как если бы они, эти миллионы голодающих, также пришли со сжатыми кулаками и потребовали своей доли, то они не оставили бы камня на каине и перевернули бы все; но эти элементы были бессознательны, так как они не были организованы. Поэтому нам приходится сознаться, что хотя мы их и не накормили, но они спасли общее положение.

Краевая Продовольственная Директория заявляет: мы вам дать ничего не можем… Но строить здесь советскую власть на костях туземного пролетариата нельзя, как хотят допустить некоторые».[78]

Тем временем на жителей обрушивались то хлебная монополия, то продовольственная диктатура с запретом базаров, то продразверстка с грабежом последней горсти: зерна.

Весной 1919 года ТурЦИК направил в Ферганскую область двух особоуполномоченных «исключительно па делам киргиз». В Андижане они застали следующую картину: партийные и советские чиновники разъезжали в парных экипажах, а дехкане впрягались вместо лошадей и пахали поля. Из Джалал-Абада телеграфировали, что киргизы встретили их радостно и благодарят советскую власть за оказанное внимание. «Они жалуются, что последняя трехлетняя история пролетарской революции разорила их экономически и духовно…».[79]

В ту же Ферганскую область съездил председатель Совнаркома Туркестана Сорокин. Он самолично подтвердил безобразия:

«…От мусульман отбирают все, и не только отбирают, но и убивают их. Наши солдаты вместо защиты несут грабежи и убийства… В кишлаках население терроризировано и бежит. Растут шайки разбойников. Но, может быть, возразит кто-нибудь, что это не партия, а Красная Армия чинит насилия. Но партия стоит во главе… Мусульманский пролетариат просит помощи у русских, но те отвечают, что не доверяют им. Мусульман травят, мусульман даже убивают… Мусульманская беднота терпит от наших отрядов, уничтожавших без разбору (их) имущество, женщин и детей… Мусульмане-националисты… каким образом они могут относиться к нам дружески, когда видят только оскорбления? Мы сами делаем их националистами…».[80]

В июне 1919 года в Ташкенте проходил 3-й краевой съезд Компартии Туркестана. Один из делегатов, «бедняк-мусульманин», сказал на заседании 5 июня:

– Мы, бедные мусульмане, как находились при Николае Кровавом скотиною, так находимся и теперь Бри нынешнем пролетарском правительстве. И даже хуже, хотя не сопротивлялись советской власти….[81]

Дехканину вторил писатель Жусупбек Аймаутов в своей книге «Психология выбора профессии», вышедшей на казахском языке в московской типографии Совета Национальностей:

«Война, революция, грабежи, голод, национальная свобода, автономия… все это вещи, не снившиеся казахско-киргизскому народу даже во сне, бросили (казахско-киргизский народ) в объятия нищеты и бесконечных нужд…» .[82]

Сколько жертв унес этот небывалый, по словам Рыскулова, голод? Точных данных нет. Количество умерших исчисляется в огромных размерах, говорил он в марте 1919 года. Но ведь с бедою не могли оправиться до конца 1919 года… В предисловии к книге «Революция и коренное население Туркестана», написанном несколькими годами позже, Рыскулов отмечает, что организация чрезвычайных комиссий по борьбе с голодом, диктаторскими полномочиями «спасла сотни и тысячи пролетариев и бедноты (спасено, по статистическим данным, почти ровно 1000 000 человек)…».[83] Миллион жизней избавили от смерти, но голодало-то не менее двух миллионов человек. Значит, и жертв – миллион. Примерно такую.же цифру дает и Мустафа Чокаев в книге «Туркестан под властью Советов» (Париж, 1935). Он пишет, что, согласно советским источникам, погибло 1 114 000 человек, однако не называет этих источников.

Рыскулов считал, что голод послужил одной из главных причин возникновения басмачества в Туркестане. Но ведь и голод был следствием не только стихии, но, главным образам, причин политического и экономического порядка. Как бы то ни было, однако до времен революционной смуты никакого басмаческого движения в этих краях не существовало. Карательные действия новой власти, ее грубый и беспощадный атеизм, экономический грабеж – все это и другое не могло не вызвать противодействия. Уже 9 июля 1918 года «ввиду непрекращающихся грабежей и разбоев» Ферганская область была объявлена на военном положении. По мнению председателя (в 1922 году) Совнаркома Туркестана К. Атабаева, в 1919-1920 годах в Ферганской долине существовало не просто басмачество (в переводе бандитизм), а «определенное народное восстание». 18 июля 1922 года, делая доклад на 5-м заседании 4-го пленума ТурЦИКа, проходившего в Ташкенте, Атабаев так объяснил зарождение басмачества:

«Советскую власть в Фергану привезли железнодорожные рабочие, которые долгое время не находили пути к увязке с местным населением. Одновременно с возникновением советской власти в Фергане группа мусульманской интеллигенции, совместно с улемами, созвала съезд мусульманских воинов и дехкан. На этом съезде было избрано правительство автономного Туркестана. Оно объявило амнистию всем грабителям и ворам, призывая их вступать в ряды национальной армии, которая организовалась в Фергане. Между прочим, туда был приглашен Иргаш, бывший вор и грабитель, сосланный на каторгу царским правительством и вернувшийся после революции. Он был назначен «курбаши». В переводе – начальник охраны города Коканда.

Для ликвидации этой банды советской властью был отправлен в Коканд отряд во главе с т. Перфильевым, который и приступил к осаде города. Автономное правительство выпустило воззвание, приглашая всех мусульман вступить в ряды национальной армии для защиты религии Ислама, национальной свободы и автономного правительства. И действительно, близкие кишлаки отозвались и прибыли в Коканд с кетменями, топорами, охотничьими ружьями и т. д. Бой продолжался три дня. За это время автономное правительство исчезло, ушел и Иргаш. К моменту взятия Коканда в городе остались те кишлачники, которые пришли к ним на помощь. Они-то больше всего и пострадали.

Наш отряд состоял исключительно из дашнаков,[84] которые быстро учли создавшуюся обстановку и решили нажить деньги. Расправа шла большей частью по торговой линии. Все местные торговцы были расстреляны, имущество их было свезено на оклады и в вагоны, а что осталось, было сожжено. Население подверглось насилиям, грабежу, а город – разрушению.

Население Ферганы, видя такую жестокую расправу, поверило автономистам, что большевики действительно грабители и бандиты, что они ничего не признают и идут против религии, против Бога.

…Мобилизация местного населения на тыловые работы в 1916 году вызвала целый ряд восстаний в Самаркандской и Семиреченской областях. В Фергане… население откупилось от мобилизации очень осторожно: оно обложило само себя особыми налогами и на собранные деньги наняло всякий сброд – картежников, карманников, весь бездельный люд, которым кишела Фергана. После годового пребывания на фронтах они возвратились домой и как «истинные рабочие» были привлечены в местные Советы…

В каком же порядке протекала там наша политическая работа? Наш лозунг «Долой старый мир, долой буржуазию!» проводился в жизнь приблизительно в следующем виде. За старый мир мы принимали все мечети, медресе, которые были нами закрыты; казии, улемы были арестованы; борьба с религиозными предрассудками выражалась в том, что священный для мусульман Коран в Маргелане был сожжен представителями советской власти; соборная мечеть в Андижане была превращена в казармы мусульманских отрядов…

Наши отряды нападали на мечети и бросали бомбы в молящихся ишанов, улемов. В результате весь класс улемов и ишанов ушел к басмачам.

Местное байство мы расценили как европейскую буржуазию, арестовывали и сажали в тюрьму, выпуская по выплате определенной контрибуции. Здесь я отмечу, что покушение на товарища Ленина также отразилось в Фергане репрессиями по отношению к баям, которых арестовывали, говоря: «Вы, сволочи, покушались на Ленина!» Так протекала там классовая борьба…

Мы проводили… и хлебную монополию и продовольственную разверстку, и земледельческое крестьянство и труженики-кустари, поголовно все население восстало против советского режима, советского порядка и ушло к басмачам, дав этому движению, вначале чисто бандитского характера, политическое содержание…

…И мы в течение 4 лет не сумели ликвидировать это движение ни с какой его стороны.

Когда советское правительство очутилось перед лицом восстания, которое все усиливалось, оно укрепилось в крупных городах и повело с ним борьбу.

В первое время наши красноармейские части не были объединены под единым командованием и каждый город выступал самостоятельно против басмачей. Красноармейские отряды состояли главным образом из дашнаков, ничем не связанных с местным населением и по своему происхождению враждебных ему по той причине, что армяне как торговцы по роду своих занятий конкурируют с местным населением в своей обыденной жизни…

…Мы думали одно время ликвидировать басмачество огнем и мечом. В этих целях более или менее крупные кишлаки, «пораженные басмачеством», уничтожались беспощадно, вследствие чего население уходило от советской власти все дальше и дальше. Не помогла нам и общая оккупация всей Ферганы…

Такое положение очень тяжело отражалось на настроениях наших красноармейцев, и в злобе отчаяния они нередко истребляли совершенно мирное население.

В результате всего этого сложилось у командования и у красноармейцев определенное мнение, что все население является басмачами.

Под этим углом зрения проводилась и карательная политика. Довольно долгое время практиковалась система заложников. Последних было взято столько, что во всей Фергане не находилось места для их изоляции…».[85]

Вот в такое время Голощекин и прибыл в Туркестан. Он вошел в комиссию ВЦИКа, СНК РСФСР и ЦК РКП (б) по делам Туркестана вместе с Элиавой (председатель), Фрунзе, Куйбышевым, Бокием, Рудзутаком. Приезд стал возможен после снятия Оренбургского фронта, происшедшего в сентябре 1919 года. На комиссию возлагался высший партийный контроль и руководство от имени ЦК РКП (б); она должна была исправить ошибки в проведении национальной политики, допущенные местным руководством.

Как уверяет историк В.П. Николаева, ЦК РКП (б) и советское правительство «очень внимательно подходили к вопросу о персональном составе Турккомиссии», включив в нее «людей проверенных на ответственной и советской работах, закаленных большевиков, имевших достаточный организационно-политический опыт и знавших Туркестан».[86] Последнее утверждение весьма и весьма сомнительно. Достаточно заглянуть в энциклопедические словари, чтобы убедиться в том, что ни председатель комиссии Элиава, ни ее члены Рудзутак, Куйбышев, Бокий, Голощекин прежде в Туркестане не бывали и знать его не могли; разве что Фрунзе знавал – да и то в юности, когда обучался в Верном и пешком хаживал к матери в Пишпек (Бишкек).

Турккомиюсия прибыла в Ташкент 4 ноября 1919 года. По пути следования всюду устраивались митинги. Так, 2 ноября в Казалинаке один из мусульманских делегатов Всероссийского совещания коммунистических организаций народов Востока приветствовал посланцев Москвы и в их лице «центральную власть, которая не забыла туркестанский пролетариат и идет навстречу его нуждам».[87]

Еще бы забыть центральной власти про туркестанский пролетариат, когда тот был одной из больших ставок в крупнейшей авантюрной игре под названием «мировая революция».

Разгромив кокандское правительство и разрушив план автономизации Туркестана, принятый в сентябре 1917 года на 2-м мусульманском съезде, создав такое жизненно важное учреждение, как ЧК, и отделив церковь от государства и школу от церкви, СНК РСФСР в подписанном Лениным обращении «Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока» призывал: «Устраивайте свою национальную жизнь свободно и беспрепятственно. Вы имеете право на это. Знайте, что ваши права, как и права всех народов России, охраняются всей мощью революции и ее органов – Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов». Видно, по разумению большевиков, трудящиеся мусульмане могут свободно и беспрепятственно устраивать свою национальную жизнь лишь под дулами винтовок дашнаков, по случаю ставших красноармейцами, да под хищным оком «Чеки», – и осознавать свои вновь обретенные права не иначе как в поругании собственного религиозного чувства.

Обращение СНК РСФСР, как писал недавно современный автор Ю. Папоров,[88] «передавалось из уст в уста. Оно особенно вдохновляло местную интеллигенцию, принявшую всем сердцем освободительную политику Октябрьской революции». И откуда такие сведения у автора? А быть может, из уст в уста передавалось о том, как представители советской власти сжигают Коран или швыряют бомбы в молящихся священников? И до каких же пор можно представлять читателям интеллигенцию как восторженных слабоумных дурачков, способных в смуте, убийствах, грабежах, голоде, разрухе вдохновляться обещаниями! Что-то не видно никакого вдохновения в приводившемся выше высказывании писателя Ж. Аймаутова, да и партийный деятель К. Атабаев куда как далек от восторгов в своем докладе. Если кто-либо и вдохновлялся тогда, по прочтении обращения Совнаркома, то это было заблуждение обманутого человека, обделенного совестью и умом, потому как сказано в Писании: «По делам их узнаете их». По делам, а не по словам.

Через несколько дней по прибытии комиссии в ташкентских газетах было напечатано привезенное ею письмо Ленина «Товарищам коммунистам Туркестана», к которым Владимир Ильич, испросивши позволения, обращался «не в качестве Председателя Совнаркома и Совета Обороны, а в качестве члена партии», – так сказать, сойдя с трибуны.

«Установление правильных отношений с народами Туркестана, – писал он, – имеет теперь для Российской Социалистической Федеративной Советской Республики значение, можно сказать, гигантское, всемирно-историческое.

Для всей Азии и для всех колоний мира» для тысяч миллионов людей будет иметь практическое значение отношение советской рабоче-крестьянской республики к слабым, доныне угнетавшимся народам».

Ленин «очень просил» товарищей коммунистов Туркестана «установить товарищеские отношения к народам Туркестана – доказать им делами искренность нашего желания искоренить все следы империализма великорусского для борьбы беззаветной с империализмом всемирным» и «с величайшим доверием отнестись к нашей Туркестанской комиссии».[89]

Значит, советский Туркестан должен был стать образцом для всего Востока в «мировой борьбе против империализма». Что это был за образец, мы уже видели: миллион жертв голода и болезней – в два-то года новой власти! – разрушенные и сожженные Коканд (население его в 1897 году было 120 000, а в 1926 – 69 300 человек) и многие кишлаки, «пораженные басмачеством»; бесчинства воинствующего атеизма, экономический произвол и т. д.

Выступая 22 ноября 1919 года с докладом на 2-м съезде коммунистических организаций народов Востока, В.И. Ленин говорил, что «…социальная революция зреет в Западной Европе не по дням, а по часам, что то же происходит и в Америке, и в Англии…».[90] После того, как «русские большевики» пробили брешь в старом империализме, «представителям трудящихся масс Востока предстоит еще более великая и еще более новая задача».[91]

Что же это за великая задача? Ленин поясняет: «…вам предстоит в истории развития мировой революции, которая будет, судя по началу, продолжаться много лет и потребует много трудов, – вам предстоит в революционной борьбе, в революционном движении сыграть большую роль и слиться в этой борьбе с нашей борьбой против международного империализма».[92]

И далее куда уже определеннее:

«Здесь перед вами стоит задача, которая не стояла раньше перед коммунистами всего мира: опираясь на общекоммунистическую теорию и практику, вам нужно, применяясь к своеобразным условиям, которых нет в европейских странах, суметь применить эту теорию и практику к условиям, когда главной массой является крестьянство, когда нужно решать задачу борьбы не против капитала, а против средневековых остатков. Это трудная и своеобразная задача, но она особенно благодарна, потому что в борьбу втягивается та масса, которая еще не участвовала в борьбе, а с другой стороны, благодаря организации коммунистических ячеек на Востоке вы получаете возможность осуществить теснейшую связь с III Интернационалом. Вы должны найти своеобразные формы этого союза передовых пролетариев всего мира с живущими часто в средневековых условиях л эксплуатируемыми массами Востока. В маленьких размерах мы осуществили в нашей стране то, что в большом размере, в больших странах осуществите вы (выделено мной. – В.М.), и эту вторую задачу, я надеюсь, вы выполните с успехом. Благодаря коммунистическим организациям на Востоке, представителями которых вы здесь являетесь, у вас имеется связь с передовым революционным пролетариатом. Перед вами стоит задача, чтобы и дальше заботиться о том, чтобы внутри каждой страны на понятном для народа языке велась коммунистическая пропаганда».[93]

Ни слева о миллионе людей, погибших от голода в Туркестане, полное забвение о насущных нуждах страны, измученной гражданской войной, разрухой и голодом. И полная же одержимость бесом мировой революции.

Не потому ли и позднее, в сентябре 1921 года, Ленин инструктировал А. Иоффе, который направлялся заместителем председателя Турккомиссии в Ташкент, следующим образом: «Для всей нашей Weltpolitik дьявольски важно завоевать доверие туземцев; трижды и четырежды завоевать; доказать, что мы не империалисты, что мы уклона в эту сторону не потерпим. Тут надо быть архистрогим. Это скажется на Индии, на Востоке, тут шутить нельзя, тут надо быть 1000 раз осторожным».[94]

Обычно это указание толкуется весьма расплывчато или узко. Например, А. Азизханов считает, что Ленин таким образом подчеркивал внешнеполитическое значение «национальной политики советских республик».[95] Ю. Папоров упирает на то, что вождь призывал действовать «с глубоким знанием дела, с тактом, с учетом местных условий».[96] Но, спрашивается, какова главная мысль Ленина, какова его цель? Совершенно очевидно, в историческом контексте, что и доверие туземцев, и осторожность, и нетерпимость к имперскому уклону важны Ленину не сами по себе, а – как средство для соблазнения и завоевания Востока, для победы мировой революции.

По-видимому, Ленину были хорошо известны художества товарищей коммунистов Туркестана, если он очень просил их установить товарищеские отношения (интересно, какими же они были прежде?) к проживающим там народам. Недаром посланная им комиссия начала с основательной чистки руководящих рядов. «Перед Турккомиссией, – пишет В.П. Николаева, – встала задача помочь трудящимся края очистить партийные и советские учреждения от шовинистов и националистов, идейно укрепить местные партийные органы. Наибольшую опасность в то время представлял уклон к великодержавному шовинизму, которому Турккомиссия объявила беспощадную войну. …Отдельные работники за серьезные нарушения в проведении национальной политики были исключены из партии и высланы из Туркестана. Например, …группе бывших руководящих работников – Казакову, Сорокину, Тимлянцеву – было предложено выехать из Туркестана.

…Были открыты судебные процессы над бывшими царскими чиновниками, пробравшимися в советские органы и злоупотреблявшими властью. Около тысячи из них советская власть выслала за пределы края».[97]

Но, вспомним, тот же самый Сорокин за полгода до своей высылки возмущался безобразиями, что творят красноармейцы над мусульманами, неужто он столь быстро переродился в шовиниста? И при тех же царских чиновниках, будто бы пробравшихся в советские органы, еще несколько лет назад не было ни голода, ни убийств, ни грабежей, ни кощунств над религией. Бывший председатель Турккомиссии Шалва Зурабович Элиава позднее, в 1928 году, говорил, что есть известное расстояние между идеями компартии, идеями советской власти и исполнением этих директив, – «все зависит от того человеческого материала, который работает в данной стране», и что, дескать, этот материал пока еще не совсем правильно применяет директивы в жизни, отчего возникают всякие ошибки и перегибы. Как обычно, оберегая в неприкосновенности идею и распорядителей, все грехи валили на исполнителей.

Голощекин, на которого с Куйбышевым возложили руководство партийной работой, 11 ноября 1919 года выехал вместе с новым ревкомом Ферганской области в Коканд. В эти дни там происходил областной съезд, обсуждавший экономическое положение и вопрос борьбы с басмачеством. Члены ревкома и Голощекин созвали экстренное ночное заседание съезда, который тут же решил «снять и распустить себя», дабы на местах уже работать под руководством нового ревкома. 13 ноября Филипп Исаевич вместе с командующим войсками Бригадзе приехал в Скобелев и там «совершенно изменил» состав ревсовета Ферганского фронта. На следующий день он выступал на митинге в советском собрании перед битком набитым залом, а 16 ноября уже был на угольных копях Кызыл-Кия, где вновь выступал на митинге и провел партийное собрание. На очереди была поездка в Андижан, Джалал-Абад и Ош… Результатом поездки стала тотальная чистка советских и партийных органов, изгнание из них «царских чиновников, торговцев, спекулянтов» и доклад о положении в Фергане, сделанный 28 ноября 1919 года в Ташкенте, после которого было решено устроить перерегистрацию всей Ферганской партийной организации.

Кавалерийский руководящий набег с полной перетусовкой местных кадров был совершен в считанные дни и человеком, всего лишь неделю как прибывшим в Туркестан. Много ли толку было в этом набеге? Не затем ли он был проведен, чтобы в очередной раз обмануть доверчивых «туземцев», подсунув им новых исполнителей, быть может, ничем не лучше прежних? Недаром через полгода, в июле 1920-го, да и еще не один раз впоследствии, вновь «перераспределяли партийные силы» в Туркестане, отправляя «в распоряжение ЦК тех туркестанских коммунистов, которые заражены колонизаторством и национализмом»,[98] меняя снова и снова составы самой Турккомиссии, – и все обещали и обещали измученному народу «рай мировой коммуны» посреди насилия, разрухи и унижения человеческого духа.

Как видим, устраивать свою жизнь «свободно и беспрепятственно» национальной «буржуазии» не позволили. Естественно предположить, что уж туркестанским коммунистам из местных было неизмеримо вольнее. Однако это не совсем так.

Товарищей, прибывших из Центра, сразу же обеспокоило то обстоятельство, что в Туркестане довольно независимо действует три силы, три краевых комитета: РКП (б), иностранных коммунистов и мусульманских коммунистических организаций. Как писала историк Николаева, «используя раздельное существование партийных организаций, националисты во главе с Т. Рыскуловым постепенно превратили Мусбюро в центр, объединяющий националистические элементы».[99] Сообщив в Москву, что Мусбюро присвоило себе функции правительственных учреждений, Турккомиссия получила соответствующую команду и 15 января 1920 года объединила три коммунистические организации края.

Однако с установлением контроля несколько запоздали. «Группа партийных работников из местных национальностей, не прошедших необходимой партийно-политической закалки, слабо разбиравшихся в теоретическом наследии марксизма-ленинизма, не смогла удержаться на последовательно-марксистских позициях и объективно встала на путь национализма. Во главе этой группы стояли члены крайкома партии Рыскулов и Ходжаев. Они стремились классовые интересы трудящихся Туркестана подчинить «общенациональным интересам» и тем самым объективно подчинить массы мусульманского населения туземной буржуазии. Они утверждали, что коренное население в классовом отношении однородно, что процесс классового расслоения не затронул дехканские массы. Рыскулав в докладной записке в ЦК РКП (б) указывал, что в Туркестане якобы в основном две группы: «угнетенные эксплуатируемые колониальные туземцы и европейский капитал».[100]

В чем же дело, если перевести этот отрывок с партийно-советского языка на человеческий? А суть в том, что товарищи коммунисты Туркестана из Мусульманского бюро поверили, что могут свободно и беспрепятственно устраивать свою национальную жизнь, как то обещали Совнарком и Ленин. И, поверив, решили создать собственную Тюркскую компартию, а впоследствии и Тюркскую республику. Об этом говорил Т. Рыскулов на V краевой конференции в январе 1920 года – и получил большинство голосов. Но, образуя автономию, туркестанские большевики уходили бы от всеохватывающего контроля их действий, от направляющей силы, цели которой были отнюдь не «общенациональные интересы» каких-то отдельных народов, а «последовательно марксистские позиции», или, в переводе, – мировая революция.

Затем-то и прислали из Центра комиссию «закаленных большевиков», чтобы доглядеть за «недостаточно закаленными», а то еще увлекутся нуждами своих народов, забыв о мировой коммуне, да и свернут в сторону. Кстати, поначалу недосмотрели – должно быть, Центр не предполагал, что «туземцы» окажутся столь прытки, и не снабдил своих посланцев инструкциями, запрещающими автономию. «Сложность социально-политической обстановки в крае, – пишет В.П. Николаева, – сосредоточение деятельности Турккомиссии прежде всего на борьбе с великодержавным шовинизмом временно ослабили ее внимание к антипартийной пропаганде националистов. У членов комиссии первоначально не было единого мнения в оценке лозунга «Тюркской республики». Член Турккомиссии Ф.И. Голощекин занимал колеблющуюся позицию (верный признак, что не было руководящих указаний. – В.М.). Некоторое время сторону Элиавы поддерживал В.В. Куйбышев» .[101]

Но через месяц никто уже не колебался – «с помощью ЦК РКП (б), как пишет А. Азизханов, ошибки стали исправляться. 23 февраля 1920 года Турккомиссия «решительно отвергла» идею Тюркской республики и Тюркской компартии, а через две недели ЦК РКП (б) отменил решение V краевой партконференции, «принятое под влиянием национал-уклонистов». В письме ЦК от 15 марта говорилось, что на территории Туркестана должна существовать единая коммунистическая партия и что она должна входить в РКП (б) на правах областной организации.

«Национал-уклонисты» не согласились с решением ЦК. В начале мая они направили в Москву делегацию во главе с Т. Рыскуловым, продолжая добиваться полной самостоятельности Туркестана в важнейших вопросах государственного строительства. Обширный доклад, который везла делегация в ЦК, был подписан Рыскуловым, Ходжаевым и Бек-Ивановым. В этом документе, как определяла В.П. Николаева, «за громкими фразами о великом значении революционизирования Востока протаскивался тезис о необходимости терпеливо ожидать, когда народы Востока во главе с национальной буржуазией, пройдя этап национально-освободительной борьбы, созреют для советской власти. Вновь проводилась мысль о единстве интересов всего коренного населения. Делегация настаивала на передаче всей власти ТурЦИКу, на создании отдельной мусульманской армии и подчинении ее туркестанскому правительству на правах войск внутренней охраны, на ликвидации Турккомиссии» .[102]

Полтора месяца эти вопросы обсуждались в ЦК, пока Ленин не вынес окончательного решения: «Необходимо, на мой взгляд, проект т. Рыскулава отклонить…».[103]

Вскоре Туркестанский крайком партии, состоявший в большинстве из сторонников Рыокулова и «тормозивший» исполнение решений ЦК, «по настоятельному требованию коммунистов республики» (что в переводе с партийного всегда означало – по указанию из Центра) был распущен.

Туркестанские уроки Ильича по немедленному пресечению самостоятельного политического мышления «туземцев» и подчинению «общенациональных» интересов задачам мировой революции не прошли для Голощекина даром – об этом свидетельствует весь его казахстанский период. Не потому ли и вождь «национал-уклонистов» Турар Рыскулов сделался с тех пор для Филиппа Исаевича если не политическим врагом (законченными противниками они все-таки быть не могли, поскольку состояли в одной партии и проповедовали одни идеи), то ярым оппонентом, с которым он на протяжении многих лет беспощадно «боролся».

Полугодовая командировка в Туркестан, во время которой Голощекин занимался отнюдь не изучением местных условий и жизни «туземцев», а поучением этих самых «туземцев» (Филипп Исаевич ставил в Ташкенте партийное просвещение и выступал с лекциями в школе партийно-советской работы), дала ему, наверное, в глазах соратников роль специалиста по Востоку. Не это ли послужило впоследствии для Сталина и Кагановича поводом назначить Голощекина на должность первого руководителя в Казахстане? Впрочем, вполне могли быть и другие веские причины, о коих мы можем пока только догадываться. Так или иначе, но в сентябре 1925 года Голощекин вновь вступил на бывшую туркестанскую землю, ставшую после разделения территорий казахской.

О том, что немного раньше, 21 января 1925 года, в годовщину смерти Ленина, освобожденное революцией туземное население старого города Ташкента по распоряжению властей было поставлено на несколько минут на колени,[104] бывший член Турккомиссии мог и не знать. А узнал бы – наверняка одобрил.

* * *

К тому времени Казахстан чуть-чуть оправился от разрушительных последствий гражданской войны и голода 1921-1922 годов. Валовой сбор зерна в 1925 году составил 92 миллиона пудов и приблизился к довоенному уровню; восстанавливалась подорванное лихолетьем животноводство: общее поголовье скота было доведено до 26 миллионов – почти вдвое больше, чем в 1922 году, однако меньше того, что было до войны. В четыре с лишним раза, по сравнению с 1923 годом, возрос товарооборот, Казахстан активно торговал с заграницей. В сельском хозяйстве развивалось кооперативное движение, на 1 октября 1925 года действовало 2811 различных кооперативов, в которых состояло более 320 тысяч человек; в более чем тысяче казахских кооперативах работали 62546 человек. Короче, жизнь степняков, немало потерпевших от гражданской войны (в 1918 году голодало 1,2 миллиона человек, в 1922 году – 2 миллиона, в результате чего свыше миллиона человек погибло от недоедания и болезней, а тысячи детей остались беспризорными), постепенно налаживалась. Крайком партии в 1925 году отмечал: «Наблюдается уменьшение в абсолютных цифрах и процентном отношении бедняцких хозяйств, увеличение середняцких».

1 декабря 1925 года в Деловом клубе Кзыл-Орды открылась Пятая Всеказахстанская конференция. Делегатов приветствовал прибывший из Москвы член ЦКК тов. Петерс. Он заявил, что «…наступает практически тот момент, о котором тов. Ленин говорил: «Каждая кухарка в нашей стране должна научиться управлять государством». Это не шутка…».[105] Потом выступил первый секретарь крайкома.

Это первое пространное выступление Голощекина в Казахстане, своеобразная его «тронная речь», где в общих чертах намечены основы дальнейшей политики, и потому оно заслуживает особого внимания.

Не прошло и двух с половиной месяцев пребывания Голощекина на казахской земле, как он установил, что «…в ауле действительно советской власти нет, есть господство бая, господство рода».[106] Самое любопытное, что кабинет свой Филипп Исаевич не покидал и ни один из аулов не посетил – он и в дальнейшем, как впоследствии свидетельствовал ближайший его сподвижник Ураз Исаев, ни разу не побывал в обыкновенном казахском ауле.

Чтобы доказать вышеприведенное, бесспорное для него положение, Голощекин прибегнул к надежному приему. Он зачитал делегатам конференции письмо, с которым год назад ЦК партии обратился к большевикам Казахстана:

«Киргизская организация… находилась в особых условиях, затрудняющих работу. Обширность территории, слабая населенность, отсутствие удобных средств сообщения, отсталость крестьянских хозяйств… почти полная неграмотность населения и т. п., все это создавало большие трудности в деле социалистического строительства…

Теперь, с объединением киргизских территорий в единую республику, …трудности… увеличиваются…

ЦК, учитывая, что в Кирреспублике Советы находятся в особо тяжелом положении и фактически в аулах Советов нет, считает необходимым принять все меры к действительному созданию советской власти в аулах и кишлаках…».[107]

– Год прошел, свежо ли это письмо? – обратился докладчик в зал.

– Свежо! – откликнулся чей-то голос.

Этого было достаточно: сила авторитетного мнения сработала. Восемь лет прошло после Октября, и тут вдруг выяснилось, что советской власти в ауле нет.

Таким образом Голощекин не только поставил крест на восьмилетней работе казахстанских коммунистов, но и подложил «теоретическую подкладку» под необходимость крайних мер.

Что же, надо заново делать революцию? – Надо, считает докладчик.

Сначала он в эпических тонах определяет работу крайкома – и, разумеется, в первую очередь свою работу – как «собирание земли казахской». Романтически вознеся свою личность поверх климатических и бытовых трудностей, он заговаривает ни много ни мало, как о революции:

«Когда я говорю: «столица – Кзыл-Орда», я чувствую, что у очень и очень многих, вероятно, появляется как будто улыбка. Если бы вы приехали не в это время, а приехали бы пару месяцев раньше, то не просто улыбка была бы, а горькая улыбка – от песку, от пыли. Если вы приглядитесь, то тут недочетов, недостатков уйма; но, товарищи, кто когда делал революцию (выделено мной. – В.М.) в беленьких перчатках? Кто, какой класс может создать революцию, не идя на жертвы?..»

О какой революции идет речь на девятом году советской власти? На какие жертвы должен идти народ, едва-едва заживший мирной жизнью? Об этом пока прямо не говорится, однако намеки сделаны, направление задано.

«…Очень хорошо было бы, если бы нам предоставили очень большой культурный, благоустроенный город, это было бы великолепно, но в том-то и чудо и дерзость наша, – продолжает докладчик, – что мы решаемся и работаем над созданием столицы именно в Кзыл-Орде, в гуще казахской массы».[108]

Заклеймив «самые древние формы кочевья» и «самые отсталые формы товарообмена», Голощекин выдвинул лозунг «советизации аулов». В его понимании это «единая форма организации отсталой казахской нации». Так сказано в отчете крайкома. В докладе, напечатанном газетой «Советская степь», лозунг трактуется гораздо полнее:

«Сказать, что в Казахстане нет советской власти, – неверно. Есть советская власть здесь, но если поставить шире вопрос о советизации Казахстана как об организации масс, как вопрос формы, в которой происходит, если хотите, национальное самоопределение, формы, в которой можно провести культурно-политический рост, формы, создающей экономическое освобождение, формы, высвобождающей из-под эксплуатации, то мы должны сказать, что у нас есть огромные недостатки».[109]

Голощекин не слишком старался обосновать свое утверждение о господстве бая, ему хватило мнения «одного ответработника-казаха, очевидно, знающего аульную действительность». Тот якобы заверял, что низовой соваппарат переродился в орган родового угнетения и эксплуатации и то же самое творится и в хозяйственных учреждениях.

На первый взгляд, парадокс: советская власть в Казахстане есть, но ее как бы одновременно и нет, и потому республику надо «советизировать». Однако Голощекин нисколько не чувствует противоречивости своих выводов, для него очевидно, что раскинувшаяся на огромной территории республика, по сути, не затронута Октябрем. Он явно ощущает себя мессией, вождем, призванным устроить здесь, в Казахстане, революцию, этакий малый Октябрь.

Вскоре его идея, подхваченная местными исполнителями, пойдет гулять по степи словно вихрь, набирающий силу и скорость, черный, опустошительный вихрь.

Очень быстро разобрался Голощекин и с «уклонами»:

«Есть ли внутри нашей партии националистический уклон? Есть. Первый уклон, самый вредный, великорусский шовинизм. Я заключаю это по докладам некоторых губкомов… Другой уклон у казахов – тоже националистический, где влияет Алаш-Орда, также очень сильная… Казалось бы, обе стороны виноваты, объективный ответ говорит иначе: виноваты раньше всего европейские коммунисты, ибо к ним недоверие естественно историческое, их задача разрешить эту сторону, добиться доверия…».[110]

Главарей самого вредного уклона докладчик не назвал, как и вождей «казахского националистического уклона». Зато о последних намекнул, тут же перечислив поименно тех, кто якобы всю деятельность свел к борьбе группировок. По странному совпадению, «грешниками» оказались все виднейшие казахские коммунисты: У. Джандосов, Н. Нурмаков, С. Садвокасов, С. Ходжанов, С. Мендешев, Т. Рыскулов, Н. Тюрекулов.

И опять-таки никаких доказательств ему не потребовалось, опять хватило одного безымянного свидетельства:

«Доходит до того, что когда я спросил одного товарища: – Скажите, пожалуйста, проводятся ли в вашей губернии резолюции ЦК и крайкома? – он задумался и говорит: – Знаете, вот резолюция ЦК, резолюция краевого комитета. Это общие директивы, а проводим то, что пишет какой-то товарищ.

…Для группировочной борьбы не стесняются пользоваться судом и милицией. Нужно вовремя арестовать – арестовывают. Нужно – пишут, заявление за подписью десяти свидетелей, заведут дело. Вот до чего доходят» .[111]

Пройдет совсем немного времени, и почти всех «вождей» группировок Филипп Исаевич обвинит в местном национализме. Однако цель его была видна сразу: устранить опасных соперников. И для этого нет лучшего средства, чем навесить политический ярлык на влиятельного «национала». Других же соперников у него и не было – потому в дальнейшие годы так и не появилось в его речах ни одного имени, скажем, «вождя» великодержавного шовинизма.

Торопливость, с которой Голощекин обнаружил первых своих врагов, говорит о том, что он решил сразу же использовать преимущества своего назначения, могучей поддержки сверху. Он хотел ошеломить противника, то есть всякого, кто имеет собственное мнение и волю его отстаивать. Он немедленно собирался пресечь любое неповиновение своему диктату. Не желал кого-то там слушать и считаться с чьим-то мнением. Ему нужны были исполнители. Послушные, угодливые исполнители.

По-видимому, тогда же Голощекин задумал расправиться и с духовными вождями народа – казахской интеллигенцией. Поначалу он был довольно осторожен в оценках, имен не называл и даже старался выказать беспристрастность и объективность в суждениях:

«…Тут… мы имеем два уклона. Один уклон – выступают вообще (непонятно кто. – В.М.) против этой интеллигенции за ее националистические уклоны… тут левое ребячество… Если мы без разбора будем говорить против казинтеллигенции и постоянно тыкать ее за прошлые и настоящие грехи, не привлекая ее к нашему строительству, не нивелируя ее, то, идя против казахской интеллигенции, мы тем самым идем за русской интеллигенцией, то есть выходя из одной двери, попадаем в другую и льем воду на великорусский шовинизм. Сплошное отрицание, сплошное охаивание казинтеллигенции – неверно, но неверен и другой уклон – полное слияние с этой интеллигенцией, когда грань между коммунистами и беспартийными стирается, когда интеллигенция Алаш-Орды влияет идеологически больше, чем коммунисты…».[112]

В этой неряшливой директивной казуистике, обляпанной ярлыками вульгарного политиканства, пожалуй, больше всего поражает бесцеремонное указание – нивелировать интеллигенцию, то есть свести ее к какому-то усредненному уровню, лишить индивидуальности, всяческих особенностей и различий. При всей нелепости желания сработать всех по одной колодке ясно, что операция духовного гильотинирования срежет головы самым высоким. Разумеется, Голощекина это нисколько не смущает, напротив, это кажется ему вполне естественным и необходимым. Он повторяет:

«… нужно ее (казахскую интеллигенцию) привлечь к деловой работе, нужно ее нивелировать, но это не исключает (!) борьбы с буржуазно-националистической идеологией».[113]

Он предупреждает делегатов конференции, что там, где стоит вопрос об идеологическом влиянии и руководстве, за версту подальше следует держаться от казахских интеллигентов. Таким образом, они должны быть отстранены от любой мало-мальски значительной культурной и общественной деятельности, им отводится лишь техническая и хозяйственная работа. Пока Филипп Исаевич говорит общо, пока он не указывает пальцем на конкретных врагов. Это ему еще предстоит сделать.

И вот, обозначив ориентиры предстоящей борьбы, он заканчивает доклад призывом:

– Давайте объединимся вокруг ЦК и совершим величайшую задачу освобождения трудящихся масс, в частности трудящихся масс казахской нации.

Бурные аплодисменты…

Загрузка...