5 СВАДЬБА КАЛЕК

Нам пришлось провести еще много ночей в холоде и сырости. Встреча с прокаженными убедила фокусника, что опасно путешествовать в одиночку, особенно сейчас, когда дороги раскисли от дождей. И хотя позже выяснилось, что у него были более серьезные причины держаться нашего общества, тогда мне думалось, что Зофиил, несмотря на презрение к святому Джону Шорну и его чудесам, намерен ждать в Норт-Марстоне, пока напасть схлынет и снова откроются порты. Нам оставалось только радоваться, потому что Аделе нужен был фургон. Она не могла брести по лужам, под дождем, милю за милей.

Уже три месяца лило день за днем, и, хотя прошлое и позапрошлое лето тоже выдались сырые, такого не помнил никто из нас.

— Коли мокро в Иванов день, то будет лить еще семь недель, — весело повторяла Адела к большой досаде Зофиила.

Но прошли семь недель. В праздник святого Свитина моросило с утра, обещая еще сорок дождливых дней, но минули и они, а солнце так и не выглянуло. Адела больше не вспоминала народные стишки. Все чувствовали, что этому дождю никакие приметы не указ.

С каждым ливнем дороги развозило еще больше, идти становилось все труднее, а голод все неумолимее сводил нам животы. Хотя никто в этом не признавался, мы теперь целиком зависели друг от друга. Мы поровну делили еду и эль, купленные на скудные заработки в деревнях. Не найдя постоялого двора, сооружали временный ночлег и вместе добывали пропитание для кобылы.

Как мы вскорости узнали, кобыла это носила имя под стать своему норову. За ярко-гнедую масть она получила прозвание Ксанф, в честь говорящего коня Ахиллеса, однако куда больше походила на одну из человекоядных кобылиц Диомеда, тоже именем Ксанф, за одним, впрочем, исключением: наша была еще большей человеконенавистницей. Если греческие кобылицы пожирали только врагов царя, английская Ксанф не разбирала своих и чужих. Она кусала всякого, до кого могла дотянуться, причем без всякой причины, исключительно для забавы. Мы быстро научились держаться подальше от кобылы, если предварительно не схватили ее под уздцы.

Теперь мы все шестеро направлялись к усыпальнице святого Джона Шорна, чтобы укрыться от мора и непогоды. Мысль о сухих постелях, легких деньгах, горячей еде и возможности не брести дни напролет по раскисшей дороге придавала нам сил, хотя животы сводил голод, а ноги так промокли и онемели от холода, что впору было отрезать их и продать под видом мощей.

Меня же подгоняла еще одна мысль, о которой не знали мои спутники: надежда довести их до Норт-Марстона и оставить там. А дальше думать только о себе: не нянчиться с брюхатой Аделой, не слушать колкости Зофиила, не смотреть на кислую физиономию Жофре. В Норт-Марстоне они смогут сами о себе позаботиться, и я уйду с чистой совестью.

День ото дня становилось яснее, что надо поторапливаться. Страх поднимался, как темная вода в прилив; холодный, серый, он пронизывал все и вся. По деревням говорили, что чума добралась до Лондона. Даже те, кто до последнего верил в лучшее, содрогнулись. Да, Лондон — порт, рано или поздно болезнь должна была разразиться и там. Однако это не южный порт и даже не западный. Лондон — на восточном побережье. Чума подползла с трех сторон и теперь тянулась к сердцу Англии.

Пока еще здесь никто не видел зачумленного; мало кто знал, как проявляется болезнь, и это только усугубляло страхи. Головная боль, кашель, лихорадка — все казалось первыми ее признаками. В довершение тревог поползли слухи, что чума косит не только людей, но и скот, и домашнюю птицу: на юге-де мрут свиньи, овцы, коровы, даже лошади. Вечером стадо здоровехонько, к утру, глядь, вся животина пала.

— Может быть, появятся флагелланты, — сказал Родриго. — Я как-то их видел в Венеции. Ходили от церкви к церкви. Мужчины и женщины, голые по пояс, в белых колпаках, бичевали себя в кровь. Говорят, теперь они бродят по Европе целыми толпами, призывая друг друга бичевать сильнее и молиться громче.

— А если они появятся в Англии, ты пойдешь с ними?

Родриго потупился с гримасой притворного стыда.

— Ты видишь перед собою жалкого труса. Я не люблю причинять боль себе и другим, даже ради спасения души. А ты, камлот? Наденешь белый колпак?

Моя рука потянулась к шраму.

— Мне думается, когда Господь хочет покарать своих детей, Он вполне в силах сам поднять бич.

Флагелланты не появились. Мы, англичане, иные. Нам чужды страсти других народов. В наших жилах не кровь, а дождь. Впрочем, хотя англичане не ударились в самоистязания, они нашли другие способы умилосердить небеса и отвратить гнев Божий. И кто скажет, что способы эти были менее мучительны для своих жертв?


Погода стояла несвадебная — не о такой мечтают невесты, но и в самой церемонии не было ничего от романтических грез. День выдался не просто дождливый, а промозглый. Ветер гулял по улицам Вулстона, но жители разоделись по-праздничному, что для девушек означало самые тонкие, самые открытые наряды. Их матери суетились, решая, где вешать гирлянды и как готовить еду. Мужчины расставляли среди надгробий навесы, столы и скамейки, катили по кладбищу бочонки с элем, наступая даже на свежие могилы. Казалось, все настолько увлечены приготовлениями, что забыли главную причину этого всеобщего помешательства. Что ж, когда безумие повсюду, оно становится нормой, и нам ли было роптать? Ведь на свадьбах всегда вдоволь еды и доброго эля.

Говорят, обычай справлять свадьбы калек очень древний. Возможно, он восходит к тем временам, когда люди еще не были христианами. Считается, что если поженить двух калек на кладбище за счет всей деревни, то это отвратит Господень гнев и моровое поветрие обойдет селение стороной. Чтобы колдовство сработало, каждый должен что-нибудь пожертвовать на свадьбу. И все волей-неволей жертвовали; хотя Вулстон и стоит под холмом Белой Лошади, жители нутром чуяли, что старая коняга не спасет от новой беды.

Появление Родриго и Жофре расценили как знак Божий. Кто, как ни Господь, привел сюда музыкантов как раз в нужный день? Те, кто во всем ищет Промысел, обычно находят его даже в том, что больше напоминает происки дьявола.

Молодые сидели под навесом в чистой, хоть и небогатой одежде, украшенные венками из вечнозеленых растений, колосьев и плодов, как будто селяне не могли решить, справляют они свадьбу или праздник жатвы. Обручальное кольцо было из олова, брачный кубок одолжил на время кто-то из соседей, невеста сидела босая. Впрочем, многие молодые пары начинали семейную жизнь с меньшего и все равно считали, что их свадьба — самая лучшая. Любовь преображает все. Однако между этими двумя не было любви.

Жениху, вероятно, не исполнилось и двадцати. Левая рука висела, как плеть, нога волочилась при ходьбе — он то ли шаркал, то ли прыгал, опираясь на костыль. Кособокое тело с трудом удерживало огромную, как у младенца-переростка, голову. Несчастный урод силился говорить, но никто не понимал его мычания. Привычный к пинкам и угрозам, он млел от улыбок и рукопожатий, не забывая жадно есть и пить. Эль тек из его набитого рта на подбородок и на рубаху. Видимо, бедняга никогда не видел такого угощения и не надеялся увидеть вновь.

Невеста не улыбалась. Она сидела неподвижно, где посадили, поводя незрячими глазами из стороны в сторону. Трудно было угадать ее возраст. От вечного недоедания тело истаяло и съежилось. Как ни старались женщины расчесать ее жидкие волосы, им не удалось скрыть золотушные болячки на голове. Пальцы, тощие, с распухшими суставами, скрючились так, что уже не разгибались.

«Подружки», исполнив свои обязанности, разбежались целоваться с кавалерами. Невеста, брошенная всеми, не притронулась ни к еде, ни к питью, словно давно привыкла, что такая роскошь не про нее. Пришлось старому камлоту сесть рядом, оторвать ножку от жареного гуся и прижать к холодным, безжизненным рукам. Женщина полуобернулась ко мне и благодарно кивнула. По крайней мере, слепая не отшатнулась при виде моего шрама. Удерживая гусиную ногу между двумя скрюченными кулаками, она поднесла ее к лицу и понюхала, прежде чем откусить. В отличие от жениха она ела медленно, словно растягивая удовольствие.

— Смотри, как бы тебя не выбрали следующим женихом! — процедил мне в ухо Зофиил.

— Камлот — не калека! — вскипел Родриго.

— Это еще как сказать. — Зофиил перегнулся через мое плечо, чтобы наколоть ножом ломтик сочной баранины. — Один глаз он уже потерял и сам, сдается, не помнит, когда и как. Если потеряет и второй, будет женишок, что надо. А то с нынешним мором калек на все деревни не хватит.

Родриго сжал кулаки. Надо было скорее обратить все в шутку.

— Дай-то бог, а то как еще старичине вроде меня побаловаться с бабенкой?

Зофиил хохотнул и отправился угощаться за соседний стол. На беду Родриго в отличие от меня никак не мог усвоить, что единственное средство от его колкостей — не принимать их близко к сердцу. У меня крепло неприятное чувство, что между ними назревает ссора. Скорее бы уж добраться до цели и разойтись с миром.

Когда начало смеркаться, дождь перестал. Крестьяне зажгли факелы и фонари. Столы и скамейки сдвинули, начались танцы. Родриго и Жофре играли; к ним присоединились местные жители с барабанами, дудками, свирелями, котелками и сковородками. Жофре пил весь вечер, но, если он и взял несколько фальшивых нот, они утонули в свисте дудок. Родриго не привык, чтобы ему подыгрывали на сковородках, но не сплоховал и даже постарался попасть в ритм, за что был вознагражден одобрительным: «Так-то лучше!»

Нелегко плясать на кладбище. Танцоры спотыкались о могильные холмики, налетали на кресты и каменные плиты, но от дарового эля, меда и сидра все так развеселились, что дружно хохотали над каждым падением. В темных уголках под кладбищенской стеной парни с девками любились, хихикая и постанывая, чтобы потом в изнеможении скатиться друг с дружки и заснуть прямо на земле. Дети порождали собственный хаос. Такие же пьяные, как взрослые, они остервенело носились друг за другом, швырялись камнями в гирлянды или сбивались в кучки, чтобы помучить кого-нибудь из своих.

Зофиил не плясал. Он сидел, обхватив за талию пышнотелую деревенскую девку в ярко-желтом киртле, слишком легком для холодного дня. Она дрожала и, хихикая, пыталась забраться ему под плащ. Глаза у нее блестели, как бывает, когда человек еще не совсем пьян, но уже заметно навеселе. Мне ни разу не доводилось видеть Зофиила с женщинами и думалось, что они его не занимают. Однако по всему выходило, что эта ему приглянулась. У меня мелькнуло опасение, как бы она не оказалась обрученной или даже замужней. Женихи и мужья не любят, когда их собственность трогают другие, а уж особенно — захожие люди.

Внезапно девица с визгом отпрыгнула от фокусника. Ущипнул он ее чересчур сильно или ненароком потянул пряжкой плаща за волосы? Она выкрикнула что-то резкое и отбежала к подружкам на другой конец кладбища, откуда продолжала бросать яростные взгляды на своего обидчика. Зофиил остался сидеть. Он преспокойно обгладывал утиную косточку, а поймав на себе гневный взгляд девушки, насмешливо поднял кружку.

Музыка смолкла. Танцоры зароптали было, но быстро смолкли, когда деревенский мельник с трудом вскарабкался на скамью.

— Добрые господа! — Он икнул, хотел поклониться и рухнул бы со скамьи, если бы его не подхватили стоящие рядом. — Добрые господа и разлюбезные сударыни! Время проводить молодых в постель, потому что, как все мы знаем, брак не брак, пока не было плотского сово... сокупле... пока он ее не того.

Толпа разразилась гоготом.

— Не будем же томить влюбленных. Ведите красавца жениха к его милой.

— Как прикажешь, господин, — пропел голос за его спиной, и из тени проворно выступил некто в черном плаще с капюшоном. Он низко поклонился и сбросил плащ. Многие вскрикнули: дрожащий свет факелов озарил не человеческое лицо, а ухмыляющийся череп.

— Смерть к вашим услугам, добрые господа.

«Смерть» принялась откалывать коленца, и недолгая тишина сменилась пьяным хохотом. Танцор был совершенно гол, если не считать маски-черепа. Он с ног до головы вымазался сажей, поверх которой кто-то грубо намалевал белые кости, так что в темноте и впрямь казалось, будто пляшет скелет. Крестьяне вновь похватали свои инструменты, застучали в котлы и сковороды, задули в дудки, и вскоре все, кто еще держался на ногах, выстроились за пляшущим скелетом, который повел их противосолонь по краю кладбища.

Несколько крепких парней несли на плечах жениха. Он был в одной рубахе, голый зад поблескивал в свете факелов. Сморщенная сухая нога рядом с налитой здоровой казалась старческой, пришитой к молодому телу. Дурачок по-прежнему лыбился, но уже немного испуганно, боясь, что сейчас его начнут дразнить. Невесты в процессии не было, и мне подумалось, что ее уже отвели в дом, куда теперь понесут жениха. Увы, все было куда хуже.

Дурачка трижды обнесли вдоль стен, опустили на землю посреди кладбища и поставили на четвереньки, как собаку. На могиле был расстелен соломенный тюфяк, изголовьем брачному ложу служил деревянный крест. Невесту, в длинной белой рубахе, уже уложили на тюфяк, словно покойницу на одр смерти. Незрячие глаза были широко открыты, и она поворачивала голову из стороны в сторону, силясь определить на слух, что происходит.

Она не видела ни серебристых облаков, струящихся по лику луны, ни дрожащих факелов, ни пляски исполинских теней на кладбищенской стене, ни отблесков в глазах собравшихся кружком селян. Не видела, как «Смерть» взмахнула мокрым пучком иссопа, кощунственно изображая окропление брачного ложа. Однако слепая почувствовала капли на лице и вздрогнула, как от раскаленного масла.

Жених, подбадриваемый дружескими пинками в зад, пополз к распростертой женщине, пока не оказался на ней. Почувствовав его на себе, она подняла руки, силясь оттолкнуть, но какое там! Даже здоровая женщина не справилась бы с такой тушей, что же говорить о калеке.

Одна из соседок потрезвее пожалела ее.

— Лежи смирно, золотко мое, скоро все кончится, — проворковала она, ласково, но твердо прижимая руки невесты к кресту за головой.

— Тебе она тоже так говорит? — крикнул кто-то мужу сердобольной крестьянки.

Толпа разразилась смехом.

— Давай, сынок, постарайся. Мы все на тебя рассчитываем, ты уж не подведи.

Жених озирался с разинутым ртом, не веря, что ему позволили совершить над женщиной запретное. Наверняка он давно об этом мечтал. Или даже пытался с кем-нибудь и получал отпор. Может быть, его били потом смертным боем — брат девушки или собственный отец. А теперь вся деревня, наоборот, уговаривает. Наверное, это сон.

Когда все закончилось, женщины увели молодую в темный уголок и вложили ей в руки кружку горячего эля.

— Пей, голубушка. По крайней мере, тебе не пришлось на него смотреть. Я, с моим-то муженьком, частенько жалею, что не ослепла.

Ее оставили сидеть под кладбищенской стеной. Слепая прижалась спиной к острым камням, как будто боль — единственная надежная опора, и заплакала. Рыдала она беззвучно, как делала все; ее глаза, пусть и незрячие, могли все же проливать слезы.

В утешение новобрачной остались свадебные дары: несколько горшков, свечи, одеяло, тюфяк, куры с петухом, мешок или два муки, а главное — лачужка, в которой прежде хранили соль, маленькая, но сухая и с прочной дверью. Настоящий дворец в сравнении с той норой, из которой ее вытащили сегодня утром. Не каждая деревенская девушка могла рассчитывать на такой дом.

Она не сама выбрала себе мужа — но что с того? Дворянских и даже купеческих дочек выдают замуж, не спрося их мнения. Когда речь о деньгах или о земле, брак — деловая сделка, заключаемая родителями. Многие девушки в первую брачную ночь становились женщинами, стиснув зубы и молясь, чтобы это скорее кончилось. Если рассудить, слепой калеке пришлось не хуже, чем какой-нибудь принцессе. Впрочем, боль от огня не унять сознанием, что другие горят вместе с тобой.

Надо было и мне что-нибудь подарить новобрачной, и в моей котомке нашлось то, что нужно, — несколько жестких волосин, перевязанных белой ниткой. Коснувшись их рукой, слепая удивленно подняла голову.

— Свадебный подарок. Несколько волосков из бороды святой Ункумберы-Избавительницы. Слыхала про святую Ункумберу?

Она медленно покачала головой.

— При жизни она звалась Вильгефортой и была дочерью португальского короля. Отец хотел выдать ее за короля Сицилии, но она дала обет безбрачия, посему взмолилась к Пресвятой Деве, чтобы та отвратила от нее жениха. Молитва была услышана: у принцессы выросла борода. Король Сицилии, увидев ее, пришел в ужас и немедленно отменил свадьбу. Однако принцессе не пришлось долго жить с бородой, потому что отец, разгневавшись, приказал распять ее на кресте. Теперь женщины молятся святой Ункумбере об избавлении от мужей или иного бремени. Ты тоже можешь ее об этом просить... если захочешь.

Она двумя руками сжала подарок, и слезы вновь заструились по впалым щекам. Несколько волосков — слабое основание для надежды, но, когда нет ничего другого, спасает и волосок.

Женщина, стоявшая рядом со мной, села на скамью и протянула соседке кувшин с сидром.

— Если она сегодня не понесла, то уж не по вине муженька. Видела? Влез в нее быстрее, чем хорек в кроличью нору.

Кумушка отхлебнула из кувшина. Сидр потек по подбородку, и она утерлась ладонью.

— А мне дела нет, понесла или не понесла. Для того ли я отдала хороший кухонный горшок, чтоб в деревне народился еще один убогий? Я хочу знать, избавились ли мы от чумы.

— Да уж, верно, избавились. Во всем остальном гадалка оказалась права. Ее руны сказали, что на свадьбу придут музыканты, она же указала нам жениха и невесту. Значит, должно помочь.

— Ты сказала «гадалка»? — вырвалось у меня.

Женщины уставились на меня недовольно — чего, мол, чужак влезает в наш разговор. Потом одна проговорила ворчливо:

— Да, мы никак не могли выбрать жениха с невестой — уж чего-чего, а калек у нас хватает. Вот и попросили гадалку разложить руны.

— Она здесь?

Женщина помотала головой.

— Если хочешь, чтобы тебе погадали, то ты опоздал. Она тоже странница, прошла через нашу деревню с неделю назад.

Ее товарка подхватила:

— Чудная такая с виду. Глаза — посмотришь в них, и мороз по коже. Не иначе как из фей или эльфов. Потому и будущее предсказывает.

У меня пропало желание задавать еще вопросы. По дорогам бродит немало предсказателей, почти все они выглядят чудно. Многие нарочно выдают себя за потомков эльфов, чтобы убедить селян в своем даре. Не было никаких причин думать, что в деревне побывала Наригорм, а коли и так — неудивительно, что она пошла этой дорогой. Все бегут на север. Что ж, даже если это была Наригорм, она опередила нас по меньшей мере на неделю. Мысль странным образом успокаивала. Она впереди, значит, точно меня не преследует, а слова, переданные через Родриго, были просто приветом от знакомки и не таят в себе ничего зловещего.

Внезапно на меня накатила страшная усталость. Гулянье не затихало, но после долгих ночей на голой земле сухая постель манила больше, чем эль и еда. Осмонд еще раньше увел Аделу в гостиницу. Весь вечер его что-то беспокоило. Он усадил Аделу как можно дальше от новобрачных и поминутно устремлял тревожный взгляд на ее живот. У меня зародилось подозрение, что с ней не все хорошо. Может, она жаловалась на боли? Но нет, Адела была весела, ела все, что ей предлагали, смеялась вместе с деревенскими. Осмонд, напротив, не проглотил ни кусочка и, как только трапеза закончилась, увел жену с кладбища, хотя та явно была не прочь побыть здесь еще. Или он приревновал ее к другим мужчинам? Странно, раньше за ним этого не водилось.

Никого из наших видно не было, кроме Зофиила, который что-то тихо и настойчиво говорил ражему детине. Внезапно детина резко повернулся и зашагал к девице в желтом киртле, которая теперь выпивала и смеялась в компании парней и подруг. Детина грубо схватил ее за руку и потащил прочь. Девица вырывалась.

Зофиил наблюдал за сценой с безопасного расстояния — когда все началось, он предусмотрительно отошел к стене. Интересно, что он сказал детине — брату или дружку девицы? Так или иначе, слова явно не случайно сорвались у него с языка, а были сказаны в отместку. Вероятно, Зофиилу девица оказалась все же не так безразлична, как он старался показать.

Несколько молодцов подошли взглянуть, что происходит. С ними был Жофре, веселый и раскрасневшийся. Он смеялся тому, что говорили два парня, не обращая внимания на девицу с хорошеньким детским лицом. Та, явно недовольная таким пренебрежением, повисла у него на руке. Жофре покачнулся. С такого расстояния трудно было разобрать, насколько он пьян, но что не трезв — это точно.

Теперь детина орал на девицу в желтом киртле, она отругивалась, потом вырвала руку и отбежала к одному из парней. Детина занес кулак и врезал ее защитнику в нос. Тот упал навзничь, увлекая за собой девицу. Его товарищи как по команде ринулись в драку. Замелькали кулаки и кружки. Средь криков и визга раздался знакомый голос: — Жофре, стой! Побереги руки! Faccia attenzione![5] Но поздно: Жофре уже пробился вперед, в самую гущу драки.

Противники налетали на скамьи, столы опрокидывались, горшки падали на землю. Внезапно крики зазвучали с удвоенной силой: змейка огня от разбитого фонаря взлетела по лентам и сухим колосьям, обвивавшим один из шестов. Занялся навес. Огонь быстро разгорался, взметая алые языки. Клочья пылающей ткани взмывали в черное небо и угрожающе проплывали над соломенными крышами. Парни, увлеченные дракой, ничего не заметили, но те селяне, что потрезвее, увидев опасность, бросились их разнимать и сбивать на землю горящий навес. Другие выбрасывали еду из мисок и котелков, чтобы зачерпнуть ими воды в конской поилке и залить пламя.

Пожар потушили. По счастью, соломенные крыши так вымокли под дождем, что ни одна даже не затлела. Драчунов тоже угомонили. Тех, кто не выбыл из строя раньше, поливали холодной водой. Матери, жены и подруги одного за другим уволакивали с поля боя стонущих парней, у которых быстро наливались синяки под глазами и вспухали разбитые губы. Короче, свадьба закончилась, как обычно.

Жофре являл собой фигуру более чем жалкую. Он успел нанести пару ударов, но ему не хватило ни силы, ни сноровки, так что не столько бил он, сколько били его. Довершил все удар под дых. Родриго нашел своего ученика, когда тот лежал, свернувшись клубком, чтобы ему не наступили на лицо. Правая рука уже покраснела и распухла. Видно было, что играть теперь Жофре будет не скоро.

Загрузка...