АРIЯ ВЕРДИ


Разсказъ Марлея Робертса


КОГДА директоръ сказалъ все, что ему необходимо было сказать, и Эдуардъ Бріенъ вышелъ изъ театра, — онъ нашелъ у себя въ карманѣ всего восемнадцать съ половиною пенсовъ и, несмотря на это, считалъ себя въ несравненно лучшемъ положеніи, чѣмъ остальные товарищи. Благодаря забастовкамъ въ Ливерпулѣ, деньги въ теченіе десяти дней весьма плохо приливали въ кассу, и представленія шли, разумѣется, вяло» пока предпріятіе не кончилось полнымъ крушеніемъ; это окончательно сломило директора и заставило его плакать, какъ ребенка.

— Восемнадцать съ половиной пенсовъ, — сказалъ Бріанъ, — и серебряные часы!

Словно въ полуснѣ шелъ онъ по пустыннымъ улицамъ, ощупывая деньги, лежавшія въ карманѣ. Онъ долженъ былъ своей хозяйкѣ шестнадцать шиллинговъ, затѣмъ ему необходимо было послать фунта два или болѣе своей женѣ, которая осталась въ Дерби, потому что была больна, не говоря уже о долгѣ доктору и аптекарю. Сверхъ всего этого, ему необходимо было имѣть еще фунта два, чтобы свезти жену и ребенка въ Лондонъ, гдѣ у него была единственная возможность найти себѣ работу.

— Мнѣ необходимо имѣть пять фунтовъ… пять фунтовъ! — сказалъ Бріанъ. — А тутъ всего восемнадцать съ половиною пенсовъ! И крошечные серебряные часы!

Хотя собственное сознаніе не можетъ служить доказательствомъ того, что человѣкъ дѣйствительно одаренъ талантомъ, Бріанъ тѣмъ не менѣе вѣрилъ въ свои способности. И думалъ такъ не онъ одинъ, всѣ кругомъ поддерживали эту вѣру. И въ результатѣ — всего восемнадцать съ половиною пенсовъ и серебряные часы!

— А у старика Таскера тысячи, тысячи, тысячи! — бормоталъ про себя Бріанъ, двигаясь впередъ по улицѣ.— Тысячи — и на ряду съ нилш восемнадцать съ половиною пенсовъ и серебряные часы! Но онъ ничего не дастъ мнѣ въ долгъ.

Симонъ Таскеръ былъ братъ его матери. Онъ давалъ деньги въ долгъ, но только тѣмъ, кто могъ платить ему проценты и способствовать такимъ образомъ приращенію его капитала.

— Онъ не дастъ мнѣ и восемнадцати пенсовъ съ половиной, — сказалъ Бріанъ. — И, однако…

Бріанъ никогда еще не просилъ у него денегъ съ тѣхъ поръ, какъ противъ желанія старика поступилъ на сцену. Старикъ Таскеръ, несмотря на то, что былъ самымъ обыкновеннымъ ростовщикомъ и не придерживался никакихъ правилъ чести въ своихъ дѣлахъ, питалъ странную, поистинѣ пуританскую ненависть къ сценѣ.

— Я ни разу не просилъ у него ни восемнадцати, ни даже полупенса, — сказалъ Бріанъ.

Такъ дошелъ онъ, наконецъ, до того дома, гдѣ жилъ; отворивъ дверь ключомъ, онъ вошелъ къ себѣ въ комнату, въ которой царилъ полный безпорядокъ, какимъ вообще отличаются комнаты бѣдняковъ-артистовъ. Онъ позвонилъ, и въ отвѣтъ на его звонокъ явилась самамистриссъ Кертенъ, которая думала, или надѣялась, по крайней мѣрѣ, получить отъ него деньги. Но, взглянувъ на него, она сразу поняла, въ чемъ дѣло.

— Плохи дѣла, мистеръ Бріанъ? — спросила она.

— Хуже не можетъ быть, — отвѣчалъ Бріанъ. — Мы обанкрутились… Общество наше обанкрутилось… директоръ даже плакалъ.

— Плакалъ? — спросила хозяйка.

— Какъ ребенокъ, — отвѣчалъ Бріанъ. — У меня имѣется всего восемнадцать съ половиною пенсовъ… и маленькіе серебряные часы.

Онъ вынулъ часы изъ кармана и показалъ ихъ. Мистриссъ Кертенъ опустилась на стулъ.

— Не говорите этого, — сказала она. — Вы разстраиваете мои нервы. Неужели вы ни у кого не можете занять денегъ?

— Въ Ливерпулѣ не могу. Дѣла здѣсь плохо идутъ, — отвѣчалъ Бріанъ. — У меня во всѣмъ мірѣ одинъ только родственникъ, но онъ не ссудитъ мнѣ и восемнадцати пенсонъ. Не знаю, право, что будетъ съ моей женой.

— Ахъ, не говорите этого, — воскликнула хозяйка, — вы разстраиваете мои нервы, я не знаю, гдѣ нахожусь. Я бѣдная женщина, и мнѣ тяжело потерять шестнадцать шиллинговъ!

— Я оставлю вамъ свои вещи, — отвѣчалъ Бріанъ, — а самъ отправлюсь въ Лондонъ и узнаю, не можетъ ли дядя помочь мнѣ. Когда я разскажу ему, что Эди и ребенокъ лежатъ больные въ Дерби, онъ, быть можетъ, сдѣлаетъ что-нибудь для меня… не правда ли, мистриссъ Кертенъ?

Но мистриссъ Кертенъ покачала головой.

— Что могу я вамъ отвѣтить на это? — сказала она. — Можетъ быть да, а можетъ быть и нѣтъ. Вотъ все, что я знаю. А съ чѣмъ же вы поѣдете въ Лондонъ?

— Не… знаю, — отвѣчалъ Бріанъ. — Впрочемъ, знаю. Я заложу эти серебряныя часы.

Мистриссъ Кертенъ покачала головой и поспѣшно спустилась внизъ, чтобы приготовить ему чаю.

— Актеры все равно, что малыя дѣти, — думала она, спускаясь по лѣстницѣ.— Хорошій онъ малый, и я не могу быть жестокой съ нимъ.

Напившись чаю, Бріанъ отправился закладывать свои часы. Онъ получилъ за нихъ всего девятнадцать шиллинговъ — потому, что лично былъ извѣстенъ закладчику. Не будь онъ съ нимъ знакомъ, онъ получилъ бы за нихъ фунтъ. Получивъ деньги, онъ отправился не домой, а прямо на вокзалъ, чтобы тамъ ждать прибытія поѣзда, который долженъ былъ притти въ полночь. Пробило уже двѣнадцать часовъ, когда онъ узналъ, что поѣздъ прибудетъ не ранѣе восьми часовъ утра. Онъ вернулся домой, и мистриссъ Кертенъ очень обрадовалась, увидя его трезвымъ. Она знала очень хорошо, что бываетъ съ актерами, когда они закладываютъ свои часы. Она уложила его въ постель и обѣщала придти въ семь часовъ утра. Поѣздъ вышелъ изъ Ливерпуля въ девять часовъ и прошелъ всего тридцать миль до полудня. Пассажиры выходили изъ себя, но въ концѣ-концовъ должны были примириться со случившимся. Бріанъ разговаривалъ съ ними, но тутъ же и забывалъ, что говорилъ. Скоро онъ такъ задумался, что совсѣмъ забылъ объ ихъ присутствіи. Какой-то пассажиръ предложилъ ему сандвичъ, и только два часа спустя Бріанъ сказалъ:

— Благодарю за сандвичъ.

— За какой сандвичъ? — спросилъ пассажиръ.

Бріанъ покачалъ головой и сказалъ, что ему показалось, будто онъ сейчасъ только съѣлъ его.

— Да вѣдь это было два часа тому назадъ, — отвѣчалъ пассажиръ.

— Два часа! — воскликнулъ Бріанъ. — Два часа! Простите, пожалуйста.

— Съ этой минуты онъ впалъ въ полное молчаніе, и только губы его безмолвно шевелились время отъ времени. Лицо у него было подвижное и выразительно, какое всегда бываетъ у артистовъ, и на немъ ежеминутно отражались всѣ мелькавшія въ головѣ его мысли. А передъ, умственнымъ взоромъ его постепенно проносилось все, что ждало его, какъ онъ думалъ, въ Лондонѣ. Не ссудитъ ли ему Пуль нѣкоторую толику денегъ? Или Падди Джонсъ, который часто и неизвѣстнымъ никому способомъ добывалъ откуда-то деньги? Затѣмъ онъ представлялъ себя у дверей дяди… Онъ разговарилъ съ нимъ. Старикъ былъ человѣкъ жестокій, но тутъ смягчился. И въ умѣ Бріана живо рисовалось зрѣлище скупца, который вдругъ раскаялся и превратился въ щедраго филантропа. Онъ подалъ ему толстую пачку банковыхъ билетовъ и назвалъ его «милымъ мальчикомъ». Но въ слѣдующую минуту ему представилось нѣчто другое: старый Симонъ не далъ ни одного пенса и выругалъ его проклятымъ попрошайкой. Бріанъ (въ своемъ воображеніи) спустился съ лѣстницы, опустивъ голову и дрожа отъ бѣшенства. «Я былъ бы готовъ убить его» — говорилъ себѣ Бріанъ. Онъ стиснулъ зубы. Сила бѣшенства взяла верхъ надъ его обычной сдержанностью. Ему снова представилась комната дяди, онъ услышалъ его сердитый, брюзжащій голосъ, услышалъ свой собственный сердитый, хриплый отвѣтъ. Увидѣлъ въ своей рукѣ револьверъ, вытащенный изъ кармана. Передъ умственнымъ взоромъ его прошла театральная сцена прошлаго года. Онъ спустилъ курокъ — и увидѣлъ на полу дядю, который корчился въ такой же театральной позѣ, въ какой корчился Недъ Брекъ, игравшій роль негодяя. Недъ Брекъ, доброй души и веселый человѣкъ, всегда игралъ старыхъ негодяевъ. «Я убью его, если онъ не поможетъ мнѣ», думалъ Бріанъ, мысленно возвращаясь къ дядѣ. Нѣтъ, онъ поможетъ. Ни одинъ человѣкъ въ мірѣ не въ состояніи будетъ отказать ему, когда услышитъ его разсказъ. Онъ слышалъ уже, какъ старый Симонъ говорилъ ему: «Глупъ ты, вотъ что, но разъ я долженъ… я долженъ. Получай десять фунтовъ».

Такія-то сцены разыгрывалъ Бріанъ самъ съ собою; мысли въ головѣ его слѣдовали за мыслями, не то во снѣ, не то наяву. Проходили цѣлые годы счастливой, мирной жизни съ Эди, и въ то же время мелькали мысли о возможномъ убійствѣ, за которое его приговариваютъ къ повѣшенію; но, и будучи повѣшеннымъ, онъ остается живымъ и становится знаменитымъ артистомъ. Онъ видитъ толпу зрите, лей… Его посвящаютъ въ рыцари… Толпа рукоплещетъ ему, выслушавъ разсказъ о томъ, что у него когда-то было всего восемнадцать съ половиною пенсовъ и серебряные часы. Кто-то восклицаетъ въ эту минуту: «Ну вотъ и Юстонъ, слава Богу!»

Въ Юстонѣ онъ вышелъ съ четырьмя шиллингами и полупенсомъ въ карманѣ и направился прямо къ Стренду. Было семь часовъ утра; солнце жгло немилосердно, и онъ весь покрылся потомъ, пока шелъ. Онъ двигался какъ бы во снѣ до тѣхъ поръ, пока не встрѣтился со старымъ актеромъ, который носилъ прозвище «Чайной Ложки». Они поздоровались, и Бріанъ разсказалъ, что случилось въ Липерпулѣ и сколько онъ получилъ. «Чайная Ложка» поспѣшилъ завѣрить его, что и онъ потерпѣлъ полное крушеніе. Онъ боялся, что Бріанъ потребуетъ съ него полкроны въ счетъ его долга молодому человѣку. Такъ ли это было или нѣтъ, но Бріанъ готовъ былъ расхохотаться.

— Гдѣ теперь Падди Джонсъ? — спросилъ онъ.

«Чайная Ложка» всегда зналъ мѣстопребываніе всѣхъ своихъ товарищей по профессіи.

— Въ Гласгоу. Но зрѣлища теперь на точкѣ замерзанія, — отвѣчалъ «Чайная Ложка».

Падди Джонсъ не могъ, слѣдовательно, помочь. Онъ назвалъ имена еще полудюжины своихъ товарищей, но оказалось, что одинъ изъ нихъ въ Дублинѣ, другой въ Голловэѣ, третій въ больницѣ. Два отправились въ Австралію, а шестой «на недосягаемой высотѣ».

— А Пуль? — спросилъ Бріанъ.

— Онъ въ Мэтѣ. Представленія кончаются въ субботу, — отвѣчалъ «Чайная Ложка». — Ну, до свиданья.

Онъ ушелъ, но спустя минуту оглянулся назадъ и увидѣлъ, что Бріанъ попрежнему идетъ по направленію къ Стренду. Только увѣрившись въ томъ, что пріятель не можетъ больше его видѣть, рѣшился онъ зайти Лъ таверну и выпить тамъ двѣ порціи виски, сожалѣя о томъ, что не угостилъ бѣднаго Бріана.

А Бріанъ тѣмъ временемъ очутился въ прохладной тѣни Темпля, и въ головѣ его промелькнули заученныя слова, ничего общаго не имѣющія со всѣмъ окружающимъ: «И храмъ мой превратили въ логово воровъ и мошенниковъ».

Онъ прошелъ мимо лѣстницы дома, въ которомъ жилъ его дядя. Вотъ уже тридцать лѣтъ, какъ онъ занималъ одну и ту же квартиру, откуда выходилъ очень рѣдко. Онъ ничего, повидимому, не любилъ, кромѣ денегъ. Въ комнатѣ его висѣла старая скрипка, на которой онъ хорошо игралъ въ своей молодости, обѣщая сдѣлаться со временемъ настоящимъ артистомъ. Старикъ разсказалъ однажды своему племяннику, почему онъ пересталъ играть на ней и почему тѣмъ не менѣе оставилъ ее у себя.

— Она сдѣлала меня тѣмъ, чѣмъ я сдѣлался теперь, — сказалъ ему старикъ. — Я встрѣтилъ однажды человѣка, который игралъ прекрасно и былъ очень бѣденъ. Это заставило меня задуматься, и я спряталъ свою скрипку. На слѣдующей недѣлѣ я отложилъ на пять шиллинговъ больше того, сколько мнѣ нужно было для расходовъ, а когда я игралъ, я обыкновенно тратилъ ихъ всѣ. На слѣдующей недѣлѣ я отложилъ еще десять. Если бы я не встрѣтилъ этого бѣднаго глупаго музыканта, я былъ бы теперь бѣднякомъ.

Дрожь пробѣжала по всему тѣлу Бріана, когда онъ выслушалъ этотъ разсказъ. Въ тѣ минуты, когда старикъ вспоминалъ свою юность, лицо его становилось болѣе выразительнымъ, оживленнымъ, почти красивымъ, но выраженіе это мелькало на немъ, словно облачко на раскаленномъ небѣ, и лицо его становилось снова жестокимъ, алчнымъ, а въ каждомъ словѣ его слышался протестъ противъ бѣдности и ненависть къ бѣднякамъ. Особенно ненавидѣлъ онъ музыкантовъ, хотя временами его тянуло къ музыкѣ. Временами онъ даже бралъ скпипкѵ и игралъ на ней.

Было уже восемь часовъ утра, когда Бріанъ рѣшился итти къ дядѣ и просить у него помощи. Сердце у него забилось и горло судорожно сжалось, когда онъ окончательно пришелъ къ этому рѣшенію. Дня чего же, какъ не для этого, пріѣхалъ онъ сюда? Эди осталась въ Дерби больная и ждала его, въ Лондонѣ, кромѣ дяди, онъ могъ просить помощи только у Пуля, всегда, добраго, но всегда почти безъ гроша денегъ.

Скрѣпя сердце, сталъ онъ подниматься по лѣстницѣ, по которой онъ не ступалъ съ тѣхъ поръ, какъ поступилъ на сцену, ибо дядя наговорилъ ему тогда много словъ, которыя не легко забываются, и при боязни, чтобы тотъ не просилъ у него денегъ, отказался когда-либо видѣть его у себя. И вотъ Бріанъ шелъ дѣйствительно за деньгами; сердце его сжималось, и въ душѣ его кипѣла ненависть къ этому человѣку, хотя онъ не успѣлъ еще отказать ему въ помощи. Въ какомъ-то полуснѣ поднимался онъ по лѣстницѣ. Мозгъ его оставался затуманеннымъ съ того часа, когда старый директоръ плакалъ на сценѣ, сокрушаясь о томъ, что не можетъ уплатить своей труппѣ. О, какъ противенъ міръ, кошмарный міръ, которымъ правятъ деньги, власть денегъ, — міръ, гдѣ сила и власть сосредоточиваются въ рукахъ тѣхъ, кто владѣетъ деньгами, а такіе люди всегда бываютъ жестоки…

И не успѣлъ онъ подойти къ дверямъ дяди, какъ въ ушахъ его прозвучали звуки власти и жестокости. Дверь была открыта, и въ комнатѣ слышался голосъ. Онъ узналъ тонкій, скрипучій голосъ Симона Таскёра, но второй голосъ былъ ему незнакомъ, и въ немъ слышался шотландскій акцентъ.

— Ради Самого Бога, мистеръ Таскеръ! — говорилъ послѣдній.

Въ голосѣ шотландца слышалась агонія. Но голосъ Таскера звучалъ холодомъ и сознаніемъ своей силы. Бріану онъ былъ знакомъ. Дядя его жаждалъ власти и съ головы до ногъ былъ пропитанъ жестокостью. Прислушиваясь къ нему, Бріанъ ясно представлялъ себѣ, какъ на губахъ его мелькаетъ жестокая улыбка.

— Я далъ вамъ продолжительный срокъ. Прошу вернуть деньги не позже завтрашняго дня.

Послышался стонъ, и шотландецъ отвѣтилъ:

— Неужели вы не понимаете, что для меня это разореніе? Жена моя и дѣти будутъ выброшены на улицу. Всѣ тотчасъ же подадутъ искъ противъ меня. О, дайте мнѣ сроку еще одинъ мѣсяцъ, чтобы я могъ устроить свои дѣла. Все пойдетъ хорошо тогда… я знаю это, знаю. Предпріятіе, задуманное мною… куда я вложилъ и душу свою, и деньги…

— Я сказалъ послѣднее слово, — отвѣчалъ Таскеръ.

— Боже мой! Боже мой! — воскликнулъ шотландецъ.

Бріану не разъ приходилось слышать такія же восклицанія на сценѣ, и артистически олытный слухъ сразу уловилъ значеніе его несомнѣнно, правильной интонаціи.

— И я скоро съ той же интонаціей произнесу эти слова, — сказалъ себѣ Бріанъ, онъ тотчасъ жеповернулъ назадъ и, задыхаясь отъ волненія, сбѣжалъ съ лѣстницы. Вслѣдъ за этимъ онъ услышалъ шаги человѣка, который, словно слѣпой, спотыкался почти на каждой ступенькѣ. Бріанъ остановился внизу лѣстницы и пропустилъ его мимо. Лицо незнакомца было ужасно… выраженіе его было безумное, злобное. Такое лицо указывало на возможность всего неожиданнаго. Оно было синевато-землістое. Ротъ его былъ полуоткрытъ, такъ что виднѣлисъ зубы. Руки были сжаты въ кулакъ. Онъ прошелъ мимо Бріана, не замѣтивъ его.

— Олицетвореніе убійцы, — подумалъ Бріанъ. Онъ постарался придать своему лицу то же демоническое выраженіе и почувствовалъ, что зубы его раскрываются, и ногти пальцевъ впиваются въ ладони. Всѣ мускулы его напряглись, и ненависть проснулась въ его душѣ. Все существо его прониклось тѣмъ чувствомъ, какое долженъ былъ испытывать человѣкъ, котораго онъ до ужаса вѣрно копировалъ; онъ готовъ былъ громкимъ крикомъ объявить міру о своей готовности мстить.

Изъ окна верхняго этажа донеслись вдругъ нѣжные, вибрирующіе звуки скрипки. Ростовщикъ игралъ старинную, давно забытую арію Верди. Весьма возможно, что въ Англіи не найдется и десяти человѣкъ, которымъ извѣстно ея названіе: «Un Giono di Regno[1])». Бріанъ вспомнилъ, что дядя говорилъ ему однажды, что онъ играетъ эту арію, когда ему удается устроить какое-нибудь выгодное дѣло и онъ чувствуетъ себя счастливымъ.

— Онъ сегодня счастливъ, — подумалъ Бріанъ, продолжая итти по улицѣ до тѣхъ поръ, пока сзади него не замерли вибрирующіе звуки, вызванные рукою человѣка, который все еще не могъ заглушить въ себѣ искры музыкальнаго дарованія. Она все еще жила въ душѣ его, подобно изъѣденному червями цвѣтку на старомъ кустѣ, который свалился уже на землю. Неужели онъ никогда не думалъ о смерти? Страсти человѣческія служатъ крѣпкимъ оплотомъ противъ мысли о ней и скупость до самаго конца не покидаетъ человѣка.

И Бріанъ снова очутился на лѣстницѣ. Онъ дошелъ уже до половины ея, когда замѣтилъ это. Онъ подумалъ: «Я иду просить милостыни». И прибавилъ: «Я… я могу убить его или себя!»

Онъ постучалъ и удивился, что дверь не заперта на — ключъ. Будь онъ на мѣстѣ своего дяди, онъ всегда держалъ бы ее на замкѣ изъ опасенія какихъ-либо случайностей. Но скупость заглушаетъ приближающіеся шаги смерти, а сознаніе своей силы дѣлаетъ человѣка безпечнымъ. Онъ услышалъ, какъ всталъ старый Симонъ и зашаркалъ туфлями по неровному полу. Въ комнатѣ было темно, ибо лучи заходящаго солнца совсѣмъ туда не проникали. Въ коридорѣ горѣлъ газъ. Онъ освѣщалъ лицо старика, когда онъ открылъ дверь. При тускломъ свѣтѣ газа Бріану бросились наиболѣе рѣзкія черты лица старика, и онъ подумалъ, что у него красивая, характерная голова, и въ то же время въ его сознаніи мелькнула мысль, чѣмъ могъ бы сдѣлаться этотъ человѣкъ.

— Вы кто такой? — спросилъ старикъ.

— Я Недъ Бріанъ, дядя!

Бріанъ былъ одѣтъ прилично и не походилъ на просителя. Въ глубокихъ тайникахъ души его просыпалось чувство озлобленія и отвращенія, всѣ нервы его были напряжены до крайности, а между тѣмъ голова его была высоко поднята, когда онъ стоялъ, ожидая отвѣта.

— Войди, — сказалъ старый ростовщикъ, дававшій деньги взаймы только тѣмъ, кто платилъ ему проценты.

Бріанъ вошелъ. Слѣдуя по пятамъ дяди, онъ замѣтилъ на стѣнѣ коридора нѣсколько гравюръ, которые видѣлъ раньше. Двѣ изъ нихъ, страшныя и кровожадныя, принадлежали кисти Меріона. Таксеръ получилъ ихъ отъ своего кліента въ благодарность за двухднедѣльную отсрочку. Онъ взялъ ихъ въ надеждѣ, что ростъ цѣнъ на рынкѣ превыситъ даже обычные проценты ростовщиковъ.

Комната осталась въ томъ видѣ, въ какомъ ее помнилъ Бріанъ; къ обстановкѣ ея прибавились двѣ картины и два чудныхъ китайскихъ кувшина голубого цвѣта, которые имѣли также свою исторію. За исключеніемъ четырехъ чипендельскихъ стульевъ, покрытыхъ чехлами, вся остальная обстановка была крайне жалкая и безвкусная. Въ центрѣ или, вѣрнѣе, съ лѣвой стороны стояла огромная открытая конторка, заваленная бумагами. Позади же находился каминъ, у рѣшетки котораго стояло кресло. Тутъ же стоялъ столъ, кухонный очевидно, а на немъ — чайныя принадлежности и между ними открытый ящикъ скрипки съ лежащимъ поперекъ него смычкомъ. Старикъ Таскеръ поспѣшно подошелъ къ конторкѣ и захлопнулъ ее. Это показалось Бріану зловѣщимъ признакомъ; онъ приподнялъ брови и нахмурился.

— Я… я могъ бы убить его, — подумалъ онъ, прочитавъ на лицѣ старика отраженіе долгой жизни, основанной на скаредности и жестокости; а между тѣмъ лицо это, когда онъ стоялъ снаружи дверей, живо напомнило ему дорогія черты давно уже умершей матери.

— Садись, — сказалъ Таскеръ.

Бріанъ сѣлъ.

— Я давно уже не видѣлъ тебя, — сказалъ старикъ.

— Нѣсколько лѣтъ, — отвѣчалъ Бріанъ, у котораго пересохло горло.

— Радъ видѣть тебя въ такомъ приличномъ видѣ. Я слышалъ, что ты женился, — сказалъ старикъ.

Бріанъ слѣдилъ внимательно за каждымъ его словомъ. Онъ прекрасно понималъ, зачѣмъ онъ говоритъ все это, и ждалъ еще большаго.

— А у меня не все благополучно, — продолжалъ сторикъ. — Дѣла мои идутъ худо… очень худо… Хуже быть не можетъ, молодой человѣкъ, не можетъ.

Открытая скрипка указывала на то, что онъ лжетъ, и глаза Бріана повернулись къ ней. Старикъ въ той же мѣрѣ, какъ и онъ, слѣдилъ за его мыслями.

— Все та же старая скрипка, — сказалъ старикъ. — И продавать не стоитъ; я не игралъ съ тѣхъ поръ, какъ ты слушалъ мою игру.

Бріанъ подумалъ, что онъ лжетъ; и ему снова почудились торжествующіе звуки аріи и искаженное лицо должника, который приходилъ къ его дядѣ умолять объ отсрочкѣ долга Бріанъ пытался сказать что-нибудь, не не могъ. Голосъ не повиновался ему; страхъ и ненависть угнетали его. Никогда раньше не подозрѣвалъ онъ, чтобы въ душѣ его могло таиться столько ненависти. Да никто изъ насъ, я думаю, до поры до времени не подозрѣваетъ этого.

Съ минуту сидѣлъ Бріанъ въ какомъ-то полусознательномъ, полусонномъ состояніи. А между тѣмъ онь не терялъ сознанія и не спалъ. Передъ нимъ открылась пропасть — всего на минуту — но минута эта показалась ему вѣчностью. Собственный голосъ его показался ему голосомъ какого-то другого, незнакомаго ему человѣка. Двойное сознаніе, присущее артистамъ, снова вернулось къ нему. Онъ одобрилъ этотъ голосъ, одобрилъ его интонацію и его выразительность. Бріанъ зналъ, что онъ разсказываетъ исторію своей жизни, и разсказываетъ ее превосходно. Разсказываетъ о томъ ужасномъ времени, когда жена его заболѣла и вмѣстѣ съ ребенкомъ вынуждена была остаться одна, о тѣхъ тревожныхъ дняхъ въ Ливерпулѣ, когда одна бѣда слѣдовала за другой. Со смѣхомъ, въ которомъ слышались плачъ и рыданіе, вызвалъ онъ свою хозяйку и сказалъ ей о «восемнадцати пенсахъ и серебряныхъ часахъ». Онъ разсказалъ сидѣвшему безмолвно старику о поискахъ своихъ друзей, о старикѣ «Чайная Ложка», который живетъ чуть ли не подаяніемъ. И затѣмъ онъ попросилъ помочь ему, помочь немногимъ, очень немногимъ и, обращаясь съ такою просьбой, думалъ въ то же время — «О, ты богатый старый діаволъ, я убью тебя, убью, если ты не поможешь мнѣ».

Но старикъ не пожелалъ помочь ему. Онъ не сдѣлалъ никакихъ возраженій, не просилъ извиненій, онъ повторилъ слово въ слово то, что сказалъ ему, когда онъ поступалъ на сцену, о которой, какъ и раньше, говорилъ съ пуританскимъ ужасомъ.

И Бріанъ не просилъ больше о помощи. Съ минуту сидѣлъ онъ молча, подперевъ одинъ локоть рукою. Глаза его были неподвижно устремлены на старую скрипку, и футляръ, въ которомъ она лежала, показался ему гробомъ, скрывающимъ въ нѣдрахъ своихъ мертвую крошечную душонку.

— Вы мнѣ солгали, — сказалъ онъ вдругъ. — Вы еще сегодня вечеромъ играли на скрипкѣ.

Старикъ сердито взглянулъ на него.

— Солгалъ?

Бріанъ утвердительно кивнулъ головой.

— Играли на ней… съ торжествомъ. Были, значитъ, счастливы. Вы сами говорили мнѣ это. Счастливы! Боже мой!

Онъ вышелъ и направился къ дверямъ. И вдругъ вернулся обратно:

— Долго ли вы еще будете жить, дядя? — спросилъ онъ съ нѣкоторымъ любопытствомъ. Старый Симонъ отступилъ назадъ.

— Убирайся прочь отсюда, — сказалъ онъ. — Послѣ моей смерти ты ничего не получишь… ничего… ни пенса!

— Возьмете съ собой въ могилу? — сказалъ Бріанъ.

Симонъ ударилъ кулакомъ по конторкѣ.

— Я написалъ завѣщаніе, когда мы разстались съ тобою, — сказалъ онъ хрипло. — Я все завѣщалъ самому богатому человѣку въ мірѣ.

Бріанъ направился къ дверямъ, но на порогѣ обернулся и съ какимъ-то страннымъ видомъ оглянулся кругомъ.

— Такого человѣка, какъ вы, слѣдовало бы убить, — сказалъ онъ, самъ не понимая, какъ могли эти слова сорваться у него съ языка и въ какихъ глубинахъ сердца они скрывались до сихъ поръ. И, подумавъ вдругъ, что дядя не разъ уже выслушивалъ такія слова и отъ другихъ людей, сказалъ громко, какъ бы продолжая свои мысли: «Бѣдный шотландецъ, напримѣръ»… Съ этими словами онъ покачалъ головой и вышелъ изъ комнаты. Опускаясь по лѣстницѣ, Бріанъ говорилъ себѣ:

— Будъ у меня что-нибудь въ рукахъ, я… я убилъ бы его.

Болѣе прежняго чувствовалъ онъ себя въ какомъ-то полуснѣ; что-то угнетало и въ то же время утѣшало его. Прохожіе казались ему какими-то тѣнями, улицы, кишѣвшія народомъ, улицами призрачнаго города. Нельзя сказать, чтобы онъ проснулся даже и въ ту минуту, когда его началъ мучить голодъ. Онъ не ѣлъ съ самаго утра, а въ карманѣ у него оставались попрежнему четыре шиллинга и полпенса. Онъ зашелъ въ ресторанъ, и пообѣдалъ, оставивъ на тарелкахъ половину того, что ему было подано.

— Мнѣ необходимо видѣть Пуля, добраго, стараго Пуля, — сказалъ онъ и дошелъ до Иджуоръ-Роодъ, не чувствуя ни малѣйшей усталости. Это показатель ему страннымъ. А между тѣмъ ничего страннаго въ этомъ не было. Гнѣвъ, бушевавшій въ душѣ, заглушалъ его чувства. Цѣлую милю прошелъ онъ, и только тутъ почувствовалъ, какъ бьется сильно его сердце, — чего никогда раньше не замѣчалъ. Это удивило его; онъ громко выругалъ старика Симона и, оглянувшись кругомъ, увидѣлъ, что находится въ Гайдъ-Паркѣ. Какой-то прохожій услышалъ, какъ онъ ругаетъ стараго Симона, испугался и побѣжалъ прочь отъ него.

— Онъ принялъ меня за сумасшедшаго, — сказалъ Бріанъ. Это показалось ему забавнымъ, и онъ громко расхохотался. — Никогда еще не былъ я въ болѣе здравомъ умѣ, чѣмъ сегодня, — продолжалъ онъ.

Но тѣ, я думаю, кто хорошо зналъ его, не согласилась бы съ нимъ.

Онъ продолжалъ итти впередъ и дошелъ до прохода надъ «Мраморной Аркой». Но онъ рѣшительно не сознавалъ, гдѣ находится, какъ не сознавалъ и того, что помогъ какой-то старушкѣ пробраться черезъ него. Онъ пришелъ нѣсколько въ себя, только поровнявшись съ ссудной кассой, въ окнѣ которой было выставлено нѣсколько револьверовъ. Заинтересовавшись ими, онъ остановился у окна. Онъ никогда еще не пользовался ими, за исключеніемъ тѣхъ случаевъ, когда стрѣлялъ на сценѣ холостыми зарядами. Онъ участвовалъ однажды въ какой-то мелодрамѣ, въ которой долженъ былъ убить кого-то. Онъ терпѣть не могъ этого актера, а въ ту минуту когда стрѣлялъ въ него, окончательно возненавидѣлъ его.

— Я могъ бы убить своего дядю, — думалъ онъ. — Почему онъ не хочетъ помочь мнѣ? Это… это жестоко съ его стороны.

Онъ отошелъ отъ окна, но спустя минуту, оглянулся назадъ и увидѣлъ на своемъ мѣстѣ какого-то человѣка, фигура котораго показалась ему знакомой.

— Онъ походитъ на шотландца, — подумалъ Бріанъ.

Протеревъ глаза, онъ снова посмотрѣлъ въ ту сторону. У окна никого не было; шотландецъ исчезъ куда-то. Онъ не могъ войти въ лавку въ такой короткій промежутокъ времени. Бріанъ вернулся къ лавкѣ и заглянулъ въ окно, но никого тамъ не увидѣлъ, зато увидѣлъ въ стеклѣ самого себя и не узналъ своего лица.

— И это я! — воскликнулъ онъ, — Не можетъ быть, чтобы это былъ я.

Онъ двинулся дальше; дойдя до Метрополитена, онъ по узкому проходу, шедшему отъ Иджуоръ-Роода до самаго зданія, подошелъ ко входу на сцену; сказавъ сторожу свое имя, онъ просилъ его передать мистеру Пулю, что желаетъ его видѣть; сторожъ, вернувшись послѣ довольно продолжительнаго времени, какъ это показалось Бріану, сказалъ ему, что мистеръ Пуль проситъ его къ себѣ. Бріанъ нашелъ послѣдняго въ небольшой, тускло освѣщенной глазомъ, комнатѣ. Пуль наводилъ послѣдніе штрихи гримировки на своемъ лицѣ.

— Здравствуй, старина! — весело привѣтствовалъ его Пуль. Онъ всегда былъ въ веселомъ настроеніи духа, даже и въ тѣхъ случаяхъ, когда у него не было и пенса въ карманѣ, чтобы уплатить за комнату своей сердитой хозяйкѣ. Пуль готовъ былъ отдать послѣднее, и Бріанъ прекрасно зналъ, что Джекъ Пуль былъ единственный человѣкъ, который готовъ былъ бы помочь ему, имѣй онъ только возможность сдѣлать это.

— Здравствуй, дружище Джекъ! — отвѣчалъ Бріанъ.

— Что случилось? — спросилъ Пуль. Онъ былъ близорукъ, а комната тускло освѣщалась газомъ, но онъ обладалъ очень тонкимъ слухомъ.

— Сейчасъ скажу, — отвѣчалъ Б і-анъ. Онъ все разсказалъ ему, думая въ то же время, что тотъ не захочетъ слушать такого печальнаго разсказа. Но Пуль внимательно идо конца выслушалъ его.

— Будь Таскеръ моимъ дядей, — сказалъ онъ, — я убилъ бы его. Ты совсѣмъ огорчилъ меня, дорогой дружище! У меня нѣтъ и шести пенсовъ въ карманѣ. Времена тяжелыя… ужасно тяжелыя!

— И ты, слѣдовательно, ничѣмъ не можешь мнѣ помочь? — спросилъ Бріанъ.

— Абсолютно не могу, — отвѣчалъ Пуль. — Я все истратилъ, что получилъ здѣсь, и даже заложилъ часы.

— И я также, — сказалъ Бріанъ.

Въ двери кто-то постучался.

— Войдите, — сказалъ Пуль.

Дверь полуоткрылась, и въ комнату заглянула актриса, игравшая съ Пулемъ.

— Скорѣе, Джекъ! — сказала она. — Неужели вы хотите, чтобы васъ убили на Иджуоръ-Роодѣ за то, что вы заставили ждать благородную Лиссонъ Гровъ?

Она привѣтливо кивнула головой Бріану, хотя онъ не былъ съ нею знакомъ, и ушла.

— Слушай, — сказалъ Пуль, — загляни завтра въ мою нору. Я постараюсь что-нибудь пронюхать, а пока возьми это и заложи.

Онъ бросился къ своей сумкѣ, вытащилъ изъ нея револьверъ и подалъ Бріану.

— Хорошій револьверъ, — сказалъ онъ — настоящій. Ты получишь за него десять шиллинговъ. Посмотри только, заряженъ ли онъ. Если тебѣ нѣкогда ждать, до свиданья.

И онъ поспѣшно выбѣжалъ изъ комнаты. Бріанъ остался сидѣть на прежнемъ мѣстѣ, продолжая держать въ рукахъ револьверъ.



Бріанъ остался сидѣть, держа въ рукахъ револьверъ.

Самый здоровый человѣкъ, и тотъ можетъ дойти до безумія, благодаря нравственной пыткѣ. А Бріанъ былъ артистъ, одинъ изъ тѣхъ людей, которые, правда, легко подчасъ относятся къ явленіямъ жизни, кромѣ своего искусства, но тѣмъ не менѣе близко принимаютъ все къ сердцу. Ему показалось вдругъ, что внутри у него что-то порвалось. Не случилось ли это гдѣ-нибудь? Не разорвались ли путы, сдерживающіе его? Онъ взглянулъ на револьверъ и увидѣлъ, что онъ заряженъ, но не вхолостую, а пулей, и подумалъ, къ чему понадобилась его пріятелю эта пуля. Не было ли тутъ какой-нибудь трагедіи? Онъ зналъ, что самые веселые люди кончаютъ самоубійствомъ.

— Я… чувствую себя свободнымъ, — сказалъ Бріанъ. — Я убью его.

Онъ вышелъ и направился въ паркъ. Встрѣчая прохожихъ, то спѣшившихъ куда-то, то гулявшихъ спокойно, онъ думалъ: «Они не понимаютъ жизни». Ибо самъ онъ понималъ ее теперь; онъ шелъ исполнить предназначенную ему миссію. Онъ чувствовалъ себя, какъ чувствуютъ себя тѣ, которые дошли до мистическаго экстаза. Мысли его были ясны и увѣренны. Онъ былъ убѣжденъ, что поступаетъ правильно. Каждый пойметъ это, когда узнаетъ. Но они не узнаютъ этого. Онъ разсуждалъ необыкновенно просто; думалъ много о другихъ, а къ себѣ относился безразлично; но въ данный моментъ онъ дѣйствовалъ лукаво или думалъ, по крайней мѣрѣ что дѣйствуетъ такъ. Онъ обдумалъ мельчайшія подробности, чтобы никто не заподозрилъ его. Заподозрятъ, разумѣется, какого-нибудь кліента, особенно когда узнаютъ, что старикъ былъ ростовщикъ. Допросъ наведетъ ихъ на того шотландца его заподозрятъ и арестуютъ. Но ему, конечно, легко будетъ доказать свою невинность.

— Бѣдняга! — подумалъ Бріанъ.

Онъ разсчитывалъ взять денегъ не много, не больше того, сколько, по его мнѣнію, далъ бы ему старый Симонъ. Десять или двадцать фунтовъ.

— Я войду въ Темпль, — весело посвистывая, думалъ онъ, — если встрѣчу кого-нибудь. Двадцати фунтовъ будетъ достаточно. Онъ могъ бы свободно ссудить ихъ мнѣ.

Онъ вошелъ въ Темпль со стороны плотины, но прежде чѣмъ войти туда, прошелъ нѣкоторое пространство вдоль берега рѣки и нашелъ ее необыкновенно красивою. Это удивило его и, когда онъ повернулъ назадъ,  ему показалось, что онъ оставилъ позади частичку самого себя. Онъ оглянулся, покачалъ головой и поспѣшно перешелъ черезъ дорогу.

— Я сказалъ, что войду, насвистывая. Что же я буду насвистывать? Да… я буду насвистывать, ну арію, которую онъ игралъ.

Мотивъ аріи «Un Giono di Regno» глубоко запечатлѣлся въ его памяти, но онъ съ трудомъ воспроизводилъ его пересохшими губами. Ему казалось, будто онъ сейчасъ долженъ выйти на сцену. Ничего не могло быть реальнѣе этого. Ночная атмосфера напоминала театральную. Онъ вошелъ въ калитку и поднялъ воротникъ.

— Да, я всегда ненавидѣлъ его, — думалъ онъ. — Онъ никогда не относился хорошо къ моей матери.

Неизвѣданные тайники скрывались въ его душѣ, и теперь они, словно призраки, выплывали оттуда. Онъ вспомнилъ, какъ дядя посѣщалъ его мать, когда онъ былъ еще ребенкомъ. Симонъ всегда доводилъ до слезъ его мать, и Бріанъ помнилъ, какъ онъ сказалъ однажды матери:

— Я убью его, когда выросту.

Онъ засмѣялся, входя во дворъ дома, гдѣ жилъ старикъ.

— Вотъ онъ… живетъ здѣсь, — сказалъ Бріанъ, скорчивъ насмѣшливую гримасу.

Свѣтъ газоваго фонаря, стоявшаго посреди двора, тускло освѣщалъ его. Мимо воротъ то-и-дѣло сновали люди. Съ лѣстницы, которая вела въ квартиру его дяди, спустился какой-то человѣкъ и поспѣшно направился къ выходу со двора. Бріанъ видѣлъ его, но не разсмотрѣлъ. Только дойдя до половины лѣстницы, сказалъ онъ себѣ: «Какъ онъ походилъ на шотландца! Бѣдняга!» Несчастье шотландца огорчало его, сильно огорчало. Онъ старался представить себѣ его жену и дѣтей, а также дѣло, имъ задуманное. Что это было за дѣло? Могли бы быть какія-нибудь особенныя дѣла у шотландцевъ. И почему онъ потерпѣлъ неудачу? Онъ думалъ, что они всегда успѣшно ведутъ свои дѣла. Онъ поднялся, наконецъ, на лѣстницу и подошелъ къ двери. Наружная дверь была открыта, да и ‘внутренняя также.

— Какъ это глупо съ его стороны, — подумалъ Бріанъ.

Онъ вошелъ въ корридоръ. Дверь въ пріемную, вѣроятно, закрыта… Нѣтъ не закрыта. Онъ увидѣлъ окно и огни, мелькавшіе изъ противоположныхъ оконъ. У старика не было огня.

— Скряга! — сказалъ Бріанъ. Онъ думалъ, что сейчасъ услышитъ голосъ дяди. Онъ вернулся назадъ и закрылъ входную дверь, и затѣмъ снова подошелъ къ двери пріемной. Въ рукѣ онъ держалъ револьверъ, хотя не помнилъ, когда вынулъ его изъ кармана. Ему показалось, что онъ слышитъ какое-то движеніе въ спальнѣ… Словно кто-то полоскалъ тамъ зубы. Въ слѣдующую минуту онъ наткнулся на что-то, лежавшее на полу… Это была скрипка. Холодная дрожь пробѣжала по его спинѣ; на лбу показались холодныя капли пота.

— Скрипка!

Онъ не могъ понять, почему видъ ея испугалъ его. Въ слѣдующую минуту онъ замѣтилъ необычайный безпорядокъ въ комнатѣ. Въ пустомъ каминѣ мелькали огоньки, перебѣгая по краямъ какой-то бумаги… Стулъ у камина былъ опрокинутъ. Дыханіе сдавило грудь Бріану; онъ вынулъ спичкѵ и черкнулъ ею. Конторка была открыта; часть ея содержимаго валялось на полу. Маленькій столикъ у окна былъ опрокинутъ.



Конторка была открыта…

— Боже мой! — воскликнулъ Бріанъ. — Въ комнатѣ никого не было, дверь въ спальню была закрыта. Старый Симонъ пересталъ полоскать зубы. Чтобы это значило?

Онъ мысленно перенесся во дворъ, гдѣ видѣлъ человѣка, спускавшагося съ лѣстницы… человѣка, похожаго на шотландца, искаженное лицо котораго онъ копировалъ.

— Ахъ! — воскликнулъ Бріанъ. — Онъ нечаянно споткнулся о скрипку, и струны ея задрожали. Звуки ихъ показались ему звуками грома, которые сзывали сюда людей. Бріанъ поспѣшилъ къ дверямъ и распахнулъ ихъ. Не слышно было ни звука и никакого признака жизни. Дыханіе его сдѣлалось еще болѣе затруднительнымъ, и онъ зажегъ другую спичку. Онъ узналъ, что сейчасъ увидитъ что-то, чего онъ не хотѣлъ бы видѣть. Онъ прищурилъ глаза и положилъ револьверъ въ карманъ. Что-то подсказало ему, что онъ больше ему не нуженъ. Онъ оглянулъ комнату при свѣтѣ спички. На полу валялись странная и страшная куча какихъ-то предметовъ, а на кровати не было даже и матраца. Все, что должно было быть на ней, валялось на полу. Спичка погасла.

— Боже мой! — воскликнулъ снова Бріанъ. — Душа его окончательно очистилась отъ посягательства на убійство. Мысль о возможности его казалось невѣроятной. А между тѣмъ ему казалось, что это онъ убилъ дядю и потомъ прикрылъ его сверху.

— Постельнымъ… постельнымъ бѣльемъ и… матрацомъ, — сказалъ Бріанъ. — Онъ былъ увѣренъ, что найдетъ стараго Симона подъ этой кучей вещей. Онъ или шотландецъ совершилъ это убійство, ибо не въ силахъ были выносить больше этого человѣка. Нѣсколько минутъ не могъ онъ отдѣлить своего образа отъ образа того человѣка, который совершилъ убійство. Вѣдь и онъ шелъ сюда съ такимъ же безумнымъ намѣреніемъ. Тѣ же мысли были и у того человѣка. Нѣтъ ли и теперь его здѣсь? Убійца оставляетъ, кромѣ убитаго, еще кое-что позади себя… частицу самого себя, занятую наблюденіемъ совершеннаго имъ.

— Да, онъ подъ той кучей, — сказалъ Бріанъ, — и мертвый. Но не я сдѣлалъ это.

А между тѣмъ, онъ чувствовалъ, что сдѣлалъ это, и въ то же время торжествовалъ, сознавая, что это было дѣло не его рукъ.

— Это дѣло того человѣка, — говорилъ онъ, думая о томъ, какъ чувствуетъ себя тотъ человѣкъ, какъ онъ выглядитъ и что дѣлаетъ. Онъ убилъ человѣка, прикрылъ его и ушелъ въ первую комнату искать тамъ чего-то.

— Искалъ, вѣрно, бумаги, доказательство своего долга, — сказалъ Бріанъ, дрожа всѣмъ тѣломъ, и съ этими словами вернулся обратно въ пріемную, зажегъ газъ и самъ удивился, что дѣлаетъ все это относительно спокойно. И тотъ человѣкъ былъ, вѣроятно, спокоенъ. Бріанъ взглянулъ на конторку.

— Тамъ должно быть его завѣщаніе, — сказалъ Бріанъ. — Онъ зналъ, въ какую клѣтку положилъ его, вѣроятно, старикъ. Но его не оказалось тамъ. Бріанъ подошелъ къ камину и, ставъ на колѣни, разрылъ кучу золы и полусгорѣвшихъ бумагъ. Нѣкоторыя изъ нихъ сгорѣли совершенно; среди полусгорѣвшихъ оказались документы, векселя и закладныя. Въ глаза ему бросился вдругъ треугольный обрывокъ бумаги и на немъ слова: «Все свое имущество завѣщаю». Онъ схватилъ его и сжегъ, поднеся къ газовой трубкѣ.

— Я имѣю право на это, — сказалъ онъ. — Почему нѣтъ… почему? Клочокъ все равно пропалъ бы. Не Я сжегъ его… а онъ умеръ. У нихъ будутъ деньги.

«У нихъ»… У жены и ребенка. Онъ не думалъ о томъ, что и у него будутъ деньги. Онъ снова вошелъ въ спальню и зажегъ тамъ газъ.

— А что, если онъ не умеръ? — подумалъ онъ. — Жалость пришла вдругъ къ его сердцу. Онъ снялъ маттрацъ и простыни, которыми былъ прикрытъ старикъ… Убитый лежалъ на спинѣ. Бріанъ съ искреннимъ огорченіемъ опустился на колѣни.



Онъ нашелъ стараго Симона подъ матрацемъ. 

— Да, онъ умеръ, — сказалъ Бріанъ. — И какъ онъ хорошо выглядитъ.

Какъ ни странно, но убитый выглядѣлъ хорошо; лицо было покойное, мирное, на немъ покоилась печать величія…. Выраженіе алчности, жестокости, все исчезло!

— Мертвый музыкантъ, — подумалъ Бріанъ.

Въ центрѣ лба онъ увидѣлъ небольшое синее пятно.

— Рана отъ пули, — подумалъ Бріанъ. — Бѣдный, бѣдный старикъ!

Онъ положилъ подушку подъ его голову, всталъ съ колѣнъ и вышелъ изъ комнаты, слегка пошатываясь. Онъ чувствовалъ слабость, зато мысли его прояснились совершенно.

Онъ спустился съ лѣстницы. Гдѣ-то во дворѣ пробило десять часовъ. Человѣкъ высокаго роста шелъ по двору. Нѣтъ, это не шотландецъ, — подумалъ Бріанъ. Бѣдный шотландецъ! Бріанъ шелъ, спотыкаясь на каждомъ шагу. Проходившій мимо адвокатъ подумалъ, что онъ пьянъ, и пошелъ къ нему навстрѣчу съ распростертыми руками.

— Мой…. мой дядя умеръ, — сказалъ Бріанъ.

— И мой также, — отвѣчалъ адвокатъ.

Бріанъ засмѣялся. И адвокатъ засмѣялся, наткнувшись на кого-то, который извинился передъ нимъ на англійскомъ языкѣ, но съ шотландскимъ акцентомъ. Человѣкъ этотъ не смѣялся, хотя слышалъ, вѣроятно, что они говорили.

Онъ прошелъ вслѣдъ за Бріаномъ къ комнатѣ привратника и слышалъ все, что тотъ говорилъ послѣднему. Бріанъ увидѣлъ его.

— Человѣкъ, который былъ сегодня вечеромъ у моего дяди, — сказалъ Бріанъ привратнику, — и ссорился съ нимъ, былъ… былъ иностранецъ.



Загрузка...