СОПУТНИКИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ

Не все участники экспедиции терпеливо ждали естественной развязки событий — некоторые искали и находили способы отправиться домой как можно раньше. Обстоятельства сложились так, что на одном из кораблей оказались два очень непохожих человека — генерал Александр Дюма, будущий отец знаменитого писателя, и минералог Доломье.

Последний был членом Института в Каире по секции физики и принимал участие в научных экспедициях по Египту. Одну из них возглавил генерал Мену. В середине сентября 1798 года он направился в дельту Нила в сопровождении Доломье, Денона, музыканта Вийото и гражданина Джоли. Группу сопровождали местные гиды и охранял кавалерийский эскорт из двухсот всадников под командованием бригадного генерала Мармона.

Участники экспедиции углубились в районы восточной дельты, затопленные разливом великой реки, и встречали теплый прием местного населения. В одном из пунктов генерал Мену, несколько ученых и гидов отделились от основной группы и поскакали вперед.

Мену рассказал следующее:

«Мы услышали крики, доносившиеся из близлежащей деревни, и толпа вооруженных людей атаковала нас. Местные гиды пытались их успокоить, но они произвели несколько выстрелов в нашу сторону. Ввиду того что нас было мало и вооруженный эскорт также был малочисленным, мы почувствовали необходимость ответить им, вначале несколькими предупредительными выстрелами и затем более серьезно».

Французы столкнулись с группой из двухсот разъяренных аборигенов. Вскоре они увидели, как египтяне окружают их и пытаются отрезать пути отступления. Участникам экспедиции не оставалось ничего другого, кроме как пробиваться сквозь толпу.

Денон, Доломье и Вийото обнажили шпаги, вынули пистолеты и начали прокладывать себе дорогу. Однако, рассказывает Мену, «один из художников, бывших с нами, гражданин Джоли, совершенно потеряв голову, спрыгнул с лошади и кричал от страха пронзительным голосом... Мы все кричали, кружа вокруг него, умоляя вновь оседлать лошадь или запрыгнуть на одну из наших лошадей».

Однако Джоли обезумел от ужаса и упал на землю, словно эпилептик. Враги приблизились, и французы были вынуждены оставить Джоли на растерзание толпы.

Появился вооруженный эскорт. Египтяне вернулись в деревню, забаррикадировались и удерживали оборону остаток дня и ночью. Они исчезли под покровом тьмы.

«Мы потеряли двадцать солдат, — вспоминал Мармон, — убитыми либо ранеными; под генералом Мену пала лошадь. Несчастному Джоли отрубили голову, позже мы нашли его изуродованное тело».

А в октябре Доломье и Денону вместе со знаменитым биологом Жоффруа Сент-Илером пришлось с оружием в руках держать оборону в одном из зданий Института в Каире, отбиваясь от мятежников.

Доломье, которому было сорок восемь лет, тяжело переживал эти события. И он возмущался авторитаризмом Бонапарта. Ученый не мог простить генералу нелепой попытки вовлечь себя в переговоры с рыцарями Мальты.

Он подготовил доклад для Института в Каире, названный «Время разрушает все». Труд был посвящен руинам Александрии, но все поняли, что истинный смысл работы — критика Бонапарта.

К тому времени главнокомандующий стал получать множество рапортов от военных с просьбой разрешить им покинуть Египет, в основном по состоянию здоровья. Наполеон заявил, что готов давать такие разрешения, — только пусть военные при этом не ссылаются на мнимые болезни.

Однако многие боялись, что их карьера пострадает, и оставались служить в рядах Восточной армии. У Доломье не было подобных опасений, и он решил покинуть Африку.

Он быстро получил разрешение и составил компанию генералу Дюма, недовольному и Бонапартом, и условиями службы. Силач и храбрец Дюма получил у доктора Деженетта справку о плохом состоянии здоровья, чем вызвал гаев главнокомандующего.

Первый корабль, на борту которого находились солдаты Восточной армии, имевшие тяжелые увечья и совершенно ослепшие от офтальмии, покинул порт Александрии 15 декабря. Это было генуэзское торговое судно, и ему удалось ускользнуть от англичан, блокировавших африканский берег.

Три недели спустя корабль бросил якорь на острове Сицилия — владении короля Неаполя. Капитан судна не знал о том, что король объявил войну Франции, и это неведение имело ужасные последствия. Все больные и раненые были доставлены в местную тюрьму. Вскоре туда ворвалась разъяренная толпа, и пленники были насмерть забиты камнями.

Трагедия произошла 20 января 1799 года, и подобные события нельзя считать лишь эксцессами отдельных лиц. Правительство Неаполя призывало вести против Франции негласную войну, прибегая к убийствам и отравлениям.

Наполеон был страшно возмущен зверством жителей Сицилии. Среди погибших был его друг Симон де Сюси, с которым он был дружен до революции. В своих мемуарах Наполеон написал:

«Начальник военно-строительных работ Сюси был болен; его рана не заживала; он пожелал вернуться во Францию. Он уехал из армии и в Александрии был принят на борт большого транспорта вместе с двумястами инвалидами — слепых или с ампутированными конечностями. Плавание протекало сначала удачно, но в связи с истощением запаса воды судно пристало к берегу Сицилии, чтобы набрать свежей. Свирепые островитяне напали на судно, зарезали Сюси и несчастных солдат, которые избегли стольких опасностей и бед в стольких сражениях; виновники этот ужасного преступления не были наказаны; говорили, что они получили за него награду!!!».

Наполеон излагает несколько иную версию событий, но суть от этого не меняется. И плохо было то, что оставшиеся в Египте французы ничего не знали о случившемся.

Дюма зафрахтовал небольшой корабль «Бель-Мальтэз», к нему присоединились Доломье и несколько товарищей. Судно покинуло Александрию, миновало блокадные кордоны англичан и направилось примерно по тому же маршруту, что и первый корабль. Сильный шторм заставил капитана искать убежище в Таранто — владении короля Неаполя. Здесь ученый и генерал были схвачены и брошены в темницы.

Все было против несчастных французов. Доломье попал в руки неаполитанских судей, среди которых оказались бывшие рыцари Мальты, лишенные владений. Они сполна отомстили Доломье, продержав его в тюремном заключении двадцать один месяц.

Мужественный ученый страдал от болезней, но продолжал свои труды: он использовал куски угля и написал ими на полях Библии трактат под названием «Философия минералогии». Позднее он был признан одним из важнейших трудов эпохи, поскольку «поднял минералогию на уровень точности, ранее достигнутый химией».

Доломье удалось сохранить свою работу, и после освобождения из тюрьмы он вернулся во Францию. Его здоровье было окончательно подорвано, и ученый скончался в 1801 году, вскоре после публикации трактата.

Богатырь Дюма был переведен в Бриндизи. «На следующий день после моего приезда в замок Бриндизи, — вспоминает он, — когда я прилег отдохнуть, через прутья зарешеченного окна ко мне в комнату влетел большой пакет и упал на пол. В нем были два тома книги Тиссо под названием «Сельский врач». Записка, вложенная между страницами, гласила: "От патриотов Калабрии: смотри слово ЯД". Я отыскал это слово в тексте: оно было дважды подчеркнуто. Я понял, что мне грозит опасность...

Прошло несколько дней... Тюремный врач посоветовал мне есть бисквиты, размоченные в вине, и вызвался мне их прислать. Через десять минут после его ухода принесли обещанные бисквиты. Я точно выполнил его предписание, но к двум часам пополудни у меня начались такие сильные спазмы в желудке и рвота, что я не смог обедать. Приступы боли все усиливались, и я лишь чудом не отправился на тот свет. Характер спазм и рвоты свидетельствовал об отравлении мышьяком...

Как следствие отравления я сильно опух, полностью ослеп на один глаз, и меня разбил паралич... Эти симптомы одряхления появились у меня в тридцать три года и девять месяцев, что явно доказывает, что в мой организм ввели какой-то яд...»

Как и Доломье, он провел в тюрьме два года, страдая от жестокого обращения. Прославленный генерал вышел из заключения изувеченным, полупарализованным, с язвой желудка. Во Флоренции он встретился с Мюратом, старым другом и товарищем по оружию. Им было что вспомнить: оба великих кавалериста, не боявшихся ни черта, ни дьявола, сделали блестящую карьеру в годы революции и сражались бок о бок в Италии и Египте.

С самого начала своей службы в армии Дюма, сын маркиза и чернокожей рабыни-гаитянки, прославился подвигами, достойными Геркулеса. Он мог засунуть по пальцу в четыре ружейных дула и нести на вытянутой руке все четыре ружья. Или зажать лошадь в шенкелях и подтянуться вместе с нею, ухватившись за потолочную балку в конюшне.

Он быстро дослужился до дивизионного генерала. Когда в одном месте он приказал изрубить на дрова гильотину, его прозвали «Человеколюбцем».

В Альпах он захватил гору Сепис с отрядом в несколько человек. Храбрецы вскарабкались по отвесному утесу с помощью кошек. Добравшись до вершины, солдаты остановились перед палисадом противника и не знали, как преодолеть препятствие. Тогда Дюма начал хватать их за штаны и одного за другом перебрасывал через палисад, прямо на ошеломленных австрийцев.

Поступив под начало Бонапарта, Дюма продолжал совершать подвиги, о которых известно из писем главнокомандующего: он лично отбил шесть знамен у численно превосходившего врага, умело допросил шпиона и узнал планы австрийцев, а под Мантуей остановил армию Вурмсера (в том бою под ним пали две лошади).

При Клаузене, у въезда на Бриксенский мост, Дюма задержал в одиночку целый эскадрон. Поскольку мост был узким, то на Дюма могли наступать одновременно не более двух или трех человек. Герой был трижды ранен, его плащ был пробит пулями в семи местах, но он продолжал разить врагов одного за другим и остановил наступление австрийцев.

Он пользовался огромной популярностью в армии, и солдаты души в нем не чаяли. Австрийцы прозвали его «Черным дьяволом». Генерал Жубер, друг и начальник Дюма, сравнил его с Баярдом.

«И все же, — считает генерал Тибо, служивший вместе с богатырем-мулатом, — несмотря на его храбрость и на все его заслуги, из бедняги Дюма, которого можно было назвать лучшим солдатом своего времени, генерала не получилось».

Клеветники не упускали случая опорочить прямодушного и честного Дюма. Генерал Бертье, начальник штаба армии, всячески принижал его заслуги.

Однако Наполеон ценил незаурядных людей и, собираясь в Египет, вновь пригласил генерала под свои знамена. Дюма возглавил кавалерию, сражался в Битве у пирамид, а во время подавления каирского бунта захватил мечеть Аль-Азхар, в которой засели повстанцы. Найденные в мечети сокровища он отослал главнокомандующему, остро нуждавшемуся в деньгах.

Бонапарт использовал Дюма, а затем бросил его в трудную минуту на произвол судьбы но причине вполне понятной. Дюма считал, что экспедиция в Египет предпринята ради возвышения одного человека, и в резких выражениях публично критиковал действия Бонапарта. Тот не простил ему «призыва к мятежу».

Мюрат помог Дюма, поддержав его морально и материально. Но первый консул был непреклонен и написал главному врачу Деженетгу, который хлопотал за генерала-инвалида:

«Так как вы считаете, что по состоянию здоровья он уже не сможет спать но шесть недель кряду на раскаленном песке или в трескучие морозы на снегу, прикрывшись лишь медвежьей шкурой, то как кавалерийский офицер он мне больше не нужен. Его с успехом можно заменить первым попавшимся капралом...»

Тогда Дюма сам написал первому консулу, указав на свои стесненные обстоятельства и напомнив о «сокровищах Каира». Ответа не было, и не будет в дальнейшем.

Дюма не получит ни жалованья, ни пенсии. Лишь Бертье выхлопотал для него постоянное разрешение на охоту в лесах Вилле-Котре.

«Оказавшись в запасе, тяжелобольной, он не переставал молить Бога о победе французского оружия, — вспоминал Жан-Мишель Девиолен, инспектор лесов. — Воистину трогательно было слышать, как за несколько часов до смерти он говорил, что ему хотелось бы быть похороненным на поле Аустерлица».

Лишь два участника Египетской экспедиции получили титулы «султанов»: Бонапарт был назван великим султаном, а генерал Дезэ — справедливым султаном. Дезэ получил этот титул от местных жителей, и это был знак великого уважения к его заслугам и человеческим качествам.

С самого начала экспедиции Дезэ играл особую роль — Бонапарт назначил его командиром авангарда. Дивизия Дезэ первой входила в незнакомые селения, а ее разведчики первыми узнавали о передвижениях вражеских сил.

В Битве у пирамид солдаты Дезэ приняли первый удар кавалерии мамелюков, а затем пошли в контратаку. Когда после победы в этой битве Наполеон узнал о нежелании разбитого Мурад-бея сотрудничать с французами, он приказал Дезэ преследовать вождя мамелюков. Это была удивительная эпопея — по сути дела, отдельная кампания по завоеванию Верхнего Египта.

Дезэ в точности выполнил приказ Бонапарта «вернуться во Францию, воспользовавшись зимней непогодой», хотя ему пришлось испытать многие приключения. Простившись со своими воинами, он отправился из Александрии в опасное плавание через Средиземное море на бриге «Санта-Мария делла Грацие». На другом корабле плыл генерал Даву, который во время похода в Верхний Египет служил под началом Дезэ.

Герои многотрудного похода успешно пересекли Средиземное море, миловали Сицилию, Сардинию и Корсику, но вдруг их задержал английский фрегат. Великобритания и Франция находились в состоянии войны, и два генерала должны были рассматриваться англичанами как военнопленные. Однако в январе 1800 года французы, англичане и турки подписали конвенцию, суть которой заключалась в том, что французы оставляют Египет и возвращаются на родину на своих и турецких судах, а британцы и русские гарантируют им свободный путь. Дезэ и Даву, «египетские французы», подпадали под действие конвенции (которая в итоге не будет ратифицирована), и их сопровождал парламентер-англичанин. Однако капитан фрегата сослался на приказ лорда Кейта, согласно которому всех французов, возвращавшихся из Египта, следовало доставлять в итальянский порт Ливорно, что и было сделано.

С республиканских судов сняли паруса и рулевые колеса, а Дезэ, Даву и сопровождавшие их лица были направлены в лазарет для прохождения карантина. Там они вели беседы, играли в различные игры и устраивали шуточные военные действия, взламывая окна и двери.

Наконец через месяц им выдали паспорта, и генералы могли продолжить плавание. Они были вблизи Фрежюса, когда внезапно появились два пиратских корабля. Французам грозил тунисский плен, но капитан одного из их кораблей знал капитана корсаров. Дружба двух капитанов спасла французов. 24 апреля Дезэ и его сопутники прибыли в Тулон, откуда экспедиция начиналась. Им пришлось пройти 25-днсвный карантин.

В ночь с 5 на 6 мая 1800 года Наполеон выехал из Парижа и направился в Женеву. 50-тысячная армия готовилась к походу. Дезэ прибыл как раз вовремя и получил приказ присоединиться к первому консулу.

К тому времени Россия вышла из антифранцузской коалиции, и Австрия в одиночку продолжала войну на континенте. Наполеон принял на вид простое, но трудновыполнимое решение: пересечь заслеженные Альпы и атаковать австрийцев стыла.

Он совершил этот тяжелейший и опасный переход, потеряв значительную часть оборудования, и оказался на знакомой равнине. В это время английский флот со стороны Средиземного моря и австрийцы под командованием Мсласа на суше блокировали в Генуе армию генерала Массены. У последнего заканчивались съестные припасы, и Бонапарт должен был освободить заблокированную армию.

Однако первый консул не выручил Массену, и тот был вынужден сдаться Меласу, хотя и на выгодных условиях. Бонапарт намерен был разгромить войска австрийского генерала, но тому удавалось избегать столкновения в течение нескольких дней.

Наконец оно все же произошло — и в плохом для французов варианте. 14 июня Наполеон столкнулся у Маренго с австрийской армией, имевший 30 000 солдат и сотню орудий. Бонапарт, распыливший свои силы, имел 23 000 воинов и лишь 20 пушек.

Битва началась в девять часов утра, причем Наполеон сумел достичь поля боя только к одиннадцати часам. К тому времени почти вся армия уже была втянута в сражение, и у первого консула оставалось мало возможностей влиять на события.

Он направил приказы командирам разрозненных частей, в том числе Дезэ, прося прибыть на ноле боя. Дезэ решил это сделать еще до того, как получил письмо Бонапарта.

Между тем австрийцы теснили французов по всей линии. Они были настолько уверены в успехе, что начали располагаться на отдых целыми воинскими частями и готовили обед.

71-летний Мелас был легко ранен и покинул поле боя. Он считал себя победителем.

Когда Дезэ прибыл, он спокойно оценил обстановку. Генерал сказал Наполеону, что битва проиграна, но есть время дать новое сражение. Дезэ имел одну дивизию и несколько орудий.

Бонапарт начал контрнаступление, которому предшествовала артиллерийская канонада. Вдруг взлетела на воздух телега с боеприпасами, и на шокированных австрийцев накатилась волна пехотинцев Дезэ и кавалеристов Келлермана-младшего.

Взрыв телеги оказал огромное воздействие на психику австрийцев. Случись он чуть раньше или позже, эффект не был бы столь сильным.

Дезэ повел своих воинов и получил смертельное ранение — трагедия произошла в самом начале боя. Осталось тайной, была ли это австрийская или шальная французская пуля.

Австрийцы смешались, а затем побежали. «Судьба битвы зависит от единственного момента», — заметил Наполеон. Он снова стал победителем, но одновременно был убит горем — погиб его друг, блестящий, непобедимый генерал. Бонапарт говорил о своей глубокой боли, вызванной смертью человека, которого он любил и уважал более чем кого-либо еще.

— Если бы я мог сейчас обнять Дезэ! — воскликнул первый консул.

Австрийцы потеряли 6000 солдат убитыми, 8000 пленными и 40 пушек. Потери французов составили около 6000 человек.

Хотя раны, нанесенные австрийской армии, не были смертельными, Мелас запросил перемирия. Согласно условиям конвенции, подписанной в Алессандрии, австрийцы вывели войска за реку Тичино, сдали крепости в Пьемонте, Ломбардии и Миланскую цитадель. Франция восстанавливала контроль над Северной Италией.

Бонапарт направил Мюрата в папские государства и послал небольшую армию для захвата Тосканы. Он был вне Парижа в течение двух месяцев, и в это время военный министр Карно, якобинец Бернадот и герой революции Лафайет плели политические заговоры.

Однако новости о победе при Маренго положили конец всем разговорам о «правительстве без Бонапарта» и интригам недоброжелателей. Парижане ликовали по случаю победы и верили в то, что Наполеон вновь принесет Франции мир.

К концу года Моро победил при Гогеплиндене и открыл дорогу на Вену. Начались мирные переговоры между Французской республикой и Австрией, выступавшей от своего имени и от имени Священной Римской империи германской нации. Они должны были вестись в Люневиле.

Империя снова договаривалась с республикой, а Англия теряла важнейшего союзника в лице Австрии, оставаясь наедине с Францией. Главные актеры на европейской политической сцене должны были пересмотреть свои роли и перераспределить сферы влияния.

Австрийский император Франц назначил своим представителем графа Кобенцля и уполномочил его отправиться в Париж до начала мирных переговоров. Выбор был понятен — переговоры, которыми завершилась Первая Итальянская кампания, вел именно он.

Граф Кобенцль надеялся легко восстановить прежние отношения с Бонапартом, но первый консул повел себя так, что Кобенцлю пришлось забыть о том, что он ранее был «накоротке» с генералом.

«Бонапарт, — писал Талейран, — дал ему первую аудиенцию в девять часов вечера в Тюильри. Он сам выбрал комнату для его приема; это была гостиная перед кабинетом короля. В углу он велел поставить маленький столик, за который сел сам; все кресла были вынесены, и оставались одни только кушетки, находившиеся далеко от Бонапарта. На столе лежали бумаги и стояла чернильница; горела лишь одна лампа; люстра не была зажжена. Кобенцль вошел; я сопровождал его. Мрак в комнате, расстояние, которое нужно было пройти, чтобы приблизиться к столу Бонапарта, которого он с трудом мог разглядеть, некоторое замешательство, возникшее вследствие этого, движение Бонапарта, который встал и снова сел, невозможность для графа Кобенцля сесть немедленно поставили каждого на свое место или, но крайней мере, на место, предназначенное каждому первым консулом».

Такой встречей австрийского дипломата Бонапарт задал свой стиль общения с государственными деятелями и главами государств европейских стран, стиль презрительный и высокомерный. Он считал, что обладает исключительным правом вести себя подобным образом. Наполеон выше всех королей, императоров и министров» поскольку они все похожи друг на друга, а его власть — новая, и человек он уникальный. И удивляться надо не тому, что он так думал, а тому, что ему действительно удалось внушить это и современникам, и потомкам.


Загрузка...