Марчин Вроньский Нецензурное убийство

Воскресенье, 9 ноября 1930 года

Ноябрь выдался довольно теплым, но с утра в гимнастическом зале спортивного клуба армии стужа стояла как при царе Николае. Тренер Шиманский даже в теплом свитере дрожал от холода, да и у студентов коченели пальцы. Они рассчитывали на то, что в воскресное утро зал будет полностью в их распоряжении, но сейчас половину зала занимал ринг, обычно задвинутый в угол и прислоненный к стене. На ринге уже несколько минут боксировали два каких-то типа, и открытое окно, судя по всему, нисколько им не досаждало. Они на минутку отскочили дуг от друга, тяжело дыша, как два паровоза, пыхающие клубами пара.

Обоим с виду было лет тридцать пять. Один, высокий и стройный, с тщательно выбритым лицом, был только в майке, спортивных трусах и мягких туфлях. Второй, чуть пониже и поплотнее, боксировал в обычных брюках от костюма и стоптанных полуботинках. Даже галстук не снял, только ослабил узел, а концы засунул под рубашку в тонкую темно-синюю полоску. Когда он выпрямился, студенты увидели заросшую вчерашней щетиной физиономию с резкими чертами и кривым носом, наверное, много лет назад сломанным на ринге.

— Ну вот, я опять чемпион округа, — выдал он, оскалившись в улыбке, от которой лицо его вдруг сделалось симпатичным. — Еще раунд? Какой-то ты заспанный, Стах.

— Днем высплюсь. Не закрывайте, пан Шиманский! — крикнул высокий боксер, видя, что озябший тренер двинулся к окну. — Жарко. Скажите лучше, какой счет.

— 36:20 в пользу пана Зыги, пан адвокат.

— Ну, все повторяется.

Студенты подошли ближе. Да, теперь они узнали этих двоих — те же самые лица, только моложе, они не раз видели на фотографиях в коридоре. Эти двое стояли там рядышком, позируя, подняв руки в боксерских перчатках: Зыгмунт Мачеевский — студент, 1-е место, 1924, и Станислав Леннерт — юрист, 2-е место, 1924. Только на той фотографии они не выглядели ровесниками. Вероятно, минувшие годы, не пощадив Мачеевского, оказались более благосклонны к его бывшему сопернику и тем самым как бы уравняли их в возрасте.

Вот они снова начали сближаться. Первым атаковал Леннерт. После серии коротких пробных выпадов он провел мощнейший удар в корпус, но Мачеевский принял выпад в защитной стойке и ответил прямым правым в лицо. Он лишь слегка припечатал противника, однако бывший вице-чемпион округа пошатнулся и отступил.

— Что это было, Стах? — спросил с усмешкой Зыга, размахивая для разминки руками. — Похоже, что forehand[1], потому что не боковой!

Зыга подпрыгнул и попытался ударить снова. Однако противник уже был настороже. Он не давал Мачеевскому возможности увеличить счет, хотя сам и не шел в наступление.

— Гонг, господа, — сказал наконец тренер Шиманский. — Я закрываю это проклятое окно.

Соскочив с ринга, Зыга с минуту искал взглядом шляпу, которую изобретательно повесил на столбик в углу ринга. Обнаружил он ее под настилом. Потом взял пиджак и плащ с козла в углу зала. Наблюдавших поединок студентов удивило, что Мачеевский не вынул изо рта капу — он попросту ею не пользовался.

Тем временем Леннерт потянулся в карман за бумажником и вытащил десять злотых.

— Спасибо, пан Шиманский. — Перегнувшись через канат, он протянул банкноту тренеру.

— Э-э-э, многовато, пан адвокат.

— В самый раз. Так мы заглянем еще на неделе, а, Зыга? — спросил он. — Кинешь мне пуловер?

— Ну, где-нибудь в среду. — Мачеевский бросил приятелю его пуловер. Снял со столбика свое пальто. — А душ работает, пан Шиманский?

— Не советую. — Тренер передернулся. — Там же сейчас холод собачий.

Юрист провел ладонью по щеке. Зыга по собственному опыту знал это движение. Он точно так же проверял, не пора ли побриться, и обычно приходил к выводу, что еще не пора. Зато у Леннерта этот жест означал смущение или неуверенность. Либо все было в порядке, либо Сташек чувствовал, что мелкие волоски начинают пробиваться сквозь кожу. И тут же приходилось бриться — он это делал по три раза на дню.

— До дома подбросить, Зыга? — спросил Леннерт.

— Нет, у меня дежурство, — поморщился Мачеевский. — Я на автобусе.

— Как хочешь, машина ждет.

Когда они вышли, Шиманский сунул руку в карман брюк и направился к задней двери.

— Пан тренер, а с этим что? — Один из студентов указал на ринг, загромождавший зал.

— Хотите потренироваться, уберите. Вот сюда, к стене.

* * *

Бордовый «пежо» Леннерта двинулся вниз по Липовой. Начинало слегка накрапывать, и Зыга поднял воротник пальто. Он направился в противоположную сторону, к Саксонскому саду. В автобус садиться он вовсе не собирался. В отличие от приятеля — юрисконсульта Товарищества промышленников, у которого денег куры не клюют, — Зыга был всего лишь скромным младшим комиссаром полиции. И ему было жаль сорока грошей на билет, тем более что до комиссариата всего пятнадцать минут пешего хода.

Он внушал себе, что ходить на работу пешком полезно, это развивает у полицейского оперативное чутье. И хотя на Рурах Иезуитских, прямо рядом с его домом, был круг «семерки» и «восьмерки», он каждый день экономил восемьдесят грошей, которые потом с избытком тратил на водку. А тут как раз близился удачный повод выпить в одиночестве во славу возрожденной отчизны. Он специально взял дежурство в воскресенье, чтобы 11 ноября[2] проспать весь день здоровым пьяным сном.

Поворачивая за угол, Мачеевский едва не столкнулся с двумя по-воскресному разряженными дамочками. И хоть от них самих за версту несло нафталином, от младшего комиссара дамочки отшатнулись, как от вонючего алкаша. Зыга поправил шляпу. Он и в самом деле не благоухал свежестью.

Вчера вечером ему неохота было греть воду для ванны. Ну а что морда красная — так это не от горелки, а от занятий спортом.

Вид дамочек, наверняка собравшихся в костел, напомнил Зыге, что весь национальный праздник дома просидеть не удастся. Придется показаться на мессе для полицейских — в костеле миссионеров, прямо рядом с комиссариатом. Он до сих пор не нашел подходящего предлога, чтобы как-то улизнуть от этой якобы добровольной обязанности. Ну что ж, заправиться можно и потом, перед обедом. Жаль только, что похмелье наступит утром, а не на ночь, когда его легко вылечить клин клином и порцией здорового сна.

Впрочем, Зыга рассчитывал на спокойное воскресенье — если и не для всего центрального комиссариата, то хотя бы для следственного отдела, которым руководил. Он собирался выпить кофе и наверстать задолженности в бумагах. Сделать все и сразу и, естественно, разбросать дела по всему столу, чтобы в понедельник его заместителю, младшему комиссару Эугениушу Крафту, было что раскладывать по местам. Мачеевский пребывал в столь хорошем настроении, что даже швырнул пять грошей в кружку сборщика пожертвований, вырядившегося под монструозную бутылку с соской и с надписью: «На молоко для нищих деток». Однако уже у евангелистской кирхи лицо у Зыги вытянулось. В сторону Литовской площади по середине улицы маршировал в полном составе отряд харцеров[3], лихо распевая «Серую пехоту». Их сопровождал толстощекий инструктор с маленькими усиками и множеством значков на мундире, среди которых выделялся иерусалимский крест с прошлогоднего II Национального слета харцеров в Познани.

Зыга вспомнил об этом, потому что читал о слете в том самом номере «Экспресса», который сообщал, что краковский суд освободил Александра Свержавина. «Обвинен в убийстве — наказан за неуведомление полиции» — гласил заголовок. Автор статьи распространялся о сходстве процесса со знаменитым делом Янины Боровской, которая в 1909 году застрелила своего адвоката и по совместительству любовника, однако опытные медики так и не сумели доказать, что это было не самоубийство.

Когда харцеры дошли до перекрестка, инструктор скомандовал: «Налево, марш!» — и вскоре мальчишки оказались на середине площади. Зыга знал, что они полдня будут разучивать там патриотические песни. А поскольку комиссариат находился на соседней улице Сташица — не оставалось сомнений, что Зыге придется их слушать, даже если наглухо закрыть окно.

Он миновал угол Зеленой и Сташица и не успел еще дойти до ворот, ведущих во внутренний двор, как на него налетел посыльный в форменной фуражке.

— Наконец-то, пан комиссар! Я разыскиваю всех офицеров. — Посыльный отдышался и побежал дальше.

Мачеевский пожалел, что по дороге не выкурил папиросу. Сегодня воскресенье, а значит, явно что-то произошло, и вместо того чтобы отдыхать над бумагами, придется создавать отделу очередные задолженности. «Неужто сам маршал собрался посетить столицу нашего воеводства?!» — ехидно подумал он. Хотя — скоро праздник, все может быть.

— Приветствую! — поздоровался он с дежурным старшим сержантом у входа. — Что происходит?

— Он вам не сказал, пан комиссар? — удивился полицейский, показывая в окно, туда, где Мачеевский только что разговаривал с посыльным. — Ну да… — Сержант вздохнул. — Биндера убили.

— Того самого Биндера? — Зыга даже шляпу снял.

— Так точно, редактора Биндера. Пан комендант очень встревожен.

* * *

Главный редактор «Голоса Люблина» лежал голый на ковре в гостиной своей трехкомнатной квартиры на Краковском Предместье. Собственно говоря, не будь это его квартира, поначалу трудно было бы догадаться, чей это труп.

Лицо, оскаленное в нечеловеческой гримасе, напоминало скорее фотографию преступника из полицейской картотеки, чем редактора газеты для правых поляков. Вдобавок оно было залито кровью, которая вытекла из отрезанных и засунутых ему в рот гениталий. А на животе у него, тоже кровью, убийца написал:

Роман Биндер

6-6-6

Мачеевский подошел к открытому окну и сделал глубокий вдох. Он уже видел убитых, изуродованных в воровских разборках, перееханных паровозом, выброшенных из окна, видел десятки останков, вообще не похожих на человеческие, но умышленно изувеченные пробуждали в нем слишком много тяжких воспоминаний…

С находившейся поблизости Литовской площади долетали голоса харцеров, разучивавших песню «Маршируют стрелки» под руководством какого-то инструктора, скорее всего учителя музыки.

Зыга сделал вид, что ищет следы на подоконнике, а потом снова повернулся к двум тайным агентам, которые ждали его уже больше четверти часа.

— Это окно было открыто? — спросил он.

— Нет, окно — нет, — сказал старший сержант Тадеуш Зельный, молодой сыщик с лицом героя-любовника из низкопробного фильма и волосами, щедро намазанными бриллиантином.

Второй агент, старшина полиции Витольд Фалневич, то и дело обводил взглядом комнату и, стоя на месте, делал заметки огрызком карандаша, который едва высовывался из его толстых пальцев. Обычно красная физиономия Фалневича сейчас слегка побледнела, но младший комиссар был уверен, что записи можно будет разобрать без труда. Сыщик, правда, выглядел неотесанным, как типичный хозяин колбасной лавки, но даже с похмелья умудрялся писать разборчивее, чем кто-либо другой в отделе.

— Я духоты не вытерпел, вот и открыл окно, — пояснил Зельный. — Зато дверь была приоткрыта, наверное, всю ночь. Потому соседка и заглянула.

— Ну и где эта соседка? — буркнул Мачеевский.

— В больнице Святого Войцеха. — Фалневич перевернул страничку блокнота. — Марианна Людвинская, урожденная Корпачевская, вдова. Пожилая женщина, сами понимаете, пан начальник, сердце.

— Дворник?

— Стефан Грыч, сорока пяти лет. Прибежал на ее крики, это он нас вызвал. И «скорую помощь», разумеется, тоже. Ничего не видел, ничего не слышал, до сих пор мучается похмельем. Ворота запер вечером, утром открыл.

— Точно сказать, что вчера никто не посещал убитого, нельзя, потому что… как там было… ага: «к редактору постоянно ходили, как к какой-то дамочке», — вспомнил Зельный.

— В каком смысле? — Мачеевский снова посмотрел на останки журналиста. Несколько месяцев назад, до того, как овдовел, Биндер вроде бы был примерным мужем. Хотя детей у них не было, факт. — В каком смысле «к какой-то дамочке»?

— Да нет, чего нет, того нет! — Сыщик пригладил волосы, хотя при таком количестве бриллиантина ни один волосок не имел права покидать свое место. — Ни в коем разе, пан начальник.

Из прихожей послышались голоса, и агенты замолчали. В следующее мгновение в комнату вошел высокий мужчина лет сорока, с вечно приклеенной к лицу улыбкой, младший комиссар Станислав Боровик, заместитель начальника воеводского следственного управления, а вслед за ним втащил свое оборудование фотограф.

— Салют, Зыга! — поздоровался прибывший. — Фотографию на память заказывали, панове?

— Вот этого. — Мачеевский указал на останки с засунутым в приоткрытый рот срамом. — Только пусть лучше не улыбается, а то птичка вылетит.

— Ладно, ладно. — Боровик уважительно покачал головой. — Адам, сделай четкий снимок живота убитого… — начал инструктировать он своего техника.

— С чего это воеводство так расхозяйничалось? — проворчал Зыга.

— А потому что у города аппаратуры нет. Сейчас придет Нижик, снимет отпечатки и следы ботинок. Ваши городовые тут не слишком натоптали?

— Не натоптали, пан комиссар, — откликнулся своим низким голосом Фалневич, — потому что как вошли, так тут же вышли.

— Итальянская мафия? — улыбнулся следователь — на сей раз убитому.

— Или международная коммунистическая, — буркнул Мачеевский, — потому что написано кровью. Правда, не рабочей, а буржуазной, как холера, но всё ж таки красной.

— Скверно себя чувствуешь? — спросил его Боровик с той же улыбкой, но шепотом. — Думаешь, где будет труп, там соберутся и орлы, чтобы отобрать у тебя дело? Нет, Зыга, оно до того политическое, что прямо смердит. Журналист, правый, оппозиция. Спасибо, я подожду! Тебе не позавидуешь, Зыга. Молись, чтобы это оказалась всего лишь ревнивая любовница или еще какая-нибудь бытовуха.

Он уже собрался было идти дальше поучать фотографа, который искал магниевую лампу, но Мачеевский внезапно удержал его за плечо.

— Ты забыл о сатанистской линии, Сташек.

— О чем это ты? — Боровик рассмеялся, на сей раз искренне.

— О том, что «Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть», — процитировал Зыга.

— Матерь Божия! — С лица Боровика враз слетела даже деланная улыбка. — Мы и впрямь влипли.

Оба одновременно посмотрели на труп, над которым как раз склонился сыщик Зельный. Фалневич перестал записывать и тоже подошел туда с серьезным видом.

— А это что? — спросил он, вытаскивая из кармана пинцет. Ловким движением снял с рукава Зельного длинный женский волос. — Блондинка, — констатировал он. — Вчера ты был с рыжей.

Фотограф прыснул со смеху, но тут же посерьезнел, увидев в дверях судебного следователя. Зыга вздохнул, мучимый самыми дурными предчувствиями. Боровик был не прав; орлы собирались, и на месте преступления стало уже слишком тесно. Мачеевский не помнил, когда в последний раз следственное управление присылало ему техника вместе с офицером. А уж чтоб сам господин судебный следователь обеспокоился лично, такого в Люблине не помнили даже старейшие флики. Итак, дело, связанное с убийством Биндера, начиналось с большим размахом. Ничего удивительного, что Боровик не имел ни малейшего желания с этим вязаться. Зыга тоже предпочел бы, чтоб главного редактора «Голоса Люблина» убили, к примеру, в Хелме. Но раз уж это свалилось на его голову…

— Здравствуйте, пан судебный следователь. — Он приподнял шляпу. — Младший комиссар Мачеевский, руководитель следственного отдела.

— Очень приятно, Рудневский.

Зыгмунту, однако, приятно отнюдь не было. Судебный следователь, вполне молодой мужик, не больше тридцати, носил на голове котелок. А это — явный признак чванливого службиста.

* * *

Статный мужчина с пышными усами уже выходил из своего номера в гостинице «Европейская», когда его вернул назад телефонный звонок. Он с досадой хлопнул по ладони «Иллюстрированным путеводителем по Люблину» и засунул его в карман светлого шерстяного пальто.

— Алло? — раздраженно спросил он, но, узнав голос собеседника, несколько переменил тон. — Мое почтение… Да, Александр Свержавин у телефона. Что-то случилось?

Согласно кивая головой, он медленно снял шляпу и расстегнул пальто. Сел на край кровати.

— Нет, ни в коем случае, — сказал он. Переложил трубку в другую руку. — Сегодня же воскресенье… Да, вчера я сделал, что от меня требовалось, сегодня не работаю… Разумеется, с завтрашнего дня я в вашем распоряжении. Да, именно так, как было уговорено.

Он еще пару раз кивнул, хоть собеседник и не мог этого видеть.

— Что случилось? — опять спросил он. — Какие изменения?

В ответ он, должно быть, услышал нечто несоответствующее его пожеланиям, потому что поморщился и резко поднялся, посмотрев на дверь.

— Да, это не телефонный разговор, — буркнул он, — но по этому вопросу я лично тоже мало что мог бы сказать. Меня не интересуют ваши субподрядчики, я не на то нанимался… — Он прервался, поймав себя на том, что вот-вот перейдет на русский. — Мы так не договаривались, и я не за это деньги беру… Да, конечно, большие деньги любого интересуют! Однако гораздо важнее — просчитать риск… Да, я свой риск просчитал… Ладно, — он скривил губы, как будто хотел выругаться, — договорились. До свидания.

Свержавин взглянул на часы и поспешно вышел из комнаты.

В коридоре он обогнал бородача из номера 121, быстро отвел взгляд и сбежал по лестнице. На тротуаре огляделся по сторонам, слегка растерянный, как человек, который в чужом городе ошибся улицей. Потом сделал насколько шагов в сторону презентабельного Краковского Предместья, снова порыскал взглядом по сторонам, наконец, обратился к прохожему, полному мужчине лет шестидесяти, который, сопя, дефилировал ему навстречу.

— Прошу прощения, это Литовская площадь?

— Да, Литовская, — ответил одышливый толстяк. — Что, заблудились?

— Но здесь ведь должна быть церковь. — Теперь Свержавин припомнил, что еще минувшей ночью, когда ехал в гостиницу, не заметил возвышающихся над крышами куполов храма. — Собор Преображения Господня.

— Собор? — Прохожий бросил на приезжего подозрительный взгляд. — Да, стояла здесь губернаторская церковь, но уже лет пять, как ее магистрат разобрать приказал.

— Разобрали… — пробормотал Свержавин, посмотрев в путеводитель. — А на Зеленой церковь есть? Здесь поблизости? — спросил он, оглянувшись в сторону улицы: его внимание привлекли цокот копыт и хриплое ржание лошади, когда извозчик рывком натянул поводья.

Через Краковское Предместье, опираясь на тросточку, шел по диагонали старик за восемьдесят с взъерошенными седыми волосами, в высокой конфедератке с гигантским орлом и в длинной темно-синей форменной тужурке с малиновыми лацканами. У Свержавина эта форма вызвала ассоциации со старой формой железнодорожника, армейскую она никак не напоминала. До него стало доходить, лишь когда полицейский, вместо того чтобы урезонить старичка или даже влепить штраф, вытянулся по стойке «смирно» и отдал честь. И дошло окончательно, когда разглядел на эполетах ветерана цифры 1863 — дату начала польского бунта[4].

— На Зеленой? Церковь? — уточнил с нескрываемым ехидством прохожий, устремляя взор в ту же сторону, что и Свержавин. — На Зеленой теперь костел миссионеров. А если вам нужна церковь, так она на Русской, за еврейским рынком.

— А далеко это?

— Изрядно. На той стороне площади есть стоянка пролеток.

Свержавин поблагодарил и быстрым шагом пересек площадь с небольшим памятником Люблинской унии[5], серо-бурыми осенними скверами и большим пустым пространством посередине. Сейчас место, оставшееся от, может, и не слишком изысканной, но, судя по иллюстрации, величественной глыбы собора, занимали харцеры, разучивавшие к празднику польские патриотические песни. Свержавин помнил, что еще недавно за такое они отправились бы в кутузку, но нет царя — нет и собора…

Проходя мимо урны, он сунул туда путеводитель Роникеровой.

* * *

Фалневич был совсем как журналист, даже лучше: если уж доставал блокнот и карандаш, то записывал все, что только видел и слышал. Разумеется, он прекрасно понимал, что не все потом пригодится для рапорта. Однако младший комиссар Эугениуш Крафт, своего рода идеальный бюрократ, не обладал полицейским нюхом. Он тотчас же ухватился за сатанистскую линию и ни за что не хотел от нее отказываться.

— Смилуйся, Генек, — просил Мачеевский, опираясь локтями на письменный стол. Среди бумаг дымился горячий чай, слегка заглушая трупный запах, который Зыга по-прежнему ощущал в ноздрях. — Сосредоточься, через час совещание.

— Извините, я не мог раньше. Был на богослужении, — спокойно сказал Крафт.

Мачеевский не услышал в его словах ни капли оправдания, лишь типичную для этого евангелиста констатацию факта: «Пожалуйста, я готов служить отчизне и обществу, как только допою псалом. Конечно, я бы начал преследование, но просроченный рапорт сам собой не напишется». Кто-нибудь другой, возможно, счел бы подобное поведение трусостью или оппортунизмом, но Зыга видел в этом проявление той части немецкой крови, которая текла в жилах его заместителя. И которой ему самому порой сильно недоставало.

— Ну, сам посмотри. — Крафт сунул под нос Мачеевскому запыленные дела, извлеченные откуда-то со дна шкафа.

Зыга со злостью развязал папку. Он уже знал, что погибло не только спокойное воскресенье — пошла прахом возможность отоспаться за всю неделю в День независимости, водка так и будет ждать дальше в холодном подвале… А тут еще и Крафт надумал себя показать.

Мачеевский любил и ценил своего заместителя. Пока Зыга занимался полицейской работой, Генек заботился о бумагах. Они были как Кастор и Поллукс или как китайские инь и ян, о которых младший комиссар читал недавно, кажется, в воскресном приложении к «Экспрессу». Вместе они образовывали идеального офицера полиции, прямо бери и повышай. Понятное дело, до тех пор, пока кто-то один из них не пытался без надобности заменить другого.

— Ну и? — нетерпеливо спросил Крафт.

Зыга протер глаза. Чтобы сосредоточиться, он попытался вспомнить тот самый номер «Экспресса». Инь и ян, женщина — предводитель пиратов из Полинезии, репертуар кинотеатров, «гума Олла» — королевский презерватив. Стандартное воскресное ассорти под отбивную и два пива. В самый раз для того, кто начинал день с кофе и рогалика, а не с бокса и трупа.

— Ну и что? — спросил Мачеевский. — Что это? 1923 год? Историческое дело!

— Ежи Тромбич, молодой поэт, и его журнал «Вельзевул». Вот здесь! — Крафт стоял у стола своего начальника. Перелистывал донесения и рапорты, показывая ключевые фразы. — Черные мессы в кондитерской Семадени. С хозяина сняты все подозрения, Тромбича и прочих выгородил ректор. Но этот самый Тромбич сейчас главный редактор «Курьера», а «Курьер» — конкурент «Голоса». Мотив есть, стоит проверить.

— По сатанистской линии? — насмешливо спросил Мачеевский, поднимая глаза на заместителя.

— Сегодня 9 ноября 1930 года, — серьезно проговорил Крафт. — Две девятки, обрати внимание, если их перевернуть, то получатся шестерки. Просуммируй оставшиеся цифры и получишь третью шестерку. Здесь нет случайности, каббала и нумерология. Шестьсот шестьдесят шесть.

Младший комиссар потянулся в карман за папиросой, постучал ею по столу.

— Оккультисты любят такие числовые игры, — добавил заместитель. — Я бы этим не пренебрегал.

— Тихо, дай подумать. — Мачеевский снова прикрыл глаза, пытаясь вспомнить, как были написаны цифры на теле убитого. Поднял руку, с минуту поколебался, после чего — уже решительно — потянулся к телефону. Второй наушник дал Крафту.

Тот следил, как палец Зыги набирает номер: 6-6-6.

— Квартира редактора… Биндера, — услышали они заплаканный женский голос. — Алло?

— Здравствуйте, говорит младший комиссар Мачеевский, следственный отдел. Кто у телефона?

— Домоправительница редак… тора.

— Прошу прощения, я должен был проверить. Примите, пожалуйста, мои соболезнования, любезная пани, — сказал он и повесил трубку.

— Баба, — бросил он Крафту.

— Ну да, домоправительница, — неуверенно пробормотал заместитель.

— Да нет, я не о том! — усмехнулся Зыга. — Я тебе только что каббалистически разложил прямой телефонный номер господина старосты: 21–21. Вторая буква алфавита, первая, вторая, первая. Баба. Из этого ты тоже намерен сделать какие-то смелые выводы?

* * *

Благослови, владыко, — выводил нараспев дьякон.

Благословен Бог наш, — объявил басом поп, сотворяя крестное знамение, — всегда, ныне и присно и во веки веков.

Оба стояли, склонившись над алтарем, их души и помыслы были полностью сосредоточены на тропарионе Великой Пятницы, а потому они даже не посмотрели на Александра Степановича Свержавина, который вбежал, запыхавшись, в церковь и теперь протискивался сквозь толпу к иконе Богородицы.

Прежде чем он добрался туда и у даров зажег свечку, священник взял копие и троекратно начертал крест на жертвенном хлебе.

В воспоминание Господа и Бога, и Спас нашего Иисуса Христа… — пропел он.

Яко овца на заколение ведеса, — ответил ему дьякон.

Свержавин был бы рад погрузиться в столь же горячую молитву, но у него не получалось. Мешало все: толпа, плотно набившаяся в небольшую церковь; икона, почитаемая так, будто ее написал сам святой Лука, а ведь не прошло и нескольких лет с тех пор, как ее отыскали на лотке у какого-то еврея. К тому же никак не шел из головы давешний разговор с заказчиком. И наконец, Свержавина злило, что он опоздал на службу, хотя поклялся отцу никогда не пропускать ни одного воскресенья. Это единственное обещание он старался выполнять всегда, даже в краковской тюрьме.

Внезапно его внимание привлекла неприметная икона Пресвятой Богородицы, держащей на руках мертвое тело Христа. Около нее не теснились верующие, лишь какая-то заплаканная женщина крестилась перед образом, с трудом удерживая свечку в дрожащей руке.

И яко агнец непорочен… во смирении его суд его взяться… — Поп пронзил хлеб копием с еще большим исступлением, чем римский солдат на Голгофе. Взгляд Свержавина упал на безжизненное тело Иисуса, потом на покрасневшие от недавних слез глаза женщины, снова на раны Спасителя. Он поднял руку, чтобы сотворить крестное знамение, но яростно стиснул кулак, потому что это зрелище напомнило ему другого человека, убитого только вчера. «Я не на то нанимался», — сказал он заказчику. И ему наверняка еще не раз придется повторять это, а потом все равно делать то, что от него требуют…

Яко вземлеца от земли живот его. — Поп преломил хлеб.

Пожри, владыко, — произнес дьякон.

Жрется Агнец Божий, вземляй грех мира, за мирский живот и спасение…

Свержавин низко поклонился и, расталкивая локтями молящихся, двинулся к выходу.

Прободи, владыко.

Острие копья погрузилось в хлеб.

* * *

После полудня выглянуло солнце, а пение харцеров на Литовской площади наконец прекратилось. Однако около двух, сидя в кабинете уездного коменданта, старшего комиссара Собочинского, Мачеевский чувствовал, что на самом деле мрачные тучи еще только собираются. Собочинский, которого оторвали от воскресного обеда, пребывал не в лучшем настроении, но самую мрачную тучу, младшего комиссара Томашчика, прислала комендатура воеводства.

У Зыги крепко засел в голове совет Хейвовского, его начальника из Замости, который тот некогда дал спьяну молодому прапорщику Мачеевскому:

«Запомни, хороший полицейский выглядит либо вообще никак, либо как бандит. Или еще — как альфонс. И учти: если полицейский выглядит как-то иначе, то либо погибнет на службе, либо он просто-напросто свинья».

Адольф Томашчик, политический из следственного управления, напоминал Зыге зловредного учителя латыни. Низкорослый, с прилизанными волосами, в круглых очочках в проволочной оправе, он мог бы замучить любого ученика склонениями и Тацитом, но больше всего ему нравилось вытягивать из коммунистов имена, адреса и явки.

Если бы биографию этого следователя показали человеку гражданскому, не особо сведущему в политике, карьера Томашчика предстала бы тому чем-то вроде переселения народов. С 1920 года следователь успел несколько раз сменить служебное назначение. Истина, однако, состояла в том, что большую часть времени он просидел за одним и тем же столом, только политическую полицию то прикрепляли ко всяким другим управлениям, то выделяли как отдельную службу. Томашчик обычно говорил, что он из бывшей Четверки, поскольку в отделе IVD работал со всякими рекомендациями. Занимался предложениями проверочной комиссии из округов и дисциплинарными вопросами, по поводу чего писал оторванные от реальности инструкции.

— Глубокий анализ собранного материала, — докладывал он теперь с важным видом, — позволил следователям управления выявить наиболее вероятный мотив убийства. На основании нашей картотеки мы установили, что подозреваемым является некто Юзеф Закшевский, редактор коммунистической газеты «Наше знамя», много лет конфликтовавший с убитым. Мы уже несколько месяцев проводим интенсивную оперативную работу в связи с Закшевским, которого подозреваем в инициировании ряда действий, угрожающих общественной безопасности. Во-первых, у него был мотив политическо-журналистского характера. Во-вторых, мы установили, что прошлой ночью его не было дома, таким образом, он мог совершить убийство или же инспирировать его. В-третьих, обращаю ваше внимание, что сеять политическое беспокойство в городе чуть ли не накануне государственного праздника — это типичные большевистские действия.

«В-четвертых, я тебя, сукина сына, терпеть не могу», — мысленно договорил Мачеевский.

Томашчик же продолжал:

— Итак, решение начальника следственного управления было направить в распоряжение пана коменданта уезда, — поправив очки, он слегка поклонился старшему комиссару, — в целях помощи следственному отделу при центральном комиссариате, а также… — «…демонстративного наблюдения за действиями служащих там следователей», — мысленно подсказал Зыга и тихо застучал наконечником вечного пера по своему блокноту. — …как младшего офицера из воеводской комендатуры. Поскольку нет никаких сомнений, что это убийство вызовет широкий резонанс, и не только в люблинской прессе. Вторая рассмотренная нами линия расследования — это преступление на национальной почве, которое могли спровоцировать антисемитские статьи Биндера. Однако мы считаем это менее вероятным. Я предлагаю немедленно задержать Закшевского и продолжать расследование по всем направлениям.

— А вы как считаете, пан младший комиссар? — Собочинский повернулся к Мачеевскому.

— Ну что ж, на данный момент наш отдел отверг участие какой-либо неизвестной секты сатанистов, но в остальном нам до мастерства коллег из воеводского далеко. Боюсь, что даже судебный следователь будет не в состоянии оценить столь смелые выводы. Поэтому я предложил бы младшему комиссару Томашчику выпить стакан холодной воды и продолжить расследование по всем направлениям.

— Пан младший комиссар! — рявкнул комендант.

— Прошу прощения, — вздохнул Зыга, — если уж следственное управление до сих пор не решалось задержать Закшевского, то вряд ли стоит делать это под таким предлогом. Как только поднимется шум, его тут же придется освободить.

— А ваши предложения? — раздраженно спросил Собочинский.

— Пан старший комиссар, сейчас еще только два часа дня. Я в отличие от некоторых не гадалка. Предлагаю расследовать все линии, даже и эту, но без каких-либо поспешных выводов. Если уж я должен угадывать, то ставил бы на личную месть. На кого-то, кто сделал все, чтобы отвести от себя подозрения. Кстати, отпечатки пальцев что-нибудь дали?

— Преступник работал в перчатках, — нехотя буркнул Томашчик.

— Тем более я не хотел бы давать никаких заключений, пока не ознакомлюсь с бумагами Биндера. Он ведь был журналистом, а значит, мог крепко кому-нибудь досадить. Коммунисты? Это слишком очевидно.

— Пан старший комиссар, я настаиваю! — чуть ли не выкрикнул Томашчик. — Машина с водителем ждет. Я знаю местонахождение подозреваемого. Он в любую минуту может сесть на поезд и исчезнуть.

— Ну, так можно взять его под наблюдение и задержать на вокзале… Есть тысячи способов, Адольф. И лучших, потому что тогда он тебя куда-то приведет. Впрочем, я не понимаю, у нас ведь есть собственные политические агенты, если на то пошло! Пан старший комиссар, кто, в конце концов, должен вести это расследование?

— Вы, младший комиссар Мачеевский, — кивнул комендант. — Конечно же, вы. Но за Закшевским вы поедете с младшим комиссаром Томашчиком, который временно будет вашей правой рукой по политике. Люди должны знать, что полиция делает все возможное.

— Если речь идет о публике… — Зыга пожал плечами.

— Пан младший комиссар! — вновь одернул его Собочинский.

— Так точно, пан комендант. Выезжаю немедленно.

— Ну, за работу, господа.

Щелкнув каблуками, Томашчик с победным видом вышел из кабинета. Зыга выскользнул вслед за ним, ощупывая карманы в поисках портсигара.

* * *

Черный «мерседес» притормозил около магистрата, пропуская перебегавших через улицу школьниц в беретах гимназии Люблинской унии. Шофер нажал на клаксон, заскрежетал отпущенный ручной тормоз, и авто покатило вниз по Новой за пыхтящим автобусом.

— Поздно. — Мачеевский посмотрел на часы.

— Да, «тройка» опоздала на пять минут, — засмеялся сидящий рядом с водителем Томашчик, показывая на автобус.

— Поздно, — повторил Зыга. — Застанем ли мы их там в это время? Уже больше двух.

— У меня имеются свои информаторы. И твой агент тоже пускай поучится.

Зельный не отреагировал, но быстро глянул на шофера — шпика Томашчика, не доставило ли ему, часом, удовольствия язвительное замечание его шефа. Однако на лице коллеги из следственного управления читалось лишь полное равнодушие. Он сидел за рулем почти как чиновник за своим столом; если есть стол, кто-то должен перекладывать на нем бумаги, если есть руль, кто-то должен его крутить. Мачеевский говорил про таких: «оправдание общественной службой». Зельному вспомнился фильм об искусственных людях, на котором он был с… Он не помнил ни названия, ни с какой девушкой смотрел эту чепуху о мире сто лет спустя, хотя, безусловно и несомненно, фильм был в «Корсо». Это он как раз помнил хорошо, потому что потом барышня потащила его к Семадени: «Это ж всего в двух шажочках отсюда, заглянем, а, Тадек?» И он в конце концов угрохал на всё про всё больше двадцати злотых, а она потом все равно пошла прямо домой, шлюха подзаборная!

«Мерседес» разогнался на Любартовской, широкой и — как большая часть люблинских улиц — спускающейся вниз от центра. У моста через Чехувку им снова пришлось сбросить скорость, чтобы не врезаться в лениво поскрипывающую конную телегу. На рыночной площади справа, как обычно, толпились деревенские бабы, прислуга и домработницы, которые делали закупки, пользуясь тем, что днем цены ниже, чем с утра. Одна — груженая корзинами, приземистая тетка едва не налетела на капот полицейского авто. Шофер надавил на клаксон, на что баба только сплюнула и зашагала как навьюченный верблюд к Броварной.

— Ну же, поехали! — поторапливал Томашчик.

Подскакивая на все более паршивой мостовой, «мерседес» двинулся дальше. Задержались они только на пересечении с улицей Чвартек, извивающейся вверх к костелу, который вроде как был старейшим в городе.

Шофер развернулся и подъехал к комиссариату на той стороне улицы.

— Идем, Зыга, — махнул рукой Томашчик.

Внутри, у стола за барьером сидел, склонившись, старший сержант и что-то усердно и аккуратно писал.

— Слушаю. — Он поднял голову.

— Следственное управление, младший комиссар Томашчик. — Сыщик показал свою бляху. — Мне нужно несколько человек на Тясную, 2.

— Есть, пан комиссар. — Полицейский вскочил и вытянулся по стойке «смирно». — Но…

— Что?

— Я тут один. Люди на участке.

— На участке! — заорал Томашчик. — А около рынка то и дело кто-нибудь бросается под автомобиль. Почему никто не стоит там и не штрафует, а? Ваша фамилия!

Мачеевский кисло улыбнулся. Он с минуту раздумывал, не помахать ли из-за спины Томашчика служивому, чтобы успокоить, но отказался от этой мысли, поскольку тот выглядел не слишком сообразительным.

— Идем, — сказал он, поправив шляпу.

Зельный стоял, облокотясь на капот машины, и пожирал взглядом молодую еврейку, которая неспешно поднималась по крутой улочке Чвартек. Агент занял выгодную позицию, чтобы ни на миг не терять из виду ее точеные лодыжки, которые не могло прикрыть пальто.

— Паршиво, поедем одни. — Томашчик ударил кулаком по открытой ладони. — Надеюсь, твой человек настороже. Ну, в машину!

Набриллиантиненный агент кивнул и, с сожалением покинув свой наблюдательный пункт, уселся сзади рядом с Мачеевским.

— Ну и что ты об этом думаешь, Зыгмунт? — поинтересовался как будто уже менее самоуверенно Томашчик.

— Ничего я не думаю, меня переполняет слишком большое счастье, — буркнул Зыга.

— Счастье? — изумленно переспросил младший комиссар.

— Я всего седьмой год служу в полиции, а уже второй раз удостоился чести ехать на служебном автомобиле. Я тебе этого, Адольф, до конца дней не забуду.

Зельный отвернулся к окну, чтобы не прыснуть от хохота. Он хотел упереть взгляд во что-нибудь более любопытное, чем затылок шофера, но, как назло, ни одна обольстительная особа не переходила в тот момент Любартовскую, а потому он принялся рассматривать фасады еврейских домов.

Политический следователь поджал свои узкие губы и ничего не ответил. Тем временем черный «мерседес» свернул на Бонифратерскую, а потом — пропустив карету «скорой помощи», мчавшуюся в больницу Иоанна Божьего, — на Тясную. Шофер перекрыл машиной ворота дома под номером 2 и вытянул ручной тормоз.

Томашчик вылез первым. Ему даже не пришлось показывать полицейскую бляху — дворник подбежал сам.

— Все на месте, пан комиссар. Никто не выходил, — доложил он заискивающим тоном. — Сюда. — Он указал метлой на лестничную клетку за своей будкой. — Третий этаж, под табличкой «Бауманова».

— Идем, и смотрите в оба. — Томашчик расстегнул пальто и пиджак. Из-под полы выглянуло дуло револьвера.

— Есть, — пробормотал Зельный, поправляя галстук. — Давай иди! — приказал он дворнику.

На лестнице им встретилась старая еврейка с пустым угольным ведром. Она уже открыла было рот, чтобы спросить, кого ищут, но тут увидела оружие, выглядывающее у Томашчика из-под полы, и юркнула в квартиру. Зельный, замыкавший шествие, проходя мимо женщины, вежливо приподнял шляпу. Перепугавшись еще пуще, она захлопнула дверь, и было слышно, как запирает ее изнутри на цепочку.

Тем временем дворник стоял уже у квартиры Баумановой и поглядывал на Томашчика, ожидая указаний.

— Ну, стучи давай! — сказал тот вполголоса. — Спросят «кто», скажи: «Дворник».

Не спросили. Никто даже не приподнял заслонку «глазка». Дверь вообще не была заперта, поэтому полицейские не услышали звук открываемого замка, а только легкий скрип дверной ручки.

— Вы к кому? — На пороге стояла высокая рыжеволосая девушка в толстых очках, сваливающихся ей на крючковатый нос.

— Полиция! — рявкнул Томашчик, одной рукой показывая бляху, а другой подталкивая своего агента, чтобы тот вошел первым.

Квартира была небольшая. Прихожая служила одновременно и кухней, в следующей комнате, помимо супружеского ложа и резного дубового шкафа, с трудом помещались зеркало и обшарпанный дамский секретер. Только в последней комнате с маленьким балкончиком, выходящим во двор, стояли стол, стулья, кресло, застекленный книжный шкаф и комод с патефоном.

Томашчик выдохнул, увидев, что пятеро молодых людей сидят на своих местах, не пытаясь ни бежать, ни сопротивляться. Он подошел поближе и обвел взглядом коллектив редакции «Нашего знамени».

— Здравствуйте… — начал он с глумливой улыбочкой. — А может, скорее «шалом», — поправился он, заметив, что все три девушки за столом имеют ярко выраженные семитские черты. Только двое мужчин не были похожи на евреев.

Никто не ответил, а потому он повернулся к женщине в толстых очках. Она теперь стояла у книжного шкафа, и Зельный крепко держал ее под руку.

— Пани Бауманова? — спросил Томашчик. — Документы! Остальным тоже.

Его агент, положив ладонь на ручку балконной двери, смотрел во двор — тесный, треугольный, с одного боку забор и притулившиеся к нему три будки сортиров, с другого — флигель.

Мачеевский остался стоять у двери. Он устремил взгляд на развалившегося в кресле мужчину лет двадцати пяти, в брюках-гольф и лыжном свитере. Мужчина был не слишком высокий, но плотный, а потому едва умещался на сиденье. Он лениво отслеживал взглядом сыщиков.

— И сам главный редактор товарищ Закшевский! — обрадовался Томашчик, сравнивая его квадратное лицо с фотографией в паспорте. — Может, нас ждет еще какой сюрприз?

— Ждет не дождется, — процедил Мачеевский. — Шляпы пересчитал? — указал он на вешалку в прихожей.

— Пересчитал, две штуки.

— Вот именно! — усмехнулся Зыга. — Одна — этого… — Он указал на молодого человека с усиками, который то и дело нервически застегивал и расстегивал верхнюю пуговицу на пиджаке своего серо-пепельного костюма. Зельный заметил это и на всякий случай прощупал ему внутренние карманы.

— Ну, а второй — Закшевский, — пожал плечами Томашчик.

— Ты ничего не смыслишь в моде, Адольф. Разве товарищ главный редактор похож на того, кто носит шляпу?

— А где тогда третий?

— А я что, знаю? Может, во дворе, в уборной.

Томашчик усмехнулся — Зельный решил, что, не иначе, при мысли о том, какое глупое лицо будет у коммуниста, который выходит себе спокойненько из нужника, а у него на руках защелкиваются наручники.

— Пошли! — кивнул Томашчик своему агенту.

Как только за ними закрылась дверь, Мачеевский схватил Закшевского за плечо.

— За мной! — рявкнул он. — Вы проследите, — велел он официальным тоном Зельному. Завел редактора в спальню и толкнул на кровать.

— Ну что ты, Зыга? — засмеялся Закшевский. — Вот так вот сразу и в койку?

— Не надейся, Юзек. Обжиматься мы с тобой можем на ринге, в клинче. Только что-то я последнее время тебя не вижу. Пишешь, вместо того чтобы боксировать?

— А что? Хочешь автограф попросить?

Мачеевский усмехнулся, покачал головой. Да, этот парень был прирожденным боксером, даже говорил так, как будто по морде бьет. Закшевский привлек его внимание уже несколько лет назад, когда будущий редактор подрывной газеты был студентом первого курса на юридическом в католическом институте и только еще начинал тренироваться. Тогда он писал чрезвычайно благонадежные стихи о родине и всякие благоглупости, но, видать, отсутствие стычек с цензурой дурно сказалось на его темпераменте.

— Где ты был ночью? — рявкнул Мачеевский.

— А где здоровый мужик бывает по ночам, Зыга?

Младший комиссар пронзил его взглядом. Нет, Закшевский не мальчишка, который сразу начнет колоться, едва почувствовав суровый взгляд полицейского. И Мачеевский об этом прекрасно знал, однако хотел убедиться, действительно ли он ни на грош не верит Томашчику.

Не верил. Закшевский всегда обожал скандалы. Студентом он преследовал корпорантов[6], поскольку те преследовали евреев. И не раз плачущий от унижения молодой эндек[7] вынужден был карабкаться ночью на фонарь, чтобы снять шапку, которую забросил туда Закшевский. Но убить? Кулаком — возможно, но не ножом.

— Кто зарезал Биндера? — бросил младший комиссар. По выражению лица молодого редактора он догадался, что тот уже знает о событиях прошлой ночи. — Как ты думаешь, Юзек?

— Думаю, что так ему и надо, сукину сыну.

— Ты весьма поэтично это выразил. А конкретнее, пока мой коллега не вернулся из сортира?

— Откуда ж мне знать, Зыгмунт?! — Закшевский развел руками. Взял вышитую подушечку, перевернул ее и левым боковым отправил за изголовье кровати. — После этих судебных разбирательств мы с ним больше ни разу не виделись.

— После судебных разбирательств?

— Да, о клевете. Это тянется еще с тех пор, когда я работал в «Курьере» у Тромбича. — Он громко вздохнул и посмотрел Мачеевскому в глаза. — Слушай, Зыга, здесь вы ничего не найдете, как спортсмен спортсмену тебе говорю. Можете нас отправить в кутузку, но зачем? Одно дерьмо и позор для полиции. Ты ж ведь знаешь, я тоже изучаю право.

— Это не моя идея, но не бери в голову. Только ты со мной не знаком, ясно?

— Ну что ты?! — широко улыбнулся Закшевский. — Разумеется, я с тобой не знаком. Девушки бы разобиделись, что я полиции стучу!

Все четверо сидели за столом, не говоря ни слова, а Зельный с кислой миной просматривал грампластинки: один сплошные бетховены, ни тебе вальсов, ни танго. Мачеевский вывел редактора из спальни и велел ему встать рядом с ним у вешалки. Вскоре дверь квартиры открылась, и агент впихнул внутрь изрытого оспой парня в наброшенном на плечи демисезонном пальто. Томашчик вошел последним.

— Что происходит? — спросил он, увидев в прихожей Мачеевского с Закшевским.

— А что должно происходить? Проверь-ка лучше спальню. Этот тут странно смотрел, когда я рылся в постели. Я его караулю.

Он подвинулся поближе к выходу, надавил на дверную ручку. Подождал, пока Томашчик и его агент начнут перетрясать кровать. Глянул еще, что делает Зельный. Зельный ничего не делал, пластинки ему наскучили, и теперь он разглядывал молчащих женщин. Было ясно, что ни одна из них не в его вкусе, но, несмотря на это, он заученным движением откинул шарф, чтобы лучше смотрелся шелковый галстук.

— Расспроси знакомых o Биндере. — Мачеевский украдкой сунул Закшевскому в руку бумажку с номером телефона. — Обязательно! — прошептал он с напором. — А теперь убирайся!

— Зачем? — удивился редактор.

— Затем, что говно. Удрал от меня. Не укараулил я тебя, коммунист хренов.

— Что-то ты, Зыга, больно щедрый. Все ваши станут гоняться за мной по городу.

— Подумаешь, невидаль! Им и без того хлопот хватает с трупом Биндера. А даже если и так, то что? Ну, заберут на 48 часов. — Мачеевский осторожно приоткрыл дверь и вытянул Закшевского на лестничную клетку. Звуки обыска в спальне стали чуть тише. — Мне тоже придется тебя ловить, если будешь и дальше стоять тут столбом. Только не с такой помпой. Решайся — сейчас самое время бежать.

— Ладно, Зыга, — помолчав секунду, буркнул Закшевский. Внезапно в его глазах блеснула искорка веселья. — А чтобы было реалистичнее… Может, дам тебе хотя бы разок по морде?

— Не перегибай палку, Юзек, не то по носу захреначу.

— Ну, до скорого! — Редактор быстро пожал Мачеевскому руку.

— Не забудь о телефоне.

— Не беспокойся, — бросил Закшевский, сбегая по ступеням.

Когда он уже был внизу, Зыга услышал шум потасовки и грохот падающего тела.

— О Езус Мария! — выругался дворник.

— Выслужиться хотел, так терпи, — тихо проворчал Зыга и вернулся в квартиру, едва не столкнувшись с обеспокоенным Томашчиком.

— Что? Где задержанный?

— Выйди, пожалуйста, в коридор, — спокойно сказал Мачеевский. — Один.

— Сбежал? — догадался Томашчик, закрыв за собой дверь. — Сбежал, значит?! Ну прекрасно! Ты не знаешь, какие сволочи эти политические. Затаившиеся сволочи. Вот что выходит, когда кто-то берется не за свое дело. Ну ничего, я вышлю в город Новака и Гайовничека…

— Никого не высылай, — охолонул его Зыга. — Обычный рапорт, и все. Пусть его околоточные ищут. И запомни, от меня еще ни один ловкач не сбежал, а уж тем более политический фраер! — Он ткнул Томашчика пальцем. — Не делай ничего, потому что все равно ведь у тебя на него ничего конкретного нет.

— Ну как это так? Я не понимаю. — Томашчик нервически поправил очки.

— А тебе понимать и не надо, — пожал плечами Зыга. — Не твое дело. Собираемся, а то Биндер остынет.

* * *

Томашчик, ни слова не говоря, вышел из кабинета начальника следственного отдела. Зыга слышал, как он в ярости шагает по коридору, потом хлопнула дверь комнаты политических агентов. Крафт из-за своего стола растерянно посмотрел на Мачеевского.

— Тебе не следовало при мне на него гавкать, — сказал он. — Он тебе этого не забудет.

— Пусть скажет спасибо, что не при Зельном. А тянуло меня, Генек, ой, тянуло.

Если честно, Зыга слегка раскаивался, что сдали нервы. Но не мог он больше терпеть — Томашчик хозяйничал так, будто это он руководит расследованием. А когда еще вдобавок пригрозился, что пойдет на прием к Собочинскому, Мачеевский посоветовал ему позвонить министру и на всякий случай еще в пожарную охрану.

Естественно, речь зашла о Закшевском. Потом об остальных редакторах «Нашего знамени», которых Зыга приказал отпустить после допроса. Под конец снова вернулись к главному редактору. Томашчик упорствовал, что, сбежав, революционный поэт признал свою вину. Мачеевский даже не пытался объяснять, что, задержав его, они только выставят себя на посмешище. И тем более не хотел открывать, что завербовал Закшевского, потому что раздухарившийся Томашчик рвался бы использовать его в собственных целях. И неизбежно спалил бы информатора.

— Не бойся, Генек. — подмигнул Зыга заместителю. — Как только меня выгонят, тебя повысят.

— Можно уже, пан начальник? — Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Зельный.

Мачеевский кивнул. Зельный вошел первым, развернул стул спинкой вперед и уселся на нем, как видел в каком-то фильме, откинув полы пальто и демонстрируя галстук. Фалневич занял место в углу рядом с обшарпанным шкафом, где хранились дела; два унылых агента — Вилчек и Гжевич — встали, прислонившись к стене.

— Ну, — начал инструктаж Зыга, — младший комиссар Томашчик пишет рапорт, а значит, у нас есть немного спокойного времени. Старший участковый Гжевич — самый младший, начинает.

— Есть. — Полицейский вынул блокнот. — Я, старший сержант Вилчек, Ковальский и Марчак опросили всех соседей убитого по дому. Никаких новых фактов. К нему часто приходили его сотрудники. Это были краткие визиты, званых приемов он не устраивал. У нас имеются словесные портреты и несколько фамилий: ведущие редакторы «Голоса Люблина» и давние партийные приятели. Мы с Вилчеком забрали бумаги убитого, они в хранилище, только что привезли. Бумаг было много, мы наняли извозчика. Злотый двадцать, пан комиссар.

— Я вам что, банк? Надо было взять в помощь рядового полицейского. Обернулись бы максимум за два захода. А впрочем, вы переплатили, надо было поторговаться. У нас есть какие-нибудь средства на фанаберии агента Гжевича? — спросил Мачеевский Крафта.

Заместитель только руками развел.

— Нет, — закрыл тему Зыга. — А из пустого даже я вам не налью. Дальше.

— Ковальский и Марчак, — поникшим голосом продолжал полицейский, — ходили расспрашивать знакомых убитого. Не всех застали по адресам. Это пока все, пан комиссар.

— Старший сержант Вилчек? — Мачеевский направил вечное перо на очередного агента.

— Тоже ничего интересного, пан начальник. — Сыщик на минуту отклеился от стены. — Подробности сейчас внесем в рапорт. — Он глянул в свой блокнот. — Ага, дворник показал, что ворота были заперты, но первое — такой замок можно гвоздем открыть, и второе — имеется проход из соседнего двора. Может, что-то будет в этих бумагах, но их все и за сто лет не просмотришь.

— Ладно, — усмехнулся Зыга. — A Фалневич?

— По поручению комиссара Крафта я был в редакции. Сторож меня пустил, потом подъехал редактор… как его там… редактор Алойзий Павлик. Я хотел обыскать помещение, но мы не получили разрешения прокурора.

— Разумеется, и не получите, — проворчал Мачеевский. — Сразу бы прошел слух, что это политическая провокация. Вы на это надеялись, комиссар Крафт?

— Попытаться стоило, — пожал плечами заместитель.

— Мы обыскали только письменный стол редактора Биндера. За его содержимым были направлены два полицейских. Они должны бы уже вернуться.

— Учитесь, вот как надо работать. — Зыга сурово посмотрел на Гжевича. — Пан Крафт?

— Врач констатировал, что смерть наступила под утро. В три, возможно, в четыре. Умер от удара по голове тупым предметом, остальные травмы нанесены после смерти. Вскрытие завтра. До вечера в нашем распоряжении будут еще четыре агента. Предлагаю, чтобы они сменили остальных и попытались связаться со знакомыми Биндера: редакторами и сотрудниками газеты, людьми, упомянутыми в календаре и адресной книге, начиная с самых последних записей. Мотивы… ну, пожалуй, все-таки политические, — рискнул заместитель.

— Не приведи Господь! — Мачеевский поднял руку. — Что угодно, только не политические. Фалневич, Вилчек, Гжевич — домой отсыпаться. Завтра с самого утра явиться ко мне. Как вернутся Ковальский и Марчак, то же самое. Знакомых спрашивать, не было ли им что-то известно о планах Биндера на вечер перед смертью. Долги, личный враг, соперник, обманутая любовница… Я бы пока искал что-то такое. Не важно, что убитый был образцом мещанских добродетелей. Спрашивать вежливо и соболезновать. С политическими шпиками, тоже нашими, не брататься и не болтать. От Томашчика удирать. Да, Фалневич и Гжевич, завтра прямо с утра мне понадобится архив номеров «Голоса» за этот год. Посмотрим, с кем он перецапался. Всё. Комиссар Крафт, вы передадите инструкции Ковальскому и Марчаку.

— Конечно. — Заместитель закрыл блокнот. — Как нам быть с более ранними делами? На понедельник назначен допрос кладовщиков по делу о взломе на бойне. В полдень заканчивается сорок восемь часов задержания Вирша, разбой с применением.

— Разбой? Дело нехитрое, как раз для рядовых из комиссариата. Подгоните их, пускай поработают. Кладовщики пару дней подождут, им от этого хуже не будет.

— Ну а мне что делать, пан начальник? — спросил Зельный, пригладив волосы.

— А ты прогуляешься по борделям, поспрашиваешь, — сказал младший комиссар и тут же перешел на официальный тон: — Только не говорите, что вы для этого задания не подходите!

При виде того, как разинул рот Зельный, даже Гжевич, которого ударили по карману, не сумел сдержать смех.

* * *

Вечер для ноября был вполне приятный. По крайней мере, был бы, если б не мертвый Биндер с утра и живой Томашчик днем. Мачеевский неспешно шел по улице Зеленой, параллельной помпезному Краковскому Предместью, минуя обшарпанные подворотни тех самых домов, которые с фасада выставляли сияющие витрины магазинов и соблазнительные вывески ресторанов. Зыга шагал, сунув руки в карманы, с папиросой в зубах.

Проходя мимо бывшей православной церкви, а ныне костела миссионеров, в котором уже послезавтра его ждала добровольно-принудительная месса для полицейских, он на минуту поднял взгляд на небо. Звезд не было, но сквозь тучи проглядывала луна. Был третий день после полнолуния, а потому никакие астральные флюиды не могли бы объяснить чудовищного убийства в квартире Романа Биндера, если бы Зыга верил в подобные вещи. Однако он не был скучающей вдовой, чтобы угодить в когти спиритизма или астрологии. Факт, он был вдовцом, как и Биндер, но отнюдь не скучающим. Детей, которых надо нянчить, ни своих, ни чужих, у него не было, а два месяца назад он завязал многообещающее знакомство с панной Ружей, медсестрой из Больничной кассы с Ипотечной. Вполне, впрочем, современной и эмансипированной, жаль только, что он не мог пригласить ее к себе. Не выходило; его развалюха на Иезуитских Рурах скорее напоминала пьяный притон, чем дом полицейского офицера.

Нет, о личных делах он сейчас думать не хотел!

Он вышел на минутку, чтобы ощутить пульс города, а может… за озарением. Однако озарение не приходило. Сердце Люблина билось в неспешном ритме старого флегматика. Завтра, конечно, с провинциальной метрополией случится сердечный припадок, когда в утренней газете она обнаружит труп и потянется за успокоительными порошками. «Ничто так не оживляет номер, как свежий труп», — говорил якобы сам Биндер.

— Так тебе и надо, сукину сыну, — пробормотал Мачеевский. — Но зачем так? И почему сегодня?

Он повернул на Свентодускую и по Краковскому Предместью направился к комиссариату. Был соблазн зайти выпить водки, но ему надо было просмотреть уйму бумаг.

— Вернулись, пан комиссар? — спросил дежурный, хоть и совсем не выглядел удивленным.

— Да. Заварите мне кофе.

— Но… — огорчился полицейский. — Кофе нету, пан комиссар. То есть, может, и есть, но злаковый. Ну а чай, насколько я вас знаю, пан комиссар, предлагать не буду.

— Тогда пусть кто-нибудь сбегает в «Европу». Крепкий, черный, полный кофейник.

Он зажег настольную лампу и вытащил очередную папиросу. В портсигаре оставалась, правда, всего одна, но у него было еще по целой пачке в обоих боковых карманах пальто. Затянулся, поглядывая на три кипы бумаг под окном. Конечно, с какой ни начни, все равно потратишь полночи на чтение всякой чепухи, пока на что-то наткнешься. Если вообще наткнешься.

Подвинул поближе самую дальнюю стопку и начал перелистывать, страница за страницей. Его не удивляло, что литераторы любят работать тогда, когда приличные люди спят. Вокруг — тишина и спокойствие. Был только его разум против хитросплетений преступления. «Хитросплетения преступления», хорошее название для книги, если он вдруг спятит и надумает стать романистом.

Прошло где-то с четверть часа, когда от чтения его оторвал громкий спор, доносившийся снизу. Он открыл дверь.

— Нельзя. Я сам отнесу, — упорствовал полицейский.

— Отнесете? Господин хороший, да как же вы этот поднос удержите?! — Мачеевский узнал голос пана Тосека, одного из пожилых официантов. — Разобьете, господин старший сержант, а за фарфор кто платить будет?

Зыга подошел к лестничным периллам и наклонился.

— Пропустите пана.

— Есть, пан комиссар, — официальным тоном подтвердил дежурный. — Проходите, пожалуйста.

Щеки у пана Тосека раскраснелись от вечернего холода. Поверх униформы официанта он набросил только демисезонное пальто. Но, как пристало бывшему солдату, об экипировке он заботился лучше, чем о самом себе. Поднос с кофе был укутан несколькими слоями салфеток. Когда пан Тосек поставил его на стол, из кофейника все еще поднимался пар.

— Запишите, пожалуйста, на мой счет, а это вам за беспокойство, пан Тосек. — Зыга вытащил из кармана пятьдесят грошей, в другом отыскал еще десять.

— Ни в коем случае, уважаемый пан комиссар! — Официант поднял руки, как преступник под дулом револьвера. А потом продолжил, уже доверительным тоном: — Человек моей профессии знает все. Раньше, чем парикмахер и даже журналист. Что ж будет с нашей Польшей? Вы посмотрите, евреи и коммунисты подняли головы, а поляки что? Пан комиссар сидит до поздней ночи, а где остальные? И как людям верить, что полиция схватит этого, с позволения уважаемого пана комиссара, этого сукина сына?

— Эй, вы пан, полегче! — Мачеевский посмотрел на него исподлобья.

— Виноват, пан комиссар, извольте принять извинения. Утром мальчик придет за подносом, а сахар… Пускай уж остается, только сахарницу скажу, чтоб забрал.

Когда официант вышел, Зыга заглянул в сахарницу. Она была полупустая.

— Сделал, однако, одолжение! — усмехнулся Мачеевский.

Подойдя к окну, нечаянно задел столик с печатной машинкой; чуть-чуть всего задел, но мебель все равно едва не развалилась. Младший комиссар сжал руку в кулак и пригрозил раздолбанной машинке, носившей гордое название «Орел». «Орел» — первая польская пишущая машинка. Возможно, сразу после обретения независимости она еще работала исправно, но Мачеевский познакомился с ней лишь в 1926 году, после майской авантюры маршала[8].

Ему вспомнились слова, которыми приветствовал его тремя годами раньше младший комиссар Хейвовский в Замость, когда в тамошнем следственном отделе Мачеевский начинал службу.

«Бумага — казенная, пан прапорщик, а значит, не для всяких каракуль, не для того, чтоб сапоги чистить, и, Боже упаси, не для сортира. Лист должен использоваться с обеих сторон. Получите полпачки на год, а как вся выйдет, это уже ваша головная боль, что делать».

Прошло совсем немного времени, и Зыга понял, каким чудом его коллеги не исчерпывают свой лимит бумаги через два месяца — просто они пишут только тогда, когда это абсолютно необходимо. Зато Биндер, будучи журналистом, бумагу не экономил. И из-за этого младшего комиссара ждала тяжелая ночь.

* * *

Косьминек только делал вид, что спит. Перед облезлыми воротами, правда, не посиживали профессиональные безработные, но в закоулках Гарбарской или Длугой то и дело мелькала тень в надвинутом на лоб картузе и с приклеенной к губам папиросой. И сразу исчезала во мраке и бурой осенней мгле, ловко минуя зловонные лужи у кожевенного завода.

Статный усач остановился на углу Гарбарской и Вспульной, зажег спичку. Через минуту запахло фосфором, потом, уходя, он оставил за собой аромат хорошего египетского табака. Они его не задержали, хотя их было трое. Фраер, но чувствует себя здесь слишком свободно. Глянул из-под шляпы на шпану и как ни в чем не бывало двинулся дальше, даже шагу не прибавил. Манек, самый младший из троицы стоявших на углу мальчишек, получил от кореша локтем в бок и исчез в подворотне. Остальные разошлись в противоположные стороны, один в направлении Желязной, второй — к железнодорожным путям. Этот последний, переходя через улицу, имел возможность подольше наблюдать чужака, и обратил внимание на его добротное пальто из светлой шерсти и усы, как у маршала.

Городской фраерок или деревенщина при деньгах, оценил он. Но чего он тут ошивается, ища приключений на свою голову?

Чужак спокойно миновал очередной угол и исчез из виду за тупиковым путем, ведущим в ворота кожевенного завода. Тем временем Манек пробежал по двору, перескочил забор и появился из мрака на соседней улице. Быстро глянул, горит ли на втором этаже свет. Протяжно свистнул в два пальца. В окне появилась тень, потом пропала. Манек ждал, прислонившись к стене.

Скрипнула узкая дверь в никогда не открывавшемся полностью подъезде низкого каменного домика. Шпаненок увидел сначала огонек папиросы, а потом Сташека Бигая.

— Что такое?

— Что-то готовится, Куцый. Флик чегой-то тут вынюхивает.

— Ха, флик тебе не курва какая. — Бигай сплюнул. — Один ночами не шляется.

— Ну а чо б городскому фраерочку здесь вынюхивать? Да и за его одежку, случай чего, ни шиша не получишь.

— Ни шиша? Ты — может быть. — Куцый снова сплюнул и зыркнул в сторону лесопильни, куда показывал Манек. — Я бы это дельце враз прокутил. Одежка-то самое оно, французский шик. Но раз уж ты меня с бабы стащил, пойдем прогуляемся.

Чужак вовсе не спешил. Когда они дошли до лесопильни, тот был только на углу Фабричной. Стоял, прислонясь спиной к единственному фонарю, и дымил папиросой. Ждал.

Куцый свистнул. Тип даже не шелохнулся, только глянул, не заходит ли кто-нибудь к нему в это время с другой стороны. Затянулся дымом, рассмотрел лица шпаны в свете фонаря и щелчком отправил окурок в лужу.

— Бигай Станислав, — сказал он. — Ну наконец-то. Пойдешь со мной.

— Не могу, — загоготал Куцый. — На работу опаздываю.

— На какую работу?

Сташек пожевал папиросу и кивнул на вывеску над закрытыми наглухо воротами по другую сторону улицы: «Механические мастерские Э. Пляге и Т. Ляшкевич. Самолетный завод».

— На тяжелую работу. К Пляге.

— А ты? — Тип повернулся к стоящему сбоку Манеку.

— А я — к Ляшкевичу! Аэропланы строить.

— Как дам по морде, сам полетишь, как аэроплан.

— Э-э-э! — Куцый выплюнул окурок и сделал два шага в сторону незнакомца. — Вы, пан сыщик, один, а мы тут на своей территории.

Свист Манека разорвал тишину, кто-то кинул камнем в фонарь, раздался предостерегающий треск короткого замыкания. Фонарь замигал, но не погас, освещая несколько фигур, возникших из ворот и из-за заборов.

— Такой весь из себя смелый, а, Бигай? — Тип сдвинул шляпу на затылок.

— Такая твоя жизнь сраная, ментяра… — В руке Сташика блеснул нож.

Стоило ему наброситься, как молниеносный удар чуть не сбил его с ног. Чужак закрепил преимущество левым боковым в челюсть и еще разок вдарил прямым правым промеж глаз. Куцый рухнул на мостовую, а его картуз свалился в лужу.

— Какой я тебе мент? — процедил сквозь зубы усач. — У меня для тебя работа есть, Бигай. И для дружков твоих тоже, если не лохи. Пляге и Ляшкевич подождут.

— Э-э, ну ты попал, фраерок! — Куцый с трудом поднялся и вытер кровь из-под носа. Посмотрел на дружков. — Вы чо, курва, стоите?!

Манек указал рукой на чужого. Тот по-прежнему торчал как шлюха под фонарем, но с револьвером в руке.

— Ну ты попал, Бигай, — засмеялся он. — В следующий раз нежностей не будет. Хочешь заработать или как? А вы — валите отсюда! — рявкнул он оставшейся компании. — Мне надо с шефом поговорить.

Куцый чувствовал, что у него пострадал не только нос, но и бандитская репутация.

— А ну валите отсюда, кому сказал! — заорал он еще громче.

Пока они не скрылись за углом, Манек смотрел в сторону фонаря. Чужак спрятал пушку и туго обвязал руку клетчатым платком — видать, задел-таки клешней перышко Куцего. Оглаживал усы и все время что-то говорил, а Сташек кивал.

Загрузка...