* * *

Он загонял Люма. Пожалуй, впервые за все время знакомства. Люм всегда казался неутомимым. То есть он мог запыхаться во время пробежки, вспотеть в процессе рукопашки, но если он брал в руки меч, то с такой потрясающей точностью рассчитывал движения, что не уставал практически никогда. Если он делал выпад, то верный, и хорошо, если выпад удавалось отбить. Пожалуй, Дан все же стал лучшим бойцом, чем Люм, но главным образом благодаря катане, а не своим талантам. А тут Люм раскраснелся, дышал, как паровоз, да и руки у него явственно дрожали.

– Ты не в форме? Или нездоров?

– Я старше тебя, – хмыкнул Люм, без сил усаживаясь на травку. Голый торс блестел от пота.

– Ты всегда был старше.

– Всегда был, – согласился он. – А теперь стал еще старше. Ну что вылупился? Властитель перестал давать мне эликсир. Уже шесть лет. Только не говори, что ты проникся жалостью.

– Но почему?

Жалостью Дан не проникся… однако был растерян. Люм стал привычен, такая часть интерьера, мелкая разменная монета, его посылали туда, куда Квадру в любом составе посылать было западло, но свое дело он делал ответственно и качественно, не хуже мастера Гильдии убийц. Дан присмотрелся. Да. Морщинки в уголках глаз. Легкая седина – совсем легкая. Он был старше Дана лет на семь-восемь… и еще шесть. Значит, ему хорошо за сорок.

– Не нужен стал, наверное, – равнодушно пожал плечами Люм. – Или кого получше присмотрел. Какая разница?

Дан притих. Равнодушие Люма к собственной жизни все еще удивляло. Может, он именно потому был почти идеальным убийцей. Правду ведь говорят: свою жизнь не ценишь – чужую ценить не будешь. Дан, научившись убивать и убивая без особых угрызений совести, все же делал это только в бою. Если была возможность просто нейтрализовать противника, он нейтрализовал. Убивать рационально он не умел и учиться не собирался. Для этого есть Люм.

– Я не знал.

– Ничего. Я все еще неплохо умею обращаться с этой штукой.

Он подбросил на руке свой меч и изящно перехватил рукоять. С мечом он был едва ли не прекрасен.

– Интересно, – спросил Дан, – а ты вообще хоть о чем-то жалеешь?

– Само собой. О том, что властитель появился тогда не на полчаса позже.

Дан даже не вспылил. И не захотелось. Подумаешь, решил Люм хоть так отыграться, хоть гадость сказать. С Алем он все тридцать с лишним лет лается, потому что ксенофоб, и если вампиров терпит – лекари неплохие, то от эльфов его отчего-то трясет, ну а Аль отвечает ему полной взаимностью. Однажды он так разозлился, что наградил Люма продолжительным поносом, а Нирут ему за это шею мылил и орал, что в следующий раз пошлет его вместо Люма.

– А за что ты эльфов не любишь?

– А за что ты любишь? Ты вообще их много видел, кроме Алира-то? – усмехнулся Люм. – А мне доводилось, посылала Фрика пару раз. Я не люблю эльфов за то, что они ненавидят не только меня или Фрику, но и тебя, дурака, просто потому что ты человек. И что до меня, я бы триста лет назад довел дело до конца.

Ну правильно, нормальная ксенофобия. Бывает. Дан поднялся – до этого он тоже бессильно валялся на травке.

– Пойду в ванну. Замотал ты меня все-таки.

– Ага. Ты плоховато держишь удар снизу, обрати внимание.

Дан поблагодарил кивком. Любое замечание Люма в этой области следовало наматывать на ус и непременно учитывать. Нирут, когда Дан проходил мимо его комнаты, выглянул и бросил: «Зайди потом». Полежав в ванне с морской солью, Дан оделся и отправился к боссу. Тело приятно ныло. С кем же он будет тренироваться, когда Люм уже не сможет?

Это было первое, что он спросил, получив большой стакан с вином.

– Со мной, – сказал Нирут. – Устроит?

– Ты меня, как жука, на кончик меча наколешь.

– Не надо льстить. Уже не наколю. Хотя да, я все еще чуток тебя превосхожу. Так тем лучше, верно? Что, пожалел Люма?

– Чего его жалеть, если он сам себя на жалеет? Ему просто пофиг, живет он, умер…

– А тебе? Ладно, проехали пока. Знаешь, что Гент тоже не получает эликсир?

Дан едва не выронил стакан и желчно поинтересовался:

– Больше не нужен властителям?

Нирут выдержал паузу, не сводя с Дана золотистых глаз.

– Нет. Мы как раз считаем, что Гент нужен империи. Но он попросил об этом сам. Сказал, что устал. Знаешь, сколько ему лет? Вот и я не помню. Больше полутора сотен, меньше двух. Я его даже уговаривал. Как думаешь, что от ответил?

Дан поразмыслил.

– Потерял интерес? К делу или к жизни? И понял, что по инерции нельзя? – По лицу Нирута он понял, что угадал. – Мне жаль Гента.

– Мне тоже. Но он, во-первых, подготовил себе преемника, во-вторых, не завтра помрет. Эликсир просто обновляет организм… ну как бы так выразиться… Зацикливает процесс обновления одним днем. Сто лет пьешь – сто лет твой организм такой же, как в тот день, когда ты выпил его впервые. Перестал пить – естественный процесс возобновился. Гент впервые получил эликсир, когда ему было лет сорок пять, так что еще тридцать у него есть.

– И сколько лет его можно пить безнаказанно?

– А сколько лет Флайту? – усмехнулся Нирут. – Почти девятьсот, и даже мне страшновато это представить. А ты думал, наш организм обновляется магией? Ну да… только все равно не такие же сроки. Обычный человек… не знаю. Очень долго, Дан.

– А почему Флайт своей любимой жене его не давал?

– Она не захотела. Ну… у женщин прекращается детородная функция. Она и у мужчин не очень-то… В общем, у меня, например, детей нет. А вот у Сарена есть.

– Представляю, сколько бы вы успели наплодить…

– Мы, друг мой, – перебил Нирут. – У тебя ведь тоже нет. Могут быть, конечно… но может и не быть.

– Я как-то особенно и не мечтаю. Образ жизни мешает, наверное.

Нирут покивал, пососал из своего стакана и лукаво улыбнулся:

– Тебя все еще смущает…

– Достали, – проворчал Дан. – Я просто… Ну, просто обалдел, увидев тебя. Был бы Аль с кем-то другим…

Нирут заржал так, что подавился воздухом и закашлялся.

– А ты думаешь, Аль был у меня первым и единственным? Да нет… Тут скорее наоборот. Я всегда был бисексуален, а его-то как раз больше к девушкам тянет. Чтоб помоложе и пофигуристее. Ну перестань ты краснеть, ей-богу. Я ж тебя в постель не тащу, да и Аль не пытался никогда… хотя ты ему, между прочим, сильно нравился одно время. Давно. А что тебя так уж удивляет?

– С тобой не вяжется. Не могу себе представить тебя… в нижней позиции.

– Это правильно. Я только Алю пару раз и позволял… знаешь, тоже ничего. А главное, ему польстило.

– Значит, все-таки ради поддержки Аля? Нужна она ему сейчас?

Нирут разлил остатки вина и уже серьезно сказал:

– Не только люди бывают сильными или слабыми. Это свойство любой расы. Ты сильный… и не спорь. Ты сильный без жесткости, именно потому к тебе тянет других – и Гая, и Лару, и Аля… да и меня. Именно потому тебя любят хорошие женщины, хотя ты от них и шарахаешься. Ты… ну как сформулировать… Ты мягкий, но сильный. Мы можешь поддержать и неспособен подавить. Не станешь никого ломать, но и сам не сломаешься – проверено. А вот Аль, увы, слабый. Он прекрасно держится и еще более прекрасно свою слабость скрывает, но не будь тебя, твоей поддержки, он бы сорвался давным-давно. Мне нравится Аль в постели, а ему нравлюсь я, но больше всего ему нравится потом просто лежать в моих руках. Понимаешь? Великий маг Алир Риенис хочет защиты. Не от врагов, конечно. От мира. От жестокости этого мира к его расе. Он своей боли, своей растерянности, своих сомнений. От себя самого. Ты придаешь ему уверенности, я даю ему ощущение покоя и защищенности. Мне нетрудно, Дан. Надо же… Ты расслабился. Эту причину ты считаешь уважительной, а просто получение удовольствия тебя смущает. Кстати, вот это в тебе тоже мне нравится: незыблемость ценностей. Твердость принципов. И при этом ты умеешь принимать и чужие принципы, и это тоже чертовски важно.

– Мы не Квадра?

– Нет. Квадра невозможна. Нельзя заменить Второго. Смерть Гая вырвала из тебя слишком большой кусок. Если б ты знал… если б ты знал, как я бы хотел это исправить…

– Смерть необратима, – глухо сказал Дан. – Только смерть. Не бери в голову. Я не виню тебя и никогда не винил. Я виню только Велира.

– И напрасно, – буркнул Нирут. – Но я никогда не стану для тебя и десятой частью того, чем был Гай. И даже Аль не станет. Он Третий. А я… я не Второй.

Дан долго на него смотрел. Наверное, Нирут решил, что он обдумывает важнейшие проблемы, а на самом деле ничего подобного. В голове был почти вакуум, а проблемы решены. Не Квадра, ну и что, все равно одно дело делаем. Машины из нас не получилось, одного коллективного разума на всех не получается и не получится, потому что нет и не может быть полного единения, не может властитель перестать быть властителем, и не надо, а хочется ему лично подразмяться – нам это даже приятно, потому что все равно он свой, в очень большой степени свой…

Когда Дан, начесавшись собачьего пуза и натрепав собачьи уши, уже улегся в постель и даже приготовился нырнуть в приятную дремоту, заявился Аль. Черныш вяло гавкнул, не охраняя, а ворча: ходят тут, поспать собаке не дают… Алира и Шарика он считал частями Дана, а вот на властителя порой порыкивал, но как-то без убеждения. Аль шмякнулся в кресло, подпрыгнул со сдавленным ругательством, вытащил из-под себя недогрызенную косточку и сердито запустил ее в угол. Хозяйственный Черныш немедленно сходил за своей заначкой, вернулся на коврик, положил кость рядом с носом и тоже приготовился поспать, но Дан знал, что дразнящий запах вынудит его не позже чем через десять минут приступить к догрызанию.

– Там виноград есть.

Аль усмехнулся.

– Забавно. Всех угощают вином, меня конфетами и фруктами. Обидно, правда?

– Похмелье обиднее, – справедливо возразил Дан. – Знаешь, что Люм больше не получает эликсира?

– Да? Я думал, мне показалось, что он постарел, – равнодушно бросил Аль. – Значит, исчерпал себя. А про Гента слышал? Мне Нирут сказал, что ты расстроен. Не нужно. Гента можно понять.

– Можно. Я не расстроен… я не знаю. Просто…

– Лишний раз подумал, что горстка людей решает, кому жить, кому умирать, кто важен для империи, кто лишний… И это настраивает тебя на философский лад.

Дан пожал плечами. Если отсутствие мыслей называется философским ладом, то да, конечно. Через полгода после смерти Гая Дан вдруг решил разобрать его вещи, отправить родителям или спрятать подальше, потому что комната его так и пустовала, и Дану не хотелось. чтобы она превращалась в музей. Он упаковал немногочисленные вещи, принадлежавшие лично Гаю, отложил его аптечку для здешнего лекаря, оставил себе коробочку с игрой типа нард, в которую так и не научился как следует играть, Алю, любившему украшения, отдал застежку для плаща, а потом добрался до книг. Те, что были на незнакомых языках, он тоже запихал в ящик, а остальные унес к себе. Вспомнилось давнее «скажи мне, что ты читаешь, и я скажу, кто ты». Гай читал научные трактаты, исторические хроники, стихи и труды разных философов. Научные трактаты Дан закрывал с чистой совестью, хроники перечитал почти все, стихи тоже, а философские труды не дались. Дан не то чтоб не понимал, при желании очень даже понимал, просто мысли уже на второй странице по каким-то причудливым ассоциациям расплывались далеко в стороны, он терял нить и никак не мог сосредоточиться. А Гаю нравилось. Дан отчетливо помнил, как он сидел возле горящего камина, зажигая в лучшем случае свечу – ему хватало, и с видимым удовольствием перелистывал страницы, то отправляя в рот что-нибудь вкусненькое, то отпивая глоток вина, кофе или сока. Он мог увлечься не самой идеей, а тем, как автор ее излагает. Он ведь сам философом не был, был как раз самым прагматичным из всех, самым приземленным, но он умел видеть суть вещей и людей. Даже если они эльфы. Дана он знал лучше его самого.

– Я сейчас был у Нирута, – сообщил Аль. – Говоря твоими словами, он в раздрае.

Дан удивился. Нирут показался ему таким же, как всегда, уравновешенным, но не особенно стесняющимся показывать чувства, и никаких подозрений не возникло. Аль упрямо покачал головой. Красивые у него волосы все-таки, форменное серебро. Сейчас он был подстрижен не по-эльфийски коротко, потому что в последней стычке в него запустили чем-то вроде зажигательной гранаты и волосы здорово обгорели, а сам он остался вполне цел. Вот волосы после обгорания и росли очень медленно, едва доставали плеч, и это делало его почти неузнаваемым.

– Он в раздрае, – повторил Аль. – Я чувствую. Он, конечно, молчит, я не знаю причины… Но ему плохо, Дан. И меня это тревожит. Неужели его так расстроило, что мы не Квадра?

– Он это изначально знал, – удивился Дан. – А тебя не расстроило?

Аль пожал плечами:

– Не все ли равно, как нас назвать? Но в Квадру не может входить властитель. Почему?

– Элементарно, Ватсон, – ухмыльнулся Дан. – Он не может быть с нами полностью откровенным. Мне вот от тебя скрывать нечего, тебе от меня тоже, Шарик, умей говорить, уж точно не стеснялся бы.

– Но почему?

– Потому что уровень ответственности другой.

Аль облегченно вздохнул. Определенно, он считает Дана дурачком. Умственно отсталым. Погранично разумным. Или застрявшим в своих представлениях тридцатипятилетней давности.

Эльф поерзал в кресле, словно там были еще косточки, исподтишка глянул на Дана и сделал над собой героическое усилие. Странно, ему, чтобы сказать, что он думает о Дане, требовалось долго себя преодолевать, а вот Гаю не составляло никакого труда. Аль боится ранить его нежную душу? или мешает что-то другое? Дан держится как-то не так, и это мешает ему быть откровенным? просто считает, что раз Дан – Первый, то и вне критики? как вбить в эту тупую эльфийскую башку, что это не так, что Аль – это Дан и наоборот, и уж стесняться точно не надо, надо правду-матку в глаза резать и при необходимости морду бить.

– С тобой тоже что-то не так, – выпалил он наконец и тут же отвел глаза. Ну дурак, ну дубина блондинистая… две блондинистых дубины. Если один не может прямо сказать второму, то второй в этом куда больше виноват, чем первый. То есть в данном случае Первый виноват значительно больше Третьего.

– Что? – спросил Дан с готовностью. – Я ничего не ощущаю, но со стороны может быть виднее.

Аль приободрился, покосился, снова опустил голову и понуро выдал:

– Если бы я знал... Мне кажется, что раздрай Нирута связан только с тобой. Он видит что-то, мне недоступное…

– Аль, – перебил Дан, – знаешь, а вот этого не может быть. Нирут… он наш, конечно, но он все-таки немного в стороне… Нет. Немного над нами. Или много. Неважно. А ты не рядом, ты внутри. Я не знаю, как объяснить… Ты знаешь меня лучше меня самого, или чувствуешь, или понимаешь. Поэтому ты, пожалуйста, сразу говори, если тебе кажется, что я не в себе. А если я скажу, что ты неправ, дай мне по шее. Если сам не сможешь, Шарику скажи.

Зеленые глаза Алира мерцали.

– Нет, Дан… то есть да. Мы близки. Но не так, чтобы я понимал, что с тобой. Гай понимал… но может, просто потому что был умнее, умел анализировать, понимать твое состояние. У меня не получается. Я чувствую твое настроение, но сейчас это не настроение. Это что-то более глубокое.

– Кризис?

– Может быть, – горестно вздохнул Аль. Дан на всякий случай прислушался к себе. Внутренний голос молча пожал плечами и скорчил скептическую рожу.

– Давай с этим бороться, – предложил Дан. – Или с этим разбираться. Что могло привести меня к кризису?

– Я не вижу причин, – совсем уж сник эльф, застенчивостью не отличавшийся ни в каком виде. – Дело, конечно, не в Тике или Фрике, не в принце Генте и тем более не в Люме. Может… Ты человек, Дан, и психологически ты уже…

– Стар? – подсказал Дан. – А ведь пожалуй. Только я себя не ощущаю ни мудрым, ни все понимающим… Наверное, у настоящих стариков просто появляется время об этом обо всем думать, а мне как-то особенно и некогда. Типа суставы не скрипят, одышка не мучает, день занят… например, загоранием или плаванием… Я бред несу, Аль. А что делать будем? Может, меня безделье доводит до раздрая? Начнем работать – и все пройдет?

Аль очень долго смотрел на него непонятным взглядом. Дан уж отчаялся дождаться ответа, но торопить друга не хотел, и наконец тот покачал головой.

– Не то. Ты не в раздрае, это я как раз легко бы понял. Ты…

Дан вскочил (Черныш тоже подпрыгнул, гавкнул и заозирался в поисках опасности), подошел к креслу, что было сил тряхнул Аля за плечи и заорал:

– Да скажешь ты наконец внятно, что со мной? Что мнешься, как девица перед первой брачной ночью?

Взгляд Аля не изменился, и до Дана дошло, что он означает. Боль. Ему за меня больно, а я, бревно, ничего не понимаю.

– Помнишь, я просил тебя быть рядом, не давать мне становиться… магом в чистом понимании?

– Ну да. Конечно. Ты и не стал.

– А ты становишься.

Дан отпустил его и уселся на подлокотник кресла. Приплыли. Русская народная картина.

– Ты когда заметил? Давно? – Серебристая макушка качнулась. – Сразу надо было сказать.

– Заметить-то я заметил, – пробормотал Аль, – да не сообразил. Я и сейчас… даже не знаю, почему сказал… Это не так…

– Ты не хочешь верить, что это так, – перебил Дан. – Хотя… хотя и прав, чтоб тебя черти взяли. Потому и о старости заговорил. Не тело старится, а душа.

– Нет, – категорически сказал Аль, однако головы не поднял. – Это другое. Если бы старость души, ты и к нам становился бы равнодушен, а это не так. Это наоборот. Я чувствую… Я знаю, что ты нас любишь.

– Особенно тебя, – согласился Дан, – и не спорь. Давай думать. Формулировать. Тебя доконало, что я так равнодушно отреагировал не только на встречу с Тикой, но и на ее смерть? Что встреча с герцогиней меня не задела так, как должна бы? Что я не рванулся уговаривать Гента?

– Примерно так, – уныло признался Аль. – Глупо, да?

– Ни фига себе, глупо, – рассеянно произнес Дан. – Как раз не глупо… А раз я сразу сообразил, значит, и сам уже догадывался, что постепенно превращаюсь в бревно, которому ничего не интересно, кроме узкого мира… то есть нашей не-Квадры. Что делать-то будем?

Вместо ответа Аль вдруг встал и порывисто обнял Дана. Оставалось ответить тем же. Раз научился говорить мужчинам о любви, почему бы и не обнять, тем более что никакой сексуальностью здесь и не пахнет. Аль просто рад, что Дан ему поверил. Ну и как не поверить? Со стороны виднее. Так виднее, что даже сам уже в зеркале рассмотрел свою пресыщенную рожу.

Конечно, пылать юношескими страстями несерьезно. Как ни крути, психологически ему уже и правда ого-го, пусть телом молод и полон сил. Телом, стало быть, молод. Душой – стар? Провалиться, а почему Нирут умудряется не стареть, ему под третью сотню катит?

А потому что Нирут создал себе Квадру. То есть нечто вроде. Просто чтоб продолжать чувствовать себя человеком, оставаясь властителем. Люму всегда было наплевать на все. Жизнелюб Гент устал… Но Дан-то не устал! Допустим, наскучили назойливые девицы – отвернись и забудь. Не затронуло горе генерала Тури… А потому не затронуло, что горя как такового не было, то ли генерал ее тоже разлюбил, то ли экзотический зверь под названием Меч Квадры вообще в людях не разбирается. Дан хлопнул Алира по спине и получил в ответ. Черныш подумал, загрызть эльфа или он с хозяином просто играет, решил, что играет, и собрался поучаствовать. А так как этот щеночек весил ненамного меньше их самих, то от радостного толчка лапами они так в обнимку и рухнули, своротив кресло, и принялись хохотать и отбиваться от Черныша. Значит, Нирут в раздрае, потому что видит, как с Даном происходит то, от чего он сам мечтал избавиться.

И что теперь? В чем это вообще заключается: в том, что окружающее не трогает? Увы. Не трогает. На самом деле. Все, что причиняет боль или радость, только настоящие боль и радость, связано с не-Квадрой. Незатейливое счастье Шарика, грусть Алира, раздрай Нирута…

Кое-как распутавшись, они не стали вставать, расположившись на полу. Черныш покрутил головой и залег между ними, уютно пристроив голову на коленях Дана, а хвост – на коленях Аля, чтоб тому тоже было не обидно.

– У тебя только общие впечатления или конкретика? – спросил Дан. – Понятно, с Тикой… Кстати, герцогиню я едва не придавил, когда она про Гая спросила… Я спохватился вовремя, подумал, что ее и вовсе ничего вне внутреннего города не интересует. Сюда-то она как… Ясно. Нирут решил меня расшевелить?

По виноватой физиономии эльфа он понял, что не ошибся. А Нирут в раздрае оттого. что прокололся, не учел благоприобретенную мудрость Дана. И сообразительность. Нахватался от умных друзей. Что делать-то, Гай? Почему ты всегда здесь, но всегда молчишь?

– Ты так убивал прошлое, что у тебя получилось убить настоящее, – выдал Аль. Дан почесал в затылке. Собачьем. Черныш засопел. – Я же помню, как ты реагировал на… на разные события. Ты и сейчас не проедешь мимо эльфа, которого хотят сжечь, но будешь ли ты чувствовать то же, что и тогда?

– Не уверен, – согласился Дан. припомнив, как стучало в висках однообразное «никто не будет сожжен заживо». – Получается, сейчас я делаю осознанно и привычно то, что раньше делал от эмоций. Это плохо?

– Нет. Это не плохо. Это нормально, потому что ты действительно не можешь всегда оставаться таким, каким в тридцать был… да еще оказавшись в другом мире. Ты не можешь с той же силой переживать, если вдруг тебя выпорют… – Аль замолчал, и Дан начал терпеливо ждать, когда он закончит, прекрасно зная, что именно его так испугало. То, что Дан сам попросил Флайта выпороть его на конюшне. Конечно, это была фигура речи, однако Дан пошел, попросил и спину безропотно подставил, а готов был и задницу подставить и точно не мечтал бы потом, чтобы вампир выпил всю его кровь. – Ты смирился с телесным наказанием, – выдавил наконец Аль. На него было страшно смотреть. Он, не понимавший когда-то, почему Дана обычная порка едва до самоубийства не довела, сейчас не понимает, почему Дан остался совершенно спокоен даже после того, как Нирут – не просто властитель, но еще и друг! – от души силушки не жалея отстегал его крутом. Потом еще и с барышнями отплясывал, на заигрывания отвечал, а за портьеры не бегал, потому что Флайт из него не только наркотик выбил, но и все афродизиаки, а позориться все ж не хотелось.

– Да, – признал Дан. – И даже запомнил только потому, что спина болела, Нирут бугай еще тот… Может, потому что я это заслужил?

– Не знаю. Тут же все комплексно. И Тика, и дочка ее, и то, что ты Флайта сам просил о наказании… Это будто и не ты. И еще… ты боишься, что тебе понравится женщина, потому что вбил себе в голову, что приносишь им несчастья…

– А не приношу? – усмехнулся Дан.

– Я думаю, встреча с тобой была лучшим событием в жизни Кайи, – уверенно сказал Аль. – И не говори, что она покончила с собой. То есть говори, она это сделала, но не из-за тебя. Она поняла, что не сможет жить по-прежнему… Она смирилась, когда ее забрали, но ей ведь и терять было особенно некого. А после того как тебя увидела, поняла, что не сможет больше быть куклой. Не удивляйся. Был бы ты эльфом, согласился бы со мной.

Дан порассматривал собачий затылок и, не отрывая взгляда, проговорил:

– Наверное, я умудрился стать немножко эльфом. Я согласен. И наверное… наверное, я даже не за женщин боюсь, а за себя самого. Не хочу больше таких… потрясений.

– А разве не потрясения делают человека человеком?

Дан пожал плечами. Эту невнятную мысль он понял правильно. Да, именно так. И что делать, если ничего не потрясает? Даже напиться не хочется, потому что в одиночку скучно, Алю нельзя, а Нирут не велит, потому что завтра в дорогу. Ладно. Он покосился на Аля. Тот сидел, привалившись спиной к креслу, и Дана словно окунуло в очень давнее прошлое: точно так же он сидел в эльфийском убежище, гордо держа голову и глядя перед собой, только вот профиль у него был несколько деформирован после многократного соприкосновения с чужими кулаками и ногами. Вот попробует кто Аля обидеть, сразу поймет, насколько Дан равнодушен… Подумалось это с угрозой, словно некий враг подслушивал мысли, а Дан догадывался, что его подслушивают. Но телепатии на самом деле не было. Во всяком случае, Нирут уверял, что всерьез интересовался вопросом…

Дан представил себе обнявшихся Нирута и Аля, защитника и защищаемого… Черт. Сам мог бы допереть, что Аль действительно особенно силой духа не отличается, и причина этому самая прозаическая: эмоционален, даром что эльф, даром что маг, слишком многое он слишком близко принимает к своему эльфийскому сердцу… Впрочем, мимо костра, на котором собирались бы сжечь вампира или тем более человека, проехал бы со спокойной совестью. Но не проезжает, потому что не один, и выходит, что исключительно ради Дановых принципов готов рисковать. И какая разница, что Дан тоже готов, ради принципов, ради капризов, ради прекрасных зеленых глаз…

А он прав. Насчет Кайи – он прав. Не потому что эльф, не потому что ее брат, а просто потому что умный, в отличие от Первого. Только с этого все равно не легче, все равно воспоминание о темных печальных глазах хватает за горло так, что воздух густеет и перестает проходить в легкие. О Данке не так вспоминается, ну так Данку и не любил вообще-то…


Загрузка...