ЧАСТЬ 2 ЗАТЯНУВШЕЕСЯ ПУТЕШЕСТВИЕ ВОКРУГ СВЕТА

Я становлюсь «резидентом» города Лебанон

Раз он стремится домой, он придет домой.

Хотя бы пойдя со сроками на компромисс.

И пусть он не сразу нащупает дверь рукой,

И пусть домочадцы его уже заждались.

Роберт Фрост. «Из девяти книг»

Переезд на базу Пойнт Мак Гю. Пожилой Мопассан и наркотики. Встречаю борцов за равноправие женщин. Подушечки надо совать в уши. Задержка в Лос-Анджелесе и мистер Триппи. Приезд в Лебанон и жизнь в семье Тони Гау. Порядок работы в КРРЕЛ. Барбара — оператор телефонов. Питер — специалист по канализации и бизнесмен. Становлюсь «резидентом» города Лебанон и получаю права водителя штата Нью-Гемпшир. Что такое «Мак-Доналде». Китай напал на Вьетнам. Беседы с дочерьми Ассмуса…


Почему-то всегда американские четырехмоторные самолеты, осуществляющие воздушный мост между Новой Зеландией и США, улетают на север из Крайстчерча ночью.

Вот и в ту ночь субботы 21 января 1979 года мы, участники американской антарктической экспедиции, военные и члены их семей, отлетающие из Южного полушария в США, долго сидели-полуспали в зале ожидания Чи-Чи, как зовут американские моряки Крайстчерч.

Только где-то после полуночи все неисправности были устранены и нас пригласили на посадку.

Салон самолета «Локхид Си-141» с звучным названием «Стар-лифтер», что значит «подниматель к звездам», представлял собой огромную без окон бочку, в которой стояли ряды кресел с узким проходом в середине. По количеству кресел в каждом ряду, по числу рядов и по тому, что в салоне не было окон, только два маленьких иллюминатора чуть ли не у самого потолка, салон этот напоминал скорее зал кинотеатра, чем внутренность самолета. Но на этом сходство со зрительным залом кончалось. В отличие от кинотеатра перед садившимися на нумерованные сиденья по нумерованным билетам пассажирами пол салона резким изломом уходил вверх и достигал где-то вдалеке самого потолка, где виднелась открывающаяся задняя дверь-стена этого огромного самолета. Именно задняя, потому что кресла в самолете стояли так, что пассажиры сидели спиной по направлению полета, и единственным, на что мы могли смотреть, была гора разноцветных чемоданов, баулов и ящиков казенного и личного груза, притянутых сеткой широких красных ремней, под углом уходящей к верхней части, которая на земле была опущена вниз, образуя широкий вход в самолет. Большинство моих соседей по креслам сразу уснули или дремали, вставив в уши похожие на конфетки плотные ватные тампоны, которые после взлета разносил и предлагал всем желающим молодой военный в рубашке, покрытой множеством больших ярких нашивок, смысл которых был мне не понятен.

А я не спал и вспоминал свой первый перелет через океан в такой же «бочке» без окон. Это было в середине ноября 1975 года. Сказать по-честному — летел я тогда с замиранием сердца. Несмотря на телеграмму из Вашингтона, говорящую о том, что меня встретят, я волновался. Мне казалось, что как только я ступлю на американскую землю, то тут же стану жертвой каких-либо провокаций, которые конечно же кто-то тайно готовит против меня, и буду беззащитен против гангстеров и преступников разного рода, которыми наводнены американские города. Но как только я прошел паспортный и таможенный досмотр, которые показались мне на удивление простыми, быстрыми по сравнению с тем, что я встречал в своей стране, я тут же увидел улыбающееся лицо одного из старинных друзей, с которым я работал вместе в Антарктиде, и я понял, что все страхи и опасения оказались напрасными. Спустя несколько дней мы после посещения мест, связанных с будущей моей работой в Антарктике, оказались в Лос-Анджелесе, готовые полететь к Южному полюсу. Нам была дана инструкция: «Вы должны прибыть вместе с вашими личными вещами и грузом, который вы хотите взять с собой в Антарктиду, к входу в офис авиакомпании „Юнайтед“ в международном аэропорту Лос-Анджелес (такого-то числа). В 12.00 от этого входа отправляются автобусы на базу Пойнт Мак Гю, откуда вы полетите в Антарктиду. Необходимо иметь при себе паспорт, свидетельство о здоровье, сертификат о прививках».

Конечно же мы прилетели заблаговременно, сложили свои вещички в кучку на улице перед стеклянными, автоматически открывающимися при приближении человека дверями и решили по очереди немного прогуляться по площади перед аэровокзалом. Посмотреть было на что. Время от времени прибывали самолеты с Гавайских и Филиппинских островов и из других экзотических стран, залы заполнялись яркими толпами, благоухающими какими-то неведомыми нам запахами. Там и сям в ней выделялись букеты экзотических цветов.

Но вот время наше подошло, а у входа в офис, у терминала, как здесь говорят, никого еще нет. Только за пять минут до назначенного времени как-то незаметно к нужному месту подъехали два больших старомодных автобуса, окрашенных в какой-то неопределенный цвет, в который обычно красят военные корабли. Молодые водители в зеленых грубых брюках и таких же рубашках и темных очках открыли все двери и отошли в сторонку в тень. Сразу же откуда-то появились разного возраста в большинстве своем почему-то по-академически неловкие мужчины и начали затаскивать в эти двери горы чемоданов и ящиков с оборудованием.

— Это автобусы для отправления в антарктическую экспедицию? — спросил я.

— Да, сэр! Эти автобусы отправляются на предельно закрытую военно-морскую базу тихоокеанского флота Пойнт Мак Гю. Именно оттуда отправляется сегодня самолет в Антарктиду. Если вам туда, грузите вещи и садитесь сами, — четко чеканя слова, как рапортуя, произнес один из молодых людей в зеленом, всем своим видом показывая, что он как бы играет в солдатики, но все это не всерьез.

«Хоть бы документы кто-нибудь проверил или спросил о том, кто мы. Может, есть другой самолет, который улетает сегодня же, но с менее закрытой базы?» — подумалось тоскливо. Я еще не привык к американским порядкам, по которым все, что не запрещено, надо толковать как разрешение.

Примерно час ехал наш автобус вдоль берега. Океан был по левую руку, значит, ехали мы на север. Мы то выезжали в просторные долины, и океан был почти на одной высоте с нами, то дорога оказывалась много выше, и нас отделял от него обрыв. Но и обрыв этот, и домики, прилепившиеся к нему, не были похожи на наши крымские пейзажи. Нет, все здесь, казалось, было более выдержанным, спокойным: краски менее яркие, обрывы не такие высокие, берег не такой изрезанный, волны более редкие. И только когда попадались какой-нибудь человек или дома для сравнения, можно было понять, что все это гораздо значительнее по масштабам, чем в Крыму. Это был берег Тихого океана!

Наконец наш автобус выехал на плоскую, как стол, низину-болото, покрытую до горизонта высохшей травой. Через некоторое время проехали тянущийся, насколько хватал глаз, забор из проволочной сетки, по которому тянулась надпись: «Собственность правительства США. Не пересекать». И вскоре мы подъехали ко второму такому же забору с широкими воротами, над которыми крупными буквами было написано: «Предельно закрытая военно-морская база тихоокеанского флота Пойнт Мак Гю».

Автобус остановился у караульной будки рядом с открытыми настежь легкими воротами. Я думал, что уж тут-то начнется проверка документов или хотя бы сверка наших фамилий с какими-нибудь списками. Но этого не произошло. Часовой — по-видимому, это был он, потому что на белом ремне, которым он был подпоясан, висела, тоже белая, огромная кобура револьвера, — посмотрел на автобусы, улыбнулся и, подняв руку в приветствии, крикнул слово, которбе до сих пор сопровождает меня в Америке. Это слово — «Хай!», то есть «Привет».

Еще через несколько минут, проехав мимо ангаров и странных самолетов с приделанными им на «спины» разного вида как бы обтекаемыми грибами, по-видимому антеннами различных радаров, мы остановились у большого, но легкой конструкции здания с надписью: «Пассажирский вокзал». Опять началась вдруг гонка с выгрузкой груза и перетаскиванием его внутрь вокзала, потом — срочная проверка необходимых документов, когда все мы образовали несколько очередей к пяти или шести солидным служащим, рукава зеленых рубашек которых были покрыты нашивками и шевронами. Я стал к тому, над которым висела табличка с буквой «зет», и, к моему удивлению, американский «старшина» нашел целую папочку документов, принадлежащих мне, а также проспектов и инструкций, которые я должен прочитать, чтобы знать, что делать дальше. Дал мне «старшина» и маленькую коробочку, в которой лежала небольшая пластинка из белого матового, отливающего характерным знакомым блеском металла. «Титан», — подумал я и увидел, что к пластине приделана длинная цепочка из металлических блестящих шариков.

— Проверьте, правильно ли написана на пластине ваша фамилия. Прочитайте мне номер, который на ней стоит рядом с фамилией. Прекрасно. А теперь прямо при мне наденьте цепочку на шею. Не смущайтесь, что пластинка сначала холодит грудь. Вы к ней скоро привыкнете. Старайтесь не снимать.

Я надел цепочку на шею и сунул пластинку под рубашку. Цепочка была длинной, и пластинка оказалась висящей где-то у нижней части груди.

— Прекрасно, — снова повторил «старшина», посмотрел на меня, как на дело своих рук, остался доволен и только после этого позволил себе отвлечься от формальной процедуры: — Я вижу, вы из России. Добро пожаловать под крыло нашего флота. Я надеюсь, что вам с нами будет хорошо, — сказал он и, перестав улыбаться, став серьезным, протянул мне руку.

Еще четверть часа продолжалась бешеная гонка взвешивания и сдачи в багаж чемоданов и ящиков. Затем последовала новая команда — всем пройти в зал ожидания и ждать объявления о посадке в самолет. Этот зал был похож на любой из залов ожидания и в нашей стране. Большое помещение, уставленное рядами скрепленных друг с другом кресел, как в кинотеатре. Только ряды эти были поставлены на большем расстоянии друг от друга, и поэтому сидящие пассажиры могли вытянуть ноги, не опасаясь загородить этим проход для других, и поставить рядом с собой «ручную кладь».

Рядом со мной худой и высокий, судя по длине протянутых ног в черных блестящих, наверное, сорок пятого размера туфлях, человек. Одет он в щегольские цвета светлого хаки брюки, подпоясанные черным широким матерчатым ремнем, и рубашку с короткими рукавами, из-под расстегнутого ворота которой выглядывал ослепительно белый клинышек майки. Над карманом рубашки распростерта бронзовая птица с якорем в центре. По опыту своей жизни с американскими моряками во время зимовки в Антарктиде я уже знал, что такая птичка бывает у летчиков, пилотов, которые имеют право садиться на авианосцы. На кончиках отложного воротничка рубашки выделялись тоже бронзовые и тоже птички (только другой формы, больше напоминающие орлов). Это знаки различия полковника в армии или капитана первого ранга во флоте. Мне легко было разглядывать моего соседа. Загорелое худое лицо его, с коротким бобриком и седеющими висками, было частично прикрыто пилоткой, на которой сбоку был приделан тот же орел. Так принято у американских военных — повторять знак ранга на головном уборе. Тогда можно определить чин военного, даже если он наденет комбинезон или куртку без знаков отличия.

Рядом с летчиком лежал на полу огромный зеленый полупортфель-получемодан со множеством «молний» — тоже казенная вещь Нэви, которую я видел не раз.

Когда я сел в кресло, чуть скрипнув им, хозяин «птичек» вдруг снял с лица пилотку, посмотрел на меня прищуренными глазами, окруженными лучиками морщин, какие бывают у людей, много времени проводящих на улице не только при хорошей погоде.

— Ждать, догонять, а потом опять ждать… Это ведь главное, чем занимаемся мы, военные, а?.. — сказал он вдруг мне миролюбиво, улыбнулся, подмигнул и вдруг опять откинул голову в прежнее положение и накрыл глаза пилоткой. Ведь вопрос его не требовал ответа.

К сожалению, он оказался прав: ждать пришлось долго. Диктор объявлял посадку на самолеты, улетающие в Японию, Филиппины, Тайвань… А про нас как будто забыли. Недалеко от меня расположилась женщина лет тридцати пяти с двумя детьми семи и десяти лет. Одеты все красиво и празднично. Дети капризничают, бегают в буфет, который здесь же в углу, и пристают к маме, канючат что-то. Но вот диктор объявил о том, что приземлился самолет из Пенго-Пенго. Есть такой остров в Тихом океане, на котором существует американская база. И вся семейка радостно вскочила и побежала к выходу. Через несколько минут они возвращаются. Впереди — сияющая женщина с огромным букетом экзотических цветов, волна запаха которых сразу заполнила зал. За ней — высокий человек, копия моего спящего соседа, только лет на двадцать моложе. И дети радостно висят на его руках, обнимают на ходу. Соскучились, видимо, по отцу, вернувшемуся из дальних, а может быть, и опасных стран.

А я смотрю дальше и вижу немолодого уже мужчину в черном, как бы помятом от долгой носки пиджаке и таких же не новых брюках. Лицо его напоминает портрет постаревшего Мопассана. Только усы остались как бы от молодого Мопассана — густые, черные, блестящие. Человек этот не один, а с собакой, которую он держит на поводке. Немолодую, видно перекормленную, а может больную, собаку с черной гладкой шерстью, над глазами — желтые пятна, порода полицейских собак, я таких часто видел в старинных кинофильмах или на картинках.

Человек, без всякого, видимо, плана, медленно останавливался около сидящего с вещами военного, собака нюхала его брюки, портфель-чемодан, карманы форменной куртки, лежащей на портфеле. Потом человек и собака не спеша передвигались к следующему пассажиру. Никто не обращает на них никакого внимания, и они тоже не беспокоят никого. Хозяин собаки не просил никого открыть что-нибудь, показать. Да и собака, обнюхав очередные вещи или человека, не испытывает больше к ним интереса. И тут я понял — это же полицейская собака и детектив ищут наркотики! Как интересно! И тут же я испугался. Ведь среди моих вещей есть много разных лекарств. Что, если их запахи будут схожими с запахами наркотиков?

Хозяин собаки уже подошел ко мне, и собака, как мне показалось, с преувеличенным вниманием стала нюхать меня и мои вещи. Я затаил дыхание. Но престарелый Мопассан с собакой уже переходят к следующему пассажиру.

Скоро объявили, что те, кто отправляется в Антарктиду и Новую Зеландию, должны выйти на улицу и сесть в автобус, отправляющийся к самолету. Несколько минут мы стоим в очереди, которая выстраивается к трапу: ведь самолет берет почти двести человек. Очередь в основном состоит из мужчин, но в двух-трех местах выделяются более яркими одеждами женщины. Две из них стоят передо мной. И чувствуется, тяжелые ящики ручной клади, какие-то приборы. Молодые женщины с трудом передвигали их, когда очередь передвигается. И мне как-то неудобно: мужчина идет почти налегке, а перед ним женщины передвигают такие тяжести.

— Извините, пожалуйста, — обращаюсь я к той, что стоит рядом со мной, — можно мне помочь?..

— Конечно, нет! — сердито смотрит на меня. — Откуда вы взялись, что позволяете себе спрашивать меня об этом?

— Извините, ради бога! У меня в стране, в Москве, такое предложение не вызвало бы раздражения женщины… — начал оправдываться я.

— Вы из Советского Союза?!

— Да, из Москвы.

— Тогда вы можете. Забирайте эти проклятые ящики и тащите их.

Мы познакомились. Женщины рассказали, что они — телесъемочная группа из штата Оклахома, едут в Антарктиду, чтобы сделать фильм о пингвинах и тюленях для передач по местному телевидению. Одна из них — оператор, вторая — автор текста и режиссер. Никаких помощников у них нет, потому что они им не нужны, со всеми трудностями они справляются сами, ну, а в ящиках — аппаратура, которую они не решились сдать в багаж: его слишком грубо швыряют при разгрузках…

Я спросил, почему так недружелюбно отнеслись к моему предложению, и молодые женщины рассказали, что сейчас они, женщины Америки, борются за свое равноправие с мужчинами. Равноправие во всем, в любой самой тяжелой работе, чтобы получать одинаковую зарплату, служить в армии и во флоте, даже, если получится, стать президентом Соединенных Штатов. Еще недавно это казалось невозможным, рассказывали они с горящими глазами. Это потому, что американские мужчины убедили многих женщин Америки, что они сильнее и умнее их.

— И мы достигли многого. Наши женщины уже занимают важные посты в правительстве, занимаются бизнесом, работают на самых тяжелых физических работах. И вот недавно они получили равное с мужчинами право ездить и работать в Антарктиде, служить в армии, во многих службах флота. А ведь как трудно было получить в этой стране равные права с мужчинами. Сторонники неравноправия, ссылаясь на то, что равные права подразумевают равные обязанности, говорили избирателям: «Вы считаете правильным, если ваша дочь, отказавшаяся во время войны от службы в армии, будет расстреляна как дезертир? Если не согласны, значит, вы не считаете женщину равной мужчине, потому что ничего не сможете возразить против расстрела вашего сына, если он станет дезертиром во время войны». Но мы все же победили, закон о равенстве принят, и мы будем работать на самых тяжелых работах, но не позволим нашим мужчинам загнать нас снова в рабство. А вы иностранец, тем более из Советского Союза. До вас наши идеи дойдут через десятки лет. Кстати, как у вас в стране обстоят дела с женским вопросом?..

С подозрением, не очень веря мне, они слушали мой рассказ о том, что наши женщины получили равноправие в результате революции в нашей стране и что есть у нас женщины капитаны торговых судов и летчицы, а профессия врача вообще считается женской профессией. Что же касается самых тяжелых работ, например при строительстве или ремонте железных дорог, то у нас это делают женщины потому, что у многих из них нет специальности, а мужчины сидят за рычагами машин или командуют.

Но мои собеседницы смотрели на меня с недоверием. Мне показалось, что они не верят тому, что идеи о женском равноправии с мужчинами могли где-нибудь, кроме их страны, воплотиться в жизнь.

А жаль, что они меня не дослушали, я бы им рассказал о многих опасностях, которые могут встретиться им в этом движении за равноправие.


Сейчас, через много лет после этого эпизода в Пойнт Мак Гю, когда я сидел в салоне-бочке такого же самолета, который вез меня на север, и матрос-стюард уже роздал подушечки-тампоны для затыкания ушей, я вспомнил, что тогда, в первый раз, я задумчиво взял их, полный уже мыслями о встрече с Гавайскими островами, и не спеша положил одну из подушечек в рот. Вкус был весьма специфический. Сидевший рядом американец грубо толкнул меня в бок. Я сначала удивился, ведь американцы так боятся дотронуться друг до друга даже в очереди. Но вскоре все понял: американец изо всех сил, мимикой и руками показывал мне, что подушечки надо вставлять в уши, а не совать в рот…

Но в целом от базы Пойнт Мак Гю у меня осталось приятное чувство, которое потом укреплялось, когда я летал через нее в другие годы. Обычно при возвращении меня и моих советских коллег-помощников хорошо встречали, отвозили в гостиницу и вручали билеты на самолет для дальнейшего следования через США. Что произошло в 1979 году, лучше всего расскажут страницы моих дневниковых записей.


20 января, суббота. Когда наш самолет из Новой Зеландии приземлился на знакомой уже мне «предельно охраняемой базы Пойнт Мак Гю» вблизи Лос-Анджелеса, я еще не понял, что в Америке за последний год уже кое-что изменилось, и не в мою пользу. Сначала все шло как всегда. Летчиков встречают жены и дети. Нас — представители компании, обслуживающей ученых в Антарктиде.

— Здравствуйте, доктор Зотиков.

И все. Никаких машин и гостиниц, как раньше. Никаких билетов на дальнейший полет. Может, забыли? Задаю наводящий вопрос:

— Вам никто обо мне не звонил? Не заказал мне билеты?

— Нет, никто не звонил!

Погрузил свои ящики в военный автобус, идущий в город, и со всеми отправился в аэропорт. Вдоль дороги теперь уже справа — океан! Многие купаются, хотя холодно. В аэропорту, не подозревая беды, прошу любимую авиакомпанию «Юнайтед» переписать мне билеты на новый маршрут. Ведь, перелетев из Новой Зеландии в Лос-Анджелес бесплатно, я думал обменять мой аэрофлотский билет из Крайстчерча в Москву на билет из Лос-Анджелеса в Москву с остановкой в Хановере, где помещается КРРЕЛ. Но неожиданно услышал:

— Обратитесь в компанию «Пан-Америкэн». Мы ничем не можем помочь.

Переезжаю со своими чемоданами и ящиками к терминалу «Пан-Америкэн», сокращенно ПанАм. Это на другом конце аэропорта. Снова объясняю, что у меня есть билет на самолет из Новой Зеландии в СССР, но я хочу обменять его на билет из Лос-Анджелеса в город Хановер, штат Нью-Гемпшир, а оттуда в Москву, СССР.

Дежурный внимательно посмотрел билеты:

— Ничего не можем сделать. Это для нашей компании слишком трудно. Вам надо послать телеграмму в Москву, чтобы они подтвердили возможность такого обмена маршрута.

— А как же год назад — все ведь было так просто?

— О, тогда мы летали в Москву сами, а сейчас уже не летаем. Ждите ответа из Москвы. Правда, офис будет закрыт до понедельника.

А ведь сегодня только суббота! Вот так! А у меня в кармане осталось только сто долларов. Позвонил в советское посольство в Вашингтоне, попросил помочь с билетами. Но там отвечает только дежурный. У них ведь тоже суббота, Куда идти? Как быть? Наконец по телефону нашел мотель, где берут за ночь только 24 доллара с одного, дают завтрак (бесплатно) и подвозят в аэропорт и обратно без денег. Это по мне. Позвонил в мотель, сказал, что хочу остановиться у них на ночь. Пусть пришлют машину.

Вот так я застрял в Лос-Анджелесе.


21 января, воскресенье. Утром позвонил нашему менеджеру Аэрофлота в Вашингтон. Рассказал ситуацию, просил помочь. Через час он сообщил, что начальник смены компании «Пан-Америкэн» Лос-Анджелеса обещал помочь.

Позвонил в компанию. Мне ответили, что начальника смены надо ждать до завтра. Завтра в городе в главном офисе, может быть, смогут переписать билет. Я решил все-таки сходить снова в аэропорт и не пожалел.

Руководил оформлением билетов у конторки «Пан-Америкэн» уже другой человек. Немолодой, вроде бы даже невзрачный, среднего возраста клерк с жиденькими светлыми прилизанными волосами. «Бесполезно к такому обращаться. Такой не примет самостоятельного решения», — подумал я, но все-таки протянул свои аэрофлотовские билеты, объяснил, в чем дело. Клерк выслушал. Посмотрел на меня долго чуть грустными глазами.

— Вы сами русский? — спросил он.

— Да.

— Вы живете в Москве?

— Да.

— Хорошо, я обменяю вам этот билет. Подойдите к той девушке и скажите, что мистер Триппи велел выписать вам новый билет до Москвы с остановкой в Бостоне. К сожалению, наш самолет летит туда только завтра утром. У вас есть где провести эту ночь? — спросил он, опять внимательно посмотрев на меня.

— О, да, я уже остановился в мотеле «Капри».

— Ну тогда счастливого пути. Благослови вас бог. — И он протянул мне через конторку руку для пожатия.

Через несколько минут девушка уже выписывала мне билет «Пан-Америкэн» по маршруту Лос-Анджелес — Бостон — Нью-Йорк — Москва, а на разницу между этой ценой и ценой билета Москва — Крайстчерч она выписала еще и свободный билет на четыреста долларов. На эти деньги можно пролететь еще раз из Бостона в Лос-Анджелес или Сан-Диего и обратно, если захочу.

Закончил с билетами часа в два дня. По совету мистера Триппи поехал к берегу океана, к заливу, где помещается местный яхт-клуб, взял этюдник, думал порисовать яхты.

Час стоял на остановке автобуса, ведь официально автобусы по городу ходят в воскресенье через каждый час, но график проверить нельзя. Наконец приехал. Удивительно много яхт, небо усеяно спортивными частными самолетами. Зашел в «Универсам» и целый час не мог выйти. Роскошь и обилие товаров в американском супермаркете без привычки потрясает. К шести стало совсем темно, и я вернулся на остановку автобуса. Ведь последний автобус в сторону аэропорта и мотеля уходит где-то около семи, а вдруг он уйдет раньше?

Приехал домой в семь — в двери записка от мистера Триппи! Приглашает прийти в гости. Его жена приглашает. В конце записки — телефон. Надо ехать. Ведь он так помог мне. Позвонил, что принимаю приглашение. В восемь он заехал за мной.

Большой дом. Выпили по рюмке коньяку.

— Я австриец, — рассказывает он, — жена — немка из восточных районов. Когда туда подходили ваши, они бежали на запад. Но под Ростоком оказалось, что вы уже захватили все, и мы оказались у вас… Сначала было очень страшно, но потом оказалось, что вы, русские, ничего… Только от своих, немцев, доставалось. Был уже май сорок пятого, засеяли, надо было ухаживать за посевами, и нас послали обрабатывать картофельные поля. Было голодно. Но новые, свои немецкие начальники не разрешали взять даже картофелины. Работали за так, бесплатно, а потом пришла зима, урожай убрать не успели, и все вымерзло, пропало… А питались из ваших, русских военных кухонь. Потом уехали к родителям в Западную Германию, оттуда в Канаду и вот — США. Но мысленно мы все там, в Европе. Два года назад жена захотела посмотреть место, откуда она родом. Там теперь Польша… Все уговаривали не ехать. А мы поехали. Нашли ее старый обветшалый дом. Попросились внутрь к новым хозяевам. Сначала было неловко, но нас так хорошо встретили. Два дня у них жили и до сих пор переписываемся, этих людей поселили в наш дом потому, что мы же разрушили все у них в стране.

Сидим, разговариваем. Я рассказываю, что и нам было несладко, когда немцы подошли к Москве… Сейчас не осталось зла… Скорее, наоборот — взаимная симпатия к тем, кто тоже страдал.

Разговор переходит на другое. Мистер Триппи рассказывает, что основной заработок его — не в «Пан-Америкэн». Он большой бизнесмен, занимается куплей и продажей участков и квартир в городе. Только что продал несколько многоквартирных домов. Поэтому будет получать большие деньги в течение еще двадцати пяти лет.

Я спросил мистера Триппи, почему он, у которого такие большие доходы от торговли домами, работает на этой не очень большой должности в «Пан-Америкэн». И он удивил ответом:

— Для интереса. И потом, это престижно — служащий такой знаменитой компании. Ты чувствуешь себя делающим часть большого дела, оказывающего влияние на всем земном шаре… Кстати, и билет бесплатный в любое место мира и обратно на самолет нашей компании мне полагается. И я всегда его использую, объездил весь мир… — говорит он, стараясь последней фразой как бы принизить гордый пафос первых слов, как бы стесняясь самого себя.


22 января, понедельник. Летим на восток в самолете «Дуглас-10». Через полчаса Бостон. Новое для меня: первое — самолет широкофюзеляжный и в каждом салоне большой кинотелеэкран, но вместо кино при взлете из-за спины летчика показывают, как рулит машина, как выходит на полосу, как взлетает, как работают на переднем плане руки пилотов, бегут огни полосы; второе — решил послушать наушники, и оказалось, что передача идет не по проводам, а по трубкам — звукопроводам.


29 января, понедельник. Вот я и снова начал работать в КРРЕЛ. Уже неделю живу в гостеприимном доме Тони Гау. Этот маленький человечек в красном выполз мне навстречу из палатки у островов Дейли в Антарктиде еще пятнадцать лет назад, а потом мы вместе написали статью. Тони по-прежнему занимается изучением ледяных кернов, и его помощь в работе с моими кернами, которые скоро придут, мне очень нужна.

Когда я встретился с Тони первый раз, он недавно женился, а сейчас у него уже выросли двое детей; сын Антони — невысокий, веселый черноглазый мальчик лет четырнадцати, и дочка — очаровательное создание двенадцати лет под именем Анджела, что и значит — ангельская, ведь «ангел» по-английски — «анджел». Хозяйством в доме занимается жена Тони — Мардж, она чуть выше Тони и раза в два тяжелее его. Меня всегда удивляло, какими толстыми могут быть отдельные американцы, — в большинстве своем они худые. Мардж из числа толстых американок, но все равно обаятельна своим добрым нравом, улыбкой, смехом, симпатичными ямочками на щеках красивого лица.

Дом, в котором живут Гау, стоит на склоне холма, так что часть первого этажа, где помещается комната для игр детей и их спальни, наполовину как бы врыта в землю, в склон. Ну а главной частью второго этажа является большая гостиная-кухня — комната, в центре которой стоит открытый со всех сторон очаг камина, а выше его, на каменных столбах — широкий раструб вытяжной трубы. По одну сторону от камина пространство комнаты заполнено большой кухонной плитой и всеми другими атрибутами кухни. По другую сторону стоит большой диван, обеденный стол, скамьи, горшки с цветами. Через стеклянную стену этой комнаты виден склон долины, далекие, в дымке, мягкие холмы — горы Нью-Гемпшира. Здесь же, на этом этаже, — спальня хозяев и комната для гостей, где разместился я.

Через пару дней мне стало ясно, почему Мардж такая толстая. Она так любит готовить и делает это так хорошо, что просто удивительно, почему Тони худой как щепка…

По вечерам мы ужинаем все вместе. Едим конечно же по-американски, то есть почти все время левая рука у каждого висит как плеть под столом, и ты только иногда достаешь ее, чтобы уже двумя руками ножом и вилкой разрезать мясо, а потом тут же снова безвольно опускаешь ее под стол, как плеть. Я обратил внимание на такой способ еды еще в Мак-Мердо. Оказалось, что даже в американских книгах правил хорошего тона именно такой способ поведения за столом признан национальным, американским, а постоянное использование двух рук и, соответственно, ножа и вилки — это уже чужое, европейское.

Конечно, приехав на несколько месяцев, я не могу, да и не хочу жить в гостях даже у Тони. Мне надо снять комнату или квартиру. Но пока дело затягивается, потому что мои друзья хотят сделать так, чтобы я мог арендовать или купить здесь за казенный счет машину. А для этого надо найти дешевую квартиру и надо, чтобы эта квартира была расположена не близко от работы (чтобы было основание для использования машины).

План дня у меня обычно такой. Встаю в шесть утра вместе со всей семьей Гау. Все в Америке встают рано. Завтрак, приготовление бутербродов для ланча, поездка на работу занимают час с лишним. В семь тридцать все уже на работе. Несмотря на то что официальное начало работы в восемь ноль-ноль, половина стоянки машин уже занята. Это значит — половина сотрудников уже на работе. Каждый, проходя через вестибюль, расписывается в одной для всех книге, ставит время прихода. Вечером, уходя, он в другой книге отметит время ухода и снова распишется. Обед у нас занимает официально один час, но время не фиксированное: с 12 до 2 часов. В этих пределах каждый выбирает сам желательную ему продолжительность ланча и записывает его в книгу учета. Наша группа выбрала для себя начало ланча в полдень, а продолжительность — в полтора часа. Но мы — Тони Гау и я и еще несколько наших друзей — не обедаем. Вместо этого ровно в полдень мы выбегаем на улицу, садимся в одну из машин членов нашего кружка и мчимся к спортивному комплексу Дартмутского колледжа. Бегом в раздевалку, переодеваемся в спортивные шорты и кеды и — на беговую дорожку закрытого стадиона, помещение которого — огромный, надутый воздухом свод из прорезиненной материи — в двух шагах. Примерно полчаса мы бегаем, потом снова в темпе — в сауну. Десять минут парная, потом — короткий душ, переодевание, опять бегом к машине — и мы снова на работе. Вся операция укладывается в полтора часа.

Обедаем мы уже на своих рабочих местах. У всех есть или кипятильник, или электрочайник. Растворимые пакетики чая или кофе лежат у каждого в столе, а сам ланч — большой, многослойный бутерброд — каждый привозит с собой из дома в пакете из светло-коричневой бумаги. Такой ланч имеет даже свое название — «браун-багланч», что значит «ланч из коричневого пакета», — настолько он обычен в Америке.

Мы не боимся того, что едим в рабочее время. Ведь по порядкам КРРЕЛ даже в кафетерий можно пойти уже в десять утра, когда он открывался для утреннего кофе, и сидеть там хоть до трех дня, когда он закрывался. Начальство считает, что, даже если ты ешь, беседуя с другом, но остаешься при этом на работе, твои мозги все равно заняты делом и ты можешь в любой момент ответить на телефонный звонок, а это одна из важнейших составляющих работы.

Каждый в КРРЕЛ должен отработать в среднем за неделю не менее восьми часов в день, однако волен делать это в часы, которые ему более удобны. Есть только несколько фиксированных часов, когда ты должен быть обязательно на работе, если ты не взял свободный день в счет отпуска или болезни. Эти часы — с восьми утра до полудня (четыре часа) и с двух до четырех после обеда. Итого — шесть часов из восьми, в которые ты должен быть на работе обязательно.

Как ты будешь дорабатывать оставшиеся два часа — твое дело. Ты можешь прийти на работу в шесть утра и уехать домой в шестнадцать ноль-ноль. Тогда в книге прихода твоя подпись будет одной из первых. Вряд ли она будет первой, потому что обязательно найдется кто-то, кто приехал еще раньше, отрабатывая время за те дни недели, в которые он пробыл на работе только обязательные шесть часов.

Надо сказать, что большая часть работников КРРЕЛ уезжают домой между четырьмя и пятью, так как приезжают на работу между шестью и семью утра. Я всегда удивлялся, как они находят в себе силы делать это ежедневно. Ведь большинство сотрудников КРРЕЛ живет в своих домах с большими приусадебными участками среди лесов и холмов в получасе-часе езды от КРРЕЛ, и у многих, как у сельских жителей, есть еще и различная живность: куры, индейки, свиньи, а у некоторых — даже коровы, лошади, молодые бычки или телята, которых они откармливают, сдавая потом на мясо.

А не может ли при такой системе случиться так, что кто-то будет приезжать на работу утром, уезжать, а потом возвращаться снова лишь вечером, чтобы расписаться еще раз в «уходе». Ведь КРРЕЛ состоит из нескольких зданий, и поэтому весь день все вводят или выходят из главного здания, где лежит книга прихода или ухода.

Воспользоваться этим невозможно, потому что все помещения КРРЕЛ, включая и рабочее дворы и переходы, охвачены специальной системой радиофикации, которая обычно существует на кораблях. Это система громкоговорителей, которые никогда не отключаются и соединены с единым пунктом, откуда через эти динамики передаются распоряжения и объявления, которые слышат все во всех корпусах и вообще на территории. Оператором этой системы была веселая и общительная женщина средних лет с яркой цыганской наружностью — Барбара. Ее официальная должность называется «оператор телефонов КРРЕЛ», и она действительно отвечает на все телефонные звонки со стороны, соединяет звонящих с «добавочными» сотрудников или сотрудников между собой. Но если тот, кому ты звонил, не отвечал по своему телефону, можно попросить Барбару разыскать его, узнать его новый телефон или попросить его позвонить по твоему номеру. И немедленно затем на весь институт гремел голос Барбары: «Доктор Игор Зотиков, доктор Игор Зотиков, вас просит позвонить доктор Антони Гау, просит позвонить доктор Гау, его телефон…»

Услышав такое объявление, я знал, что, где бы я ни находился, я должен бросить все, даже прервать пить кофе в кафетерии, и бежать к первому же телефону, которые здесь были не только в кабинетах, но висели на стенках коридоров, и звонить. Набрать позицию «Опер», что значит оператор, которой нет в советских телефонах, зато есть во всех американских, и сразу успокоить Барбару, сказав, что ты все слышал и собираешься позвонить Тони сам или просишь Барбару соединить тебя с ним. Если ты этого не сделаешь, то Барбара не успокоится и будет звать тебя по спикеру снова и снова, переполошив все учреждение, и все решат, что ты ушел с работы в рабочее время, не предупредив своего начальника и Барбару, а значит, «прогулял». Поэтому такие отлучки, даже неожиданные уходы обязательно должны хотя бы доводиться до сведения Барбары, а в книгах учета посещения ты должен расписаться в графе «Уход», когда покидаешь институт хотя бы на час, и в графе «Приход», когда возвращаешься. В этом случае старательные девочки-табельщицы завтра же внесут эти данные в компьютер, и время твоей отлучки будет вычтено из твоего отпуска или из тех двух или трех недель в год «медицинского отсутствия», то есть дней, которые ты можешь проболеть или сделать вид, что болел, не беря справок от врача или больничного листа, которого, кстати, здесь и не существует. Если твоя болезнь длится дольше и ты «съел» все дни своего «медицинского отсутствия», то ты можешь болеть за счет своего отпуска. Ну, а уж если и его не хватает — ты уже будешь болеть за свой счет, но рискуешь оказаться уволенным.

Конечно, такая система поиска тех, кто находится на своем месте, ограничена только тем временем, которое считалось обязательным для присутствия — с восьми до двенадцати и с четырнадцати до шестнадцати. В остальное время на все вопросы о поиске отсутствующего на месте Барбара неумолимо отвечает: «У нас сейчас время ланча. По-видимому, он обедает». Или: «У нас закончилось время работы. По-видимому, он ушел домой».

Кроме возможностей работать в лабораториях и пользоваться библиотекой КРРЕЛ хозяева предоставили мне кабинет с большим письменным столом и полками для бумаг. Правда, в этом кабинете я сижу не один, а с соседом Питером — молодым, широкоплечим парнем со светлыми пушистыми волосами и светлыми глазами на широком, чистом лице. Он совсем непохож на итальянца. Ему двадцать один год, он окончил что-то вроде нашего техникума по очистке вод и сантехнике и работает по разработке методов очистки сточных вод и созданию рациональных систем канализации и хранения нечистот в условиях климата Арктики и Антарктики. Питер уже ездил как сотрудник КРРЕЛ на Аляску и, как многие молодые люди по обе стороны океана, мечтает побывать, поработать в Антарктиде.

С первого же дня моего пребывания в одном с ним кабинете меня удивляло, как много людей звонит ему по вопросам канализации и вообще сантехники даже без связи ее с экзотическими климатами полярных областей. Я спросил его об этом. И Питер ответил, что он почти с детства занимается сантехникой, сам умеет починить или сменить любой унитаз и любит это дело.

— Способность хорошо делать любое дело руками у меня наследственная, — смеется он, — от деда.

Оказалось, что дед Питера, первый из американцев в его семье, приехавший в эту страну без гроша, в конце концов разбогател, занимаясь самыми разными ремонтными работами и изобретениями. Несколько лет назад он помог Питеру и его брату начать собственное дело: ремонт и установку сантехники и проведение канализации в домах Хановера. Поэтому Питер приезжает каждый день на работу к шести на грузовике, набитом унитазами, ваннами, всякого рода трубами и кранами. Ровно в четыре он уже бежит на автостоянку, чтобы мчаться к своим клиентам.

— Я зарабатываю этим бизнесом во много-много раз больше, чем получаю здесь.

— Тогда зачем же ты работаешь в КРРЕЛ?

— О, Игор, во-первых, работать в институте, заниматься наукой — это престижно. Потом, это дает возможность путешествовать. Я уже был в Гренландии, на Аляске, скоро поеду в Антарктиду. И это не скучные туристические поездки, это живая жизнь. А потом, разные интересные люди встречаются, с которыми я бы никогда не встретился, устанавливая только унитазы. Вот ведь с живым советским русским работаю в одной комнате. А всех денег в Америке все равно не заработаешь.

Удивительно, что ведь примерно так же ответил мистер Триппи — клерк «Пан-Америкэн» из Лос-Анджелеса, скупающий и продающий дома.

Работа моя здесь, пока не привезли из Антарктиды мой лед, заключается в ознакомлении с тем, что сделано сотрудниками КРРЕЛ в той области, какой я занимаюсь. Кроме того, я хочу написать статью о методике нашего бурения через ледник Росса. Я собираюсь также воспользоваться гостеприимством хозяев и поездить немного по Америке, посетив институты, занимающиеся Антарктидой. И конечно же я хотел бы начать изучать свои керны льда, как только они прибудут в Америку.


30 января, вторник. Постепенно акклиматизируюсь. В 7.40 — на работе. Снегопад с мокрым снегом. Утром пришел Ассмус. Познакомил с библиотекой, структурой института. Познакомил с новым полковником — командиром и директором КРРЕЛ, но контакта пока не получилось.

Написал письма домой и друзьям, запечатал в официальные конверты КРРЕЛ и хотел отослать, но отсоветовали. Конверты, раз они со служебными штемпелями, откроют — и письма в СССР могут не дойти. Ведь в официальных конвертах можно посылать только служебные письма. С утра в библиотеке. В полдень, как всегда, уехал бегать на стадион, потом сауна, легкий обед и снова на работу.

Разговаривал с Тони Гау о том, как быть с деньгами на поездку в Буффало, куда привезут керны льда. Но я боюсь, что керны придут в университет в Буффало только в конце апреля. Сейчас уже ясно, что они где-то застряли. Поэтому: первое — надо написать в Москву о продлении срока командировки еще на два месяца; второе — надо обратиться в госдепартамент с просьбой продлить пребывание еще на месяц; третье — надо позвонить Лангвею в Буффало.


31 января, среда. Начальство КРРЕЛ приняло наконец решение: «для правительства США выгодней», если я сниму квартиру не в очень дорогом районе в центре Хановера и рядом с институтом, а в маленьком и небогатом городке Лебанон километрах в пяти от работы, а на сэкономленные от квартиры деньги мне КРРЕЛ арендует автомобиль, на котором буду ездить на работу. Чувствую в этом решении заботу моих друзей. Сегодня утром переехал в новую квартиру в городке Лебанон. Хозяйку, кассиршу местного универмага, зовут миссис Биссоу. Или просто — Лин. Квартира в небольшом двухэтажном частном доме, маленькая, но с отдельным входом прямо на кухню, которая является одновременно и столовой, а на втором этаже — спальня, туалет, ванная. Плата раз в неделю, вперед.

Из окна на кухне и через стеклянную дверь на улицу открывается прекрасный вид на далекие, покрытые лесом невысокие горы.

Сейчас жду Тони Гау, он меня пригласил опять ужинать, хотя есть не хочется. Несмотря на то что квартира уже сдавалась с обстановкой, Тони и его жена Мардж привезли для меня еще две машины всяких вещей из своего дома: подушки, одеяла, простыни, ковры из овечьих шкур, завалили холодильник продуктами. Такая забота трогает до слез.


1 февраля, четверг. Возникла проблема с шоферскими правами, чтобы водить ту машину, которую хочет арендовать для меня КРРЕЛ. Необходимо получить права водителя штата Нью-Гемпшир. Вчера к концу дня мистер Ролл сообщил, что я могу сдавать на шоферские права штата Нью-Гемпшир, если стану официальным резидентом штата, то есть заплачу налог за полгода проживания в штате.

Для этого надо заехать в мэрию городка и сообщить, что ты снимаешь квартиру в этом городке сроком на полгода. Это как раз тот срок, на который я приехал сюда, если считать, что Москва разрешит задержаться здесь еще на два месяца, а госдепартамент продлит визу на пребывание в США.


2 февраля, пятница. С утра переговоры о правах с Роллом. Боб Ролл позвонил в мэрию городка Лебанон, договорился о чем-то, потом вызвал казенную машину, и меня отвезли туда. Через пять минут я стал официальным жителем, или, как тут говорят, «резидентом» города Лебанон, то есть заплатил налог городу как его житель. Для этого надо было заполнить маленькую анкетку. После этого уже как резидент я подал прошение о получении водительских прав в этом городке и заплатил налог на права — 12 долларов. Ролл позвонил своему приятелю, начальнику полиции городка, и вроде через неделю я буду сдавать экзамены по правилам и вождению автомобиля. Надо учить правила уличного движения. Они называются здесь «Законы дорог».

Весь день читал эти «Законы дорог». Инструкция, приложенная к ним, рекомендует изучать их, отвечая на вопросы, расположенные в конце книги. Это что-то вроде домашних упражнений для заочников. Около ста вопросов.

Оказалось, что американские правила уличного движения различны в каждом штате. И если ты переезжаешь из одного штата в другой на срок более двух месяцев, ты должен пересдавать правила уже по «Законам дорог» нового штата. Правда, отличия в правилах для разных штатов небольшие. Не сильно отличаются «Законы дорог» и от советских правил уличного движения. Например, в нашем штате можно поворачивать направо не только на зеленый, как в СССР, но и на красный сигнал светофора. По «Законам дорог», услышав сигнал сирены санитарной или полицейской машины, каждый водитель вне зависимости от стороны, в которую он едет, должен взять предельно вправо и остановиться, а не продолжать движение, пропуская машину с этим сигналом, как по нашим правилам.

Особо защищают «Законы дорог» детей. Например, все автобусы для перевоза детей должны снабжаться со всех четырех сторон лампочками, которые должны непрерывно мигать, пока автобус стоит, сажая или высаживая детей. И пока автобус этот стоит и мигает, мимо него нельзя проезжать даже медленно ни в том, ни в обратном направлении. Все остальные машины должны стоять.

Большое внимание в «Законе дорог» уделено пользованию светом. Подфарники могут быть включены весь день и обязательно должны включаться за полчаса до заката солнца и выключаться не раньше, чем через полчаса после восхода. «Какое хорошее правило», — думал я, вспоминая наши шоссе, на которых водители, особенно водители огромных грузовиков, считают за честь ехать, не зажигая огней, как можно дольше, когда уже давно село солнце и почти ничего не видно. И формально их нельзя ни в чем упрекнуть. Ведь по нашим правилам огни зажигаются, когда водитель сам ре шит, что они нужны, а решает это каждый по-своему.

Нет в американских правилах и пункта о том, каким должен быть внешний вид автомобиля. Отсутствие этого пункта, как мне сказали, очень важно, так как позволяет проходить технический осмотр с дефектами кузова и окраски, которые не мешают безопасности вождения, а из-за этого «в строю» остаются, ездят по дорогам сотни тысяч машин, которые при более жестком режиме требовали бы ремонта или вообще не годились бы для эксплуатации. Благодаря этому страна экономит огромные средства. Зато сам технический осмотр проводится не раз в год, как у нас, а два раза, для каждой машины в разное время. Именно для каждой машины, потому что осмотр по «Законам дорог» проводится в день рождения хозяина автомобиля и в день через шесть месяцев после дня его рождения.

Есть в «Законах дорог» и другие, неизвестные в СССР вещи. Например, живя, хоть и немного еще, в Америке, я с удивлением обратил внимание, что дороги Америки размечены не только белыми, как у нас, но и ярко-желтыми полосами, назначения которых я не знал. Из «Законов дорог» мне стало известно, что эти линии обозначают для каждого водителя левую границу части дороги, по которой он может ехать. Значит, если желтая линия проведена посередине дороги, каждый из водителей может ехать по своей, правой части дороги, а желтую полосу слева пересекать лишь при обгонах. Если желтая полоса у края дороги слева, у обочины, — это значит, что ты едешь по улице с односторонним движением и едешь в правильную, разрешенную сторону. Если желтая линия справа от водителя — это значит, что улица — с односторонним движением, но ты едешь неправильно, против движения, скорей поворачивай обратно.

Удивительна идея, которая красной нитью проходит через весь текст «Законов дорог», — это необходимость уступать. Уступи — и, может быть, ты спасешь чью-то жизнь, не исключено, что и свою. Уступи, потому что, если ты полезешь на рожон, полоснешь, например, своим дальним светом в глаза тому, кто ослепил тебя… Ты ведь никому ничего не докажешь, только, может быть, сделаешь на секунды слепым обидчика, и, может быть, он, сбившись с курса, разобьется сам, а может, уже нечаянно, врежется и в тебя… А в конце книжки «Законы дорог» приведен тронувший меня своей наивностью рассказ о молодом юноше, который так мечтал о своей машине, а когда получил ее от родителей, то в первый же день из-за лихачества задавил насмерть маленькую девочку соседей. Юноша рыдает, рвет на себе волосы: он мог бы уступить, ехать не так быстро и подарить той девчушке жизнь. Но не сделал это. А теперь уже поздно, он лишил жизни человека, сделал навсегда несчастным себя и еще, по крайней мере, четырех человек, родителей своих и ее.

Устал смертельно и весь взвинчен, немного болит сердце…

Последнее время газеты и радио сообщают о том, что Китай собирается напасть на Вьетнам, чтобы «проучить» его, и что, если это произойдет, возможно, СССР придется вмешаться. Ночь, плохо спал. То ли нервы сдали, то ли действительно уже нет сил слышать все эти радостные крики о том, что между Китаем и СССР вот-вот начнется война, и утешения: «Ничего, Игор, мы умеем уважать и принимать даже врагов».


3 февраля, воскресенье. Пока оделся, побрился не спеша, поджарил цыпленка, приготовил обед, позавтракал — уже полдень. Идти никуда не хочется. Из дома ничего нет. Живу, как в прострации. Если бы не газеты, в которых приведены выдержки из китайский газет, ругающих СССР, могло бы показаться, что нашей страны не существует. Каждый день пишу письма домой, но ответа нет. Вчера тоже встал поздно, гулял по улицам, магазинам. Все еще удивляют объявления: «У нас продаются револьверы». И настоящие вороненые кольты лежат под стеклом.

Заезжал Андрей Ассмус, говорит, что опять одна из дверей обмена с СССР официально закрылась. Это было соглашение об использовании сточных вод в условиях холодного климата. Наши, как всегда, подолгу не отвечали на американские письма. Но если раньше народ тут старался поддерживать контакты и ждать еще и еще, то сейчас делается вывод — программа не оправдывает тех материальных сил и средств, которые затрачиваются на ее поддержание. Вывод — ее надо закрыть…


4 февраля, понедельник. Со второй половины дня начал активно готовиться к экзаменам на права: ездил на казенной машине КРРЕЛ и учил правила. Сидел до ночи, а потом не мог заснуть почти до утра, волновался. Ведь экзамен, правда с моего согласия, назначен на завтра.


5 февраля, вторник. В 8 утра выехали на казенной, то есть военной, легковой машине в штаб местной национальной гвардии. Экзамен будет там. К 8.45 начали подъезжать члены приемной комиссии. Два молодых офицера и седой начальник — типичные офицеры-регулировщики, так похожие друг на друга во всех странах. Из машины они достали три ящика вроде телевизоров: один — для проверки зрения. Потом дали листок с двадцатью вопросами, к каждому уже есть пять ответов. Правильный ответ надо отметить крестиком. Четыре неправильных ответа — неудовлетворительно. У меня было два неправильных ответа, и еще на один я вообще забыл ответить, итак — три неправильных. Экзамен сдан. Практическая езда — обычная, как в Москве. А дальше необычно — дали какую-то бумажку:

— Распишись.

Расписался. Потом открыли второй ящик, он оказался фотоаппаратом:

— Сними шапку, садись.

Сел. Навели на меня объектив, щелк — и все. Пока я надел свою куртку, мне с помощью третьего ящика сделали и уже вручали залитые в пластик «Права водителя штата Нью-Гемпшир» с цветной фотографией и образцом моей подписи.

Интересно, что думали эти полицейские, принимая экзамен от первого в их жизни советского русского, который приехал на зеленой машине, покрытой надписями «Армия США». Но что бы они ни думали, они не задали ни одного лишнего вопроса. Как будто так у них каждый день.

Получил письмо из дома и от Энн, жены моего антарктического друга, летчика Роба Гейла, первые письма от знакомых и родных с момента отъезда из СССР, то есть за три месяца.

После обеда была лекция двух сотрудников КРРЕЛ об их поездке по Китаю. Общий дух — доброжелательное удивление: «Они такие же люди». Чувствуется у всех нетерпеливое желание исследовать Китай, начать с ним торговлю, научные контакты и т. д.

Ассмус показывал письмо, написанное им и подписанное его начальством, письмо в Совет Министров СССР. Письмо, отправленное как телеграмма через спутник, было все о том же: об элементах советско-американского сотрудничества в разных областях, связанных с транспортом и строительством в холодных районах. Одна из областей, предлагаемых американцами, — совместные исследования на базе их нового лабораторного комплекса КРРЕЛ.


11 февраля, понедельник. Утром меня и остальных, подъезжающих на работу, встретили, несмотря на ужасный мороз, два студента, подпрыгивающих у огромного плаката: «США и СССР — прекратите ядерные испытания!»

В вестибюле — все начальство: полковник, начальник охраны. Нервный смех и шуточки. Мальчики-студенты вежливо раздали каждому из нас по прокламации. Часов в десять у подъезда появилась полицейская машина…

В обед уехал с Ассмусом на его машине в гараж компании по сдаче в аренду автомобилей. КРРЕЛ оплатил мне первый месяц аренды маленького автомобильчика фирмы «Шевроле» под названием «шеветти».

Когда вернулись, каждый уже на своем автомобиле, пикетчиков не было. И не у кого спросить, чем кончилось пикетирование. Все обсуждают, как мистер Гес, офицер безопасности, собирал в вестибюле две автоматические винтовки «М-17» и потом ушел куда-то с одним из Джи-Ай, то есть солдатом, который работает в КРРЕЛ на подсобных и ремонтных работах.


13 февраля, среда. С утра до обеда работал плохо. Ждал телефонного звонка из Москвы. В 12.30 взволнованный голос Барбары, которая переживала, пожалуй, больше, чем я, загремел на все помещения по громкой связи:

— Игор, держи линию — Россия на проводе!

И сразу же после этого зазвонил телефон, и русский, московский голос спросил:

— Это Зотиков?

— Да, да! — кричу я.

И сразу после этого такой близкий голос:

— Папа, здравствуй, это я!

Какой молодец мой сын!


15 февраля, пятница. После работы завез Андрея Ассмуса домой уже на своей машине. Его машину взяла дочка. И вдруг он спрашивает, ел ли я жареных цыплят по-кентуккски.

— Нет, не ел…

— Тогда поехали.

Кентукки жареные, или кентакки-фрайд, — это типично американская еда. Лет десять назад один военный, полковник Слендерс, ушел в отставку. Он любил готовить, делать ему было нечего, а он любил жареную курицу, приготовленную с какими-то пряностями местных южных лесов, и он решил ее продавать.

Построил рационализированный до предела, круглый островерхий балаганчик и начал торговать у дороги кусками курицы, как будто обжаренной в масле. Дело так пошло, что вскоре на всех дорогах Америки уже стояли круглые остроконечные балаганчики, окрашенные красным и белым. Мы тоже нашли такой балаганчик с фигуркой толстенького полковника Слендерса вместо флюгера на крыше. В середине — кухня и касса, по периферии столики, фирменные бумажные тарелочки, кока-кола, которая очень идет к цыплятам.


16 февраля, суббота. Китай напал на Вьетнам. Радио сообщает об этом с почти нескрываемой радостью.

После обеда ездил в Хановер. Ходил по книжным магазинам, в клуб знаменитого Дартмутского колледжа «Гопкинс центр», читал удивительные объявления на стенах: «Ищу попутчика до Бостона, плачу бензин и питание…», «Ищу попутчика во Флориду…», «Давайте вместе снимем квартиру…», «Продаю…» Все продается: дома, машины, лыжи, пластинки…

Так много собак на улицах. Гуляют, как в деревне. Одна сегодня даже пришла в клуб, и весь вечер я видел ее гуляющей то на первом, то на втором этаже. Потом я ее выпустил на улицу — она ушла. Так же, как и у нас, — официальные городские власти — против собак. Закон говорит: водить только на поводке, но это тот закон, который все нарушают.


17 февраля, воскресенье. Сейчас 11 часов. Пишу письмо домой, но вынужден прерваться, нервы на пределе. Каждый час по радио передают о том, что китайские войска ведут бои с вьетнамскими, что Вьетнам не сможет сопротивляться Китаю больше нескольких дней. Радио все время намекает, что у Москвы с Вьетнамом договор о консультациях и посильной помощи при нападении третьей стороны. Так и сквозит нетерпеливое: «Ну! Ну! Воюйте же, русские, что же вы ждете, иначе будет поздно!»

Удивительно, сейчас, когда идет война Китая с Вьетнамом, большинство американцев, которых я знаю, хотят только одного — войны России с Китаем. По-моему, только русские, включая русских эмигрантов, не хотят этого.

Сейчас 17.00. Успокоился. Все понять, все простить. За что на них обижаться, у них своя жизнь.

Сейчас собираюсь с Лин Биссоу, хозяйкой квартиры, посмотреть, где она играет в свои «шары». Игру, которой она занимается по вечерам два раза в неделю. Она большая мастерица на все руки, настоящая хозяйка семьи. Все денежные дела идут только через нее. Хотел взять ее девочек с собой посмотреть, как мама играет, — не получилось. Их отец как раз сегодня запретил им гулять целую неделю.

— Что случилось, Элл, за что такое сильное наказание, — спрашиваю.

— О, Игор, они проспали церковь сегодня утром…


18 февраля, понедельник. Встал в 9.30. Спал в каком-то забытьи. Побаливает сердце. Решил не пойти на работу. Позавтракал. Пытаюсь понять, что творится. С одной стороны — вежливые люди, помощь со всех сторон. С другой — глухое непонимание. Ведь война же.

Поехал покупать продукты и развеяться.

Второе после «Кентакки-фрайд», что можно увидеть везде в Америке, — это «Мак-Доналде». Так сначала назывались (по имени создателя) бутерброды: половинка круглой (размером с калорийную) булочки, слой сыра, помазанный душистым майонезом, дальше слой опять булочки, потом пара листочков салата, слой негорькой горчицы и тонкая, плоская котлетка по размеру булочки. А все накрыто второй половинкой булочки. И весь этот тройной бутерброд подают подогретым в специальной пластмассовой коробочке. Бутерброд называется «Биг Мак» (стоит 99 центов), с этого начал Мак-Доналд, и сейчас по всей стране — у дорог, торговых центров, везде в Америке стоят специальные, одинаково построенные домики, в которых продают изделия Мак-Доналдс. Где бы вы ни были, вкус и качество «Биг Мака» абсолютно одинаковы, как бутылки кока-колы.

После покупок, на которые ушел почти весь день — не потому, что очередь, а потому, что глаза разбегались, — я решил зайти в «Мак-Доналдс». Съел «Биг Мак», выпил большой бумажный стакан кока-колы (все вместе — 1 доллар 45 центов) и здесь же, за столиком, пишу.

Все в помещении максимально механизировано и, несмотря на стандарт, выглядит очень привлекательно и весело. Много детского визга, смеха, как в кафе около Московского зоопарка. Дети почему-то обожают «Мак-Доналдс». У них — свой вкус.

Домики «Мак-Доналдс», стилизованные под «таверны у дороги», квадратные, кирпичные, с огромными, до пола, окнами. Помещение зала перегорожено невысокими кирпичными перегородками, примерно по пояс, а выше на них стоят деревянные, мореные, декоративные как бы загородочки, колонночки колониального стиля, стулья яркие, красные, спинки белоснежные, музыка — веселая, народная, негромкая, на стенах — яркие картины, кругом цветы (искусственные, но яркие). Девушки и юноши, работающие здесь — им всем лет по 18–20, — обслуживают весело. Собственно, дел немного: бутерброды уже сделаны на фабриках и лежат в больших ящиках с ячейками. Ребята все подносят с улицы эти ящики и кладут их друг на друга, и тогда нижние ящики уходят куда-то под пол. Там, по-видимому, они попадают в нагреватель и через некоторое время вылезают с другой стороны уже тепленькие, душистые, их укладывают в коробочки — и все. А у стойки четыре девушки, у каждой своя касса, выписывают в книжечку (по целой странице на каждый заказ) и отдают его дальше через стенку в заднюю часть, в кухню. А потом получают деньги, дают сдачу, сами наливают коку, сок или кофе. За это время через стенку уже подают твою горячую коробочку. Дальше — дело техники.

Не забыть — трудно было приучиться не запирать машину, даже тогда, когда в ней лежат покупки. Но здесь никто не запирает, запирать — считается плохим тоном.

Уже темнеет. Сижу у большого окна, дорога и торговый центр в десяти шагах. Там бесшумно, медленно и спокойно катит Америка. Еще дальше — черные на фоне лилового заката горы.

Какие «старинные» абажуры у этого «Мак-Доналда»…

Да, не забыть: номерные знаки у всех штатов имеют свой цвет. В середине, как и у нас, — крупный номер, ниже мелкими буквами — название штата. Сверху номера каждый штат имеет надпись, утвержденную штатом. Обычно это что-то рекламирующее, привлекающее в штат. Помню, в Вашингтоне часто встречались машины с надписью: «Вирджиния — для любовников». Штат Вирджиния был рядом.

На моей машине — она принадлежит штату Вермонт — написано: «Голубые горы». На номере штата Нью-Гемпшир, который гордится тем, что из него во время гражданской войны Севера с Югом вышли «северяне», янки, в отличие от жителей южных штатов, которых здесь называют «ребеллс» — «мятежники», написан девиз янки гражданской войны: «Жить свободным или умереть».

Еще пару лет назад этот лозунг был выгравирован и на всех удостоверениях водителей штата Нью-Гемпшир. Но именно тогда полиция арестовала за превышение скорости какого-то гражданина. Назовем его Эн. Как всегда, велели предъявить права. Верхняя часть прав, где был лозунг «Жить свободным или умереть», оказалась заклеенной, замазанной.

«Почему права не в порядке, я отбираю их, а вы должны получить новые и заплатить штраф за порчу прав», — сказал полицейский.

«Нет, не буду, — отвечал Эн, — я не могу принять этот лозунг, я пацифист и не хочу умирать, даже если бы пришлось поступиться свободой…»

Полицейский вытаращил глаза. Дело пошло на принцип. Полиция отобрала права. Эн подал в суд. Суд обязал полицию выдать новые права, а Эн — взять и хранить их, какие есть, с лозунгом.

«Нет», — сказал Эн и снова стер лозунг. Тогда его по решению суда посадили в тюрьму за подчистку официальных документов, дети его подверглись гонению в школе. Но Эн был не робкого десятка. Он обжаловал решение суда штата в федеральный суд страны. Долго тянулось дело. И наконец федеральный суд решил: «Да, надпись выходит за рамки нейтральной, нельзя заставлять свободного человека принять такой лозунг, так как это противоречит конституции». Поэтому сейчас на моих правах написано просто «Нью-Гемпшир».


Передали сообщение о том, что Вьетнам объявил о «выдающейся победе: убито 3,5 тысячи китайцев, уничтожены сотни танков». А ведь перед этим всем казалось, что китайцы разобьют Вьетнам в один день. Поэтому сейчас дикторы обескураженно объясняют: «Конечно, вьетнамцам верить нельзя, ведь китайцы должны быть сильнее…»

Да, пресса меня разочаровала. И так же, как всегда, грипп из Европы здесь называется «русский грипп», а война Китая против Вьетнама пошла под названием — «вьетнамская агрессия» (а не «китайское наказание Вьетнама», как было еще вчера). Уже полночь. Надо спать. Письмо домой так и не дописано.


19 февраля, вторник. Сейчас десять часов вечера, если верить часам на огромном камине. Я сижу в библиотеке Дартмут Колледжа. Библиотека, казалось бы, не очень большая, три этажа. Огромные залы, огромные дубовые столы. Раздевалки нет, все сваливают свою одежду и сумки куда попало.

Один из залов библиотеки всегда открыт до трех ночи, а одна из комнат — ночь напролет. В каждом из залов на первых двух этажах кроме столов и стульев стоят еще и большие кожаные диваны. На одном из них лежала, сняв сапоги, девица и, подложив под голову куртку, что-то читала. Как ни странно — очень тихо. Все учатся, но учатся и пользуются библиотекой как-то не так, как мы. Пока еще не знаю, «как надо», но чувствую, что я еще здесь «чужой».

Сижу на третьем этаже. Это серия очень высоких, длинных и темных залов. По центру их стоят несколько невысоких, круглых, как бы журнальных столиков, а вокруг них по четыре-пять огромных старинных мягких кресел. Около каждого кресла большой торшер. Вдоль стен — полки, наполовину заполненные книгами. Полки еще стоят и как бы поперек, разделяя пространство у стен на отсеки. Внутри каждого отсека, лицом к стене, в сторону от людей, от прохода, стоят тоже одинокие кресла и торшеры.

В одном из таких зальцев находятся и встроенные магнитофоны — вставляй кассету, надевай наушники и слушай.


Газетные заголовки на сегодня: «Русские мобилизуют свои войска на границе с Китаем». Поймал «Голос Америки» на русском языке. Там вроде даже жалеют, что произошло нападение Китая на Вьетнам, и вроде бы вся Америка об этом переживает.

Уехал с работы рано, заехал на почту купить марок и отправить старшему сыну телеграмму. У него день рождения. Оказалось, что почта не знает, как и откуда отправлять телеграммы. Все очень заинтересовались. Наконец по телефонной книге нашли мне какое-то место, откуда можно послать телеграмму «даже за границу». Судя по номеру, это место в другом городе. Сами американцы отправляют телеграммы только по телефону.

Вечером снова пошел в библиотеку сдавать два журнала, которые задержал на пять дней. Думал, будут ругать. Никто не сказал ни слова. Просто:

— За задержку с вас полдоллара, сэр. Спасибо, сэр.

По тону понял — держи сколько хочешь, только ты за это заплатишь.


20 февраля, среда. Сейчас вечер. С утра ничего не делал. Приходил в себя от потрясения. А все началось с того, что в 8.00 зашли трое в мой кабинет, где я сидел один. Не знаю точно, кто они, но видимся в КРРЕЛ часто, здороваемся, улыбаемся.

— Игор, плохие новости — пока в газетах нет, но нам сообщили: русские войска перешли границу Китая. Теперь события будут развиваться стремительно. Может, тебе соединиться со своим посольством, спросить, что делать? Ты можешь остаться здесь работать, если хочешь, или поехать срочно в Вашингтон, обсудить там все со своими. Скажи, и мы сейчас все сделаем. Потому что то, что произошло, — это уже большая война. Никто не будет к ней безучастен…

И тут я сорвался:

— Мне не нужно говорить с посольством о том, что я сделаю. Я видел, как ваши газеты науськивали нас на Китай. Но я был уверен, что этого не произойдет. У нас нет дураков. Поэтому я прощал вас. А теперь, если это все же произошло, я хочу одного: купите мне билет на первый самолет в Европу, а оттуда я найду способ долететь до дома. Мое место сейчас там!

Правда, часа через два мне позвонили и сказали, что сведения эти ошибочные…

Успокоился я уже дома, когда пришла в гости посмотреть мои картины дочь Андрея Владимировича — Ирина, та, которая химик. Она, оказывается, уже не в Нью-Йорке, работает где-то недалеко отсюда. Вся издерганная. Вдруг вот бросила все и приехала сюда.

— Хочу пожить дома, отдохнуть, снять напряжение…

Глаза блестят, волосы струятся по плечам, фигурка точеная, талия как тростинка. Кажется, такая красивая американка должна быть счастливой. Но…

— Только не знаю, где жить буду. Жить здесь трудно, моя сестра меня не выносит и не может жить со мной в одной комнате…

Отвез ее домой. Оказалось, что она приезжала в КРРЕЛ, советовалась с Ненси, нашим библиотекарем и руководительницей группы борьбы за права женщин, о том, как лучше бороться за женские права у себя на работе. Ненси дала ей какую-то машинку, по которой можно определить, не превышает ли шум в рабочем помещении допустимые нормы. По-видимому, у Ирины на работе шумно.

После обеда вдруг пришел муж одной нашей сотрудницы, которая решила вести бесплатные занятия по английскому языку для иностранцев. Приглашает меня на занятия. Рассказывает о том, что это за кружок. В нем занимаются приезжие из разных стран. Учат не только язык, но и законы, обычаи страны, по воскресеньям устраиваются выезды за город.

— Вам не будет там скучно. И это бесплатно… Моя жена и я — преподаем там как добровольцы.

Удивительные все-таки люди и все такие разные.


24 февраля, суббота. Вечером решил поехать позаниматься, а перед этим посмотреть телевизор. Позвонил Ассмусам. Дома оказалась одна Ирина:

— Приезжайте, папа и мама скоро приедут…

Я поехал. Ирина уплетает какую-то еду из железной миски, смотрит телевизор.

— Хотите есть?..

— Нет, у меня свой завтрак.

Достал бутерброд, апельсин. Ира заварила чай. Пришли Андрей и Софья Павловна.

Последние известия все те же. Идут тяжелые бои во Вьетнаме. В газете «Нью-Йорк Таймс» крупный заголовок: «Русские скоро нападут на Китай», а в самой статье написано, что один эксперт — имя не названо — думает, что нападут, другой — имя названо — не видит каких-либо признаков подготовки к нападению… А два дня назад — крупными буквами: «Русские мобилизуют армии на границе с Китаем…» Ну, хватит об этом.

После ужина Ирина начала рассказывать, как она с приятелем путешествовала по Европе: Центральная Европа, Югославия, Испания, Марокко. Но самое яркое воспоминание: «Обокрали меня, осталась без копейки».

В США она тоже путешествовала. Проехала три тысячи миль на велосипеде. Я рассказал, как мы в СССР тоже любим путешествовать с рюкзаками и палатками. Удивляется. В Америке это труднее. Земли везде частные. Когда она путешествовала на велосипеде — приходилось прятаться по ночам и ночевать в частных владениях в спальном мешке на траве. Официально — надо ночевать в мотелях или в отведенных для ночлега местах за деньги.

— А сейчас я не знаю, чего хочу… Покоя… Мне ничего не интересно… Я, по-моему, уже отжила.

Когда Ирина ушла смотреть телевизор, пришла вторая дочь, Аля, которая всегда ужинает отдельно, после нее — Софья Павловна.

В гости к Энн и Ребекке



Библиотека КРРЕЛ. Роб и Энн переезжают в штат Мэн. Ненси-Нина и городок Ричмонд. Дорога к Атлантическому океану. Встреча с семьей Смоков. Полуостров Энн. Новые пионеры Америки. Удивительная школа Ребекки. Знакомство с Робертом Фростом. Сбор съедобных ракушек. Поездка на собрание «Общества друзей». «Я ненавижу всех мужчин». Университет штата Мэн. Беседа с доктором Томасом Пропавшие ключи и благополучное возвращение.


Незаметно наступил март. Каждый рабочий день до этого я проводил в основном в библиотеке КРРЕЛ или в своем кабинете, изучал те книги и отчеты, которые представляли для меня наибольший интерес. Ведь ледяной керн мой хоть и приближался от берегов Антарктиды к Америке, но слишком медленно. Сейчас ледокол, который его вез, стоял где-то в доках Гонолулу.

Центром библиотеки КРРЕЛ являлся средних размеров, но очень высокий зал, в котором стояло два десятка покрытых зеленым сукном столов, за которыми почти никто не сидел. Где-то сбоку находился еще и стол библиотекаря, за которым тоже редко кто сидел. Однако дверь в библиотеку была всегда открыта и в фигуральном и в буквальном смысле. Во всяком случае, я знал, что, если задержусь в лаборатории допоздна, а в одиннадцать вечера мне нужно будет посмотреть какой-нибудь журнал или отчет, можно смело идти на второй этаж — в библиотеку. Странное чувство возникало у меня поздним вечером, когда в КРРЕЛ уже никого не оставалось, а я шел по гулким, пустынным коридорам и лестницам, подходил к двери библиотеки и всегда с волнением открывал ее. Впереди было темно, чувствовалось большое пространство. Рука привычно касалась стены у двери. Щелк, щелк, щелк — поворачивал я один за другим язычки выключателей, и в зале вспыхивали один за другим плафоны и люстры. В этом зале мое одиночество чувствовалось еще сильнее, и я боролся с ним тем, что заливал библиотеку светом.

Вся жизнь библиотеки шла в книгохранилище — обширном пространстве, окружающем читальный зал с трех сторон и представляющем два этажа идущих рядами металлических полок от пола до потолка. Второй этаж книгохранилища выходил в читальный зал в виде стилизованной под старину сплошной ограды балкона, обрамлявшего со всех сторон читальный зал. Там, на одном из этажей, между полками размещалась комната, где находились большую часть времени библиотекарь с помощницами, работавшие над каталогами… Среди рядов и рядов полок книгохранилища и шла основная жизнь библиотеки. На первых ступеньках переносных лестниц-стремянок работали читатели: листали свои книжки, делали выписки или рылись на полках в поисках нужного материала. Литературу, размещенную в библиотеке, можно было разделить на две основные группы: книги и журналы на многих языках мира, приобретенные этим учреждением, переводы на английский, сделанные в самом КРРЕЛ, и труды самой лаборатории.

С книгами и журналами по своей специальности я был знаком и до поездки сюда, поэтому большую часть времени проводил среди этих полок, рылся в трудах лаборатории. Их здесь было много сотен томов: теоретические разработки по разным проблемам, связанным с холодными районами на Земле, и описания и результаты экспериментов и наблюдений, и технические решения многих вопросов. Каждый технический или научный отчет института был отмечен на полке специальной карточкой с названием и шифром. Как правило, каждый такой отчет находился здесь в пяти-шести экземплярах, а надпись при входе в книгохранилище говорила о том, что каждый посетитель может взять себе без разрешения один экземпляр. Я часто пользовался этим правом, хотя сначала и со смущением. Вообще для меня одной из трудностей жизни в США было привыкание к тому, что «все можно». Даже гражданину из СССР можно здесь — в полувоенном, а официально: вообще военном учреждении — пользоваться той же свободой передвижения, как гражданину США. Это, по-видимому, результат предельно четко соблюдаемого в США принципа «презумпции невиновности», согласно которому — пока не доказано, что ты виновен, ты невиновен. В обычной жизни этот принцип действует так: что не запрещено, то разрешено, в отличие от нашего: все, что не разрешено, то запрещено.

Итак, я читал или знакомился с трудами института и брал себе по одному экземпляру. Но кроме того, много времени проводил я и около копировальных машин, тех ксероксов, которые в большом количестве были когда-то куплены и у нас в СССР, но потом поставлены в специальных помещениях. Чтобы сделать копию какой-либо статьи в СССР, надо написать заявку, подписать ее у заведующего отделом, потом получить на этой заявке визу ученого секретаря института и начальника известного всем «первого» (почему первого?) отдела и только потом можно отдать «материал» на размножение сотруднику, который постоянно и специально этим занимается по поручению дирекции института. Кроме этого сотрудника, никто в институте не имеет права снять печать с комнаты, где стоит ксерокс, и тем более воспользоваться аппаратом. А в библиотеке КРРЕЛ и во всех других библиотеках и читальных залах США, да, пожалуй, и всего мира, ксероксом может пользоваться каждый (иногда за плату). Но, во всяком случае, никто не попросит вас показать то, что вы собираетесь копировать. Конечно, я не мог не воспользоваться такой возможностью и часто делал себе выкопировки из многих книг, которые почему-либо были недоступны мне в СССР.

Много времени я также уделял переписке с моими научными коллегами в США, обсуждению с ними различных вопросов, представляющих взаимный интерес. Вот в результате такой переписки — мы обсуждали вопрос о том, что случится с ледниковом покровом Антарктиды в западной ее части, где расположен шельфовый ледник Росса, в ближайшие сто — двести лет, — я получил вдруг приглашение посетить соседний с нами университет в северном штате Мэн. Два сотрудника — специалисты по этим вопросам — гляциологи Терри Хьюз и Боб Томас сообщали мне, что лучше всего приехать в их университет, находящийся в городе со странным названием Ороно, в первой половине марта. В это время я смогу познакомиться и с их студентами, что будет интересно мне, и прочитать пару лекций, что будет интересно им.

Я показал это письмо Ассмусу, и он посоветовал мне ехать. «КРРЕЛ рекомендует вам принять это предложение и считать эту поездку командировкой», — закончил он шутливо-официально.

И вот тут я вспомнил, что месяц назад получил письмо от Энн — одной из моих знакомых еще по прошлым посещениям США. Я некоторое время работал в Антарктиде с ее мужем Робом — полярным летчиком, а потом приезжал к ним в гости под Вашингтон. В последнем письме, уже в КРРЕЛ, она вдруг написала, что живет одна, без Роба, на берегу океана, вблизи от городка Пенбрук, что всего в часе езды от столицы штата Мэн города Ороно, и рада была бы увидеть меня, показать свой полуостров в период с 8 до 15 марта. В это время к ней на каникулы приедет дочь, Ребекка, которая меня тоже знает и хотела бы повидать. Но ведь я все равно еду в Ороно, и как раз в это время. Конечно, надо постараться посетить это место.

Последний раз я видел Энн вместе с мужем два года назад, когда, пролетая через Вашингтон, задержался там на два дня по дороге в Пойнт Мак Гю и Антарктиду. В то время Роб и Энн, приютившие меня в своем доме, находившемся в часе езды от Вашингтона, поделились со мной своими планами: Роб, который был уже в отставке, и Энн бросают места своей работы, продают дом и уезжают куда-нибудь в дикий угол Америки, покупают на вырученные деньги кусок земли — земля дешева в еще диких местах, — строят там бревенчатую «кабину», выкорчевывают участок для огорода, прорубают тропу через лес для «джипа»-вездехода до ближайшей дороги и начинают новую жизнь. Как пионеры Америки. Многие немолодые, но не бедные люди в Америке делают сейчас то же самое. Ведь есть даже лозунг: «Если ты патриот Америки, если ты хочешь видеть ее прекрасной — самоограничься. Все, что можешь сделать сам, а не покупать со стороны, — делай сам». Уменьшив таким образом потребление, можно прийти и к уменьшению разрушительного влияния человеческой деятельности на окружающую среду.

Уже в Москве, через год с небольшим после той встречи под Вашингтоном, я узнал из писем, что Роб и Энн выполнили все, что планировали, даже с превышением: купили довольно большой участок леса в штате Мэн, и не просто участок — маленький полуостров на побережье Атлантического океана, действительно выкорчевали, выжгли в лесу поляну, на которой начали выращивать кукурузу, картошку, овощи. Они писали восторженные письма о том, какое удивительное чувство они испытывают, когда имеют счастье изо дня в день видеть, как из земли появляются, растут, набирают силы плоды твоего труда. Они писали о том, какие необычные, простые, не тронутые всеми «революциями» последних лет люди живут в маленьком городке-деревне, который расположен недалеко от места, где на дорогу выходит тропа от их хижины. Писали о том, что по пятницам и субботам эти люди собираются где-нибудь в большом сарае, школе или церкви и весь вечер танцуют народные танцы простой Америки под названием «сквер-данс». «Ах, Игор, ты должен видеть эти танцы…»

Потом наша переписка прервалась. И вот теперь на мое письмо откликнулась лишь Энн, сообщив, что не живет с Робом и где он сейчас — не знает, но рада была бы со мной повидаться. И это всего в двух часах езды от Ороно.

Ближайшая суббота, когда в доме Энн будет гостить ее дочь Ребекка, приходилась на 10 марта. Значит, если я выеду из Лебанона в пятницу после обеда, то еще засветло могу приехать к дому Энн и Ребекки, погостить там субботу и воскресенье, а в понедельник 12-го, встав рано-рано, уже быть к девяти утра в университете штата Мэн. Я написал об этом и Бобу с Терри, план был одобрен, и я начал готовиться. Дело в том, что я мог позволить себе эту поездку за казенный счет. Можно было выбирать вид транспорта. Но поезд отпал сразу — пассажирских поездов здесь так мало, что я должен был бы ехать туда целые сутки с несколькими пересадками. То же получалось и с самолетом: надо было лететь сначала на маленьком самолетике в Бостон, а потом тоже на маленьком, — в городок Бангор, а уже оттуда на такси — в Ороно. И кроме того, северо-восточный угол США в начале марта — не лучшее место для полетов на маленьких самолетиках из-за погоды. Автобус тоже отпал: на автобусе надо было сначала ехать в Бостон, да и стоимость его была велика. Дешевле всего и быстрее — на своей машине.

Когда стало ясно, что путь мой в Ороно целесообразно проделать на своей машине, начальство сообщило мне, что не возражает, если я в свободное от работы время заеду к друзьям, что расход на бензин и масло во время этой поездки институт берет на себя. Кроме того, мой добрый гений — бухгалтер Ненси — сказала мне, что я не утряс еще один вопрос. Оказалось, что за мою машину КРРЕЛ платит аренду на месячной основе, то есть как бы заново перезаключает договор каждый месяц, хотя всем ясно, что я буду пользоваться машиной несколько месяцев подряд. В течение каждого месяца я по договору мог наездить не больше определенного количества миль. Если бы я превысил этот, как они говорили, «майледж», то я должен был бы платить за каждую лишнюю милю пробега внушительные деньги. А судя по карте, свой майледж во время этой поездки я наверняка превысил бы.

— Попробуйте, сэр, позвоните или съездите в офис, где вам дали машину, и договоритесь, чтобы мили, которые вы проехали, фиксировались бы не ежемесячно, а по истечении всего вашего многомесячного срока аренды. Ведь будут же месяцы, когда вы будете много путешествовать по стране на самолетах, ваша машина будет стоять и средний майледж будет небольшой.

Ненси дала телефон девчушки из фирмы «Шевроле», которая отвечает за аренду машин. Ее тоже зовут Ненси. Звоню, называю себя… И вдруг…

— Здравствуйте, дяденька… — на чистом южнорусском языке.

Вот это да!

— Здравствуйте, — говорю. — Откуда у вас такой язык?

— А я не Ненси, а Нина, русская из Ричмонда, который в штате Мэн. У нас там все русские. Приехал лет пятьдесят назад один, потом другой, а теперь там православная церковь и все русские.

— Да-а! — тяну я, пытаясь сообразить, что к чему, а она уже тараторит по-южному:

— Я, дядя, давно даже сама хотела вам позвонить, посмотреть на вас, встретиться…

— Ну, что ж, чудесно, мне тоже надо вас увидеть по поводу машины.

Договорились на полпятого.

— Только не опаздывайте, — шепчет она в трубку, — а то я работаю еще и в другом месте, мне надо уходить. Только я никому здесь об этом не говорю.

— Ну что вы, не выдам, — смеюсь я.

Когда приехал, ее не было на месте, наконец пришла. Красавица писаная: волосы ржаные, густые, до пояса, падают на плечи золотыми струями, брови вразлет, красивая кожа чуть со смуглинкой, смеющиеся, смотрящие прямо глаза. С такой хохлушкой не поспоришь.

У нее здесь в Хановере в знаменитом Дартмутском колледже учится муж, кончает в этом году по специальности «бизнес и статистика», а она «гонит деньгу».

— Когда муж кончит и начнет работать — пойду учиться и я… Хочу учить русский язык, а то забывается. И в Россию съезжу, посмотрю сама… У бабушки есть кто-то в Донецке…

Конечно же милая Ненси-Нина пошла мне навстречу и нашла способ все быстро устроить.

— Только не говорите никому, я сама все сделаю, как земляку, для вас, дядя… — тараторила она с гордостью по-русски, оглядываясь на подружку и механика, которые с восхищением следили за ней, говорящей свободно на языке такой далекой страны. На прощание она дала мне карту штатов Нью-Гемпшир и Мэн с городком Ричмондом. Судя по размеру кружка, в нем тысяч 5 жителей. Ричмонд она обвела кружком, а на полях написала адрес.

— Там живут мои бабушка и мама с папой… Я им позвоню, хата бабушки по-над горой, совсем рядом с дорогой, по которой вам ехать. Они будут так рады…

И когда я уже уходил, снова заговорила о своем, по-видимому, самом важном:

— Я хочу не забывать русский, хочу, чтобы мои дети говорили по-русски. Когда умирал мой дед, он говорил, что нет ничего прекраснее России. Когда-нибудь я приеду туда, как американка конечно, и хочу выучиться русскому у хороших профессоров, не только у своих генов. Хочу говорить «г» по-московски. Ведь только мои родители, и то еще детьми, жили в России до того, как их угнали в Германию, а потом они уже покатились как перекати-поле…

Ну а дальше события понеслись с огромной скоростью. Я написал Энн письмо, где сообщал, что могу приехать к ним в пятницу вечером девятого марта и провести субботу и воскресенье. Очень быстро получил ответ, где Энн сообщала, что Ребекка будет в восторге от встречи и конечно же приедет в установленное время. Сейчас она учится в частной школе-интернате. «Приезжай, посмотришь, как живут новые пионеры Америки».

К письму был приложен подробный план и даже указано высокое дерево с почтовым ящиком в трех милях от маленькой таверны на перекрестке дорог. «Против этого дерева, — писала Энн, — стоит дом моих друзей Смоков. Оставишь у них машину, вернешься к дереву. От него в глубь леса идет Дорога. Твоя машина не пройдет по ней, а моя со всеми ведущими осями проходит. Иди по дороге, через полмили, на полянке у конца ее, увидишь мою машину. Двери ее открыты. Там будет лежать карманный фонарик, он будет нужен тебе, если приедешь ночью, и карта. Впрочем, она тебе может и не понадобиться. Иди по единственной пешеходной тропе и через две мили, на самом мысу полуострова, увидишь мой дом. Вся эта земля моя, и на ней больше никто не живет».

«Ничего себе инструкция», — подумал я.


Дневниковые записи.


9 марта, пятница. Вчера весь день вел машину по дороге из Хановера, штат Мэн. Подъехал к столице штата только к шести вечера. Пейзаж резко изменился — каменистая холмистая равнина, какие-то озера с островами, справа нет-нет да и блеснет вода заливов Атлантики. Городки и отдельные домики все реже и беднее, дорога все уже. Мелколесье, какие-то ели, еще что-то незнакомое, а в общем — картина, похожая на наш Валдай, кругом — валуны. А местное радио в машине передает какую-то прекрасную музыку: женский голос поет о счастье… Вот и перекресток с таверной. А темнота уже полная. Пришлось спросить, где живут Смоки. Оказалось — рядом. Через несколько минут уже говорил с миссис Смок. Ее сын — парень лет семнадцати — шмыгая большими незашнурованными ботинками, накинул куртку и пошел заводить грузовик.

— Машину оставьте здесь, там, где живет Энн, вам не проехать даже на ее вездеходном «сабару». Куда вы столько вещей набрали? От места, куда я вас довезу, еще пешком идти и идти…

Парень выгнал грузовик на шоссе, а затем с размаху завернул в сторону от дороги, в чащобу, на такую узкую просеку, что ветки хлестали по стеклам с обеих сторон.

— Эта земля принадлежит Энн, поэтому никто, кроме нее, здесь не ездит, — кричит он весело.

Внезапно впереди показалась маленькая, изящная «сабару», стоящая прямо на дороге. Выгрузили мой чемоданчик, этюдник. В чемодане лежали три гвоздики — купил час назад. Я вынул фонарь из «сабару».

— Как же ты обратно поедешь? — спросил я парня.

— Буду пятиться, — смеется он. — Правда, темно. Если не получится — брошу машину, завтра днем доеду.

Обледенелая тропа была очень скользкой, но зато светили полная луна да и фонарик Энн. Дорога кидалась то вправо, то влево. Когда уже думал, что заблудился, — блеснул впереди огонек, показался бревенчатый дом, запахло дымом, выскочила на крыльцо и залаяла огромная колли. В широких, по-американски сделанных из мелких стекол окнах появилась Энн, замахала руками взрослая девушка. Ребекка?

Потом был ужин из рыбы, которую поймала сама Энн, с картошкой, которую вырастила тоже сама Энн. Я достал гвоздики, бутылочку шампанского, ведь у меня сегодня день рождения! Энн принесла маленький торт, его испекла миссис Смок для первого русского, которого она увидела в жизни. Вставили в него свечу, открыли бутылку.

Гасить свет, чтобы было видно свечу, не понадобилось. Огромная комната освещалась лишь керосиновой лампой и отблесками пламени из стоящей посередине комнаты чугунной печи.

Спать мне постелили на втором этаже. Дело в том, что здесь, как и во многих американских загородных домах, главная комната не имела потолка, ее потолком была крыша. Зато у прихожей, расположенной под той же крышей, потолок был, он-то и образовал как бы пол второго этажа, с которого, как с балкона, было видно, что делается в главной комнате.

Ребекке нездоровится, — по-видимому, перетрудилась или простыла, делая клетки для кроликов.

— Почитай мне что-нибудь, мама, — просит она, как маленькая.

— Хорошо, — говорит Энн и берет какую-то зачитанную книжку.

— Игор, иди сюда, я буду читать нашего любимого поэта, Роберта Фроста. Ты читал Фроста, Игор?

— Нет, первый раз слышу… — покраснел, наверное, я.

Энн начала читать. Это были первые американские стихи, которые мне читали. И понял я мало. Но по выражению их лиц я догадывался, что каждое слово поэта их волновало. Ну а потом, почувствовав, что я мало понял, Энн начала пересказывать мне их содержание.

— Мое любимое стихотворение — «Непройденная дорога», — сказала она под конец разговора.

Когда Энн спустилась спать в основную комнату — она спала на лавке у буржуйки, я взял свечу, книгу и долго вчитывался в это стихотворение. Потом перевел, и вот что у меня получилось:

Две дороги расходились в желтом лесу.

И как жаль, я не мог идти по обеим.

Не в силах раздвоиться, долго стоял я

И смотрел вдоль одной туда,

Где она исчезала за поворотом;

А потом пошел по другой, такой же,

А может, она была чем-то лучше,

Может, трава ее больше ждала,

Хотя, если об этом, — смяв траву обеих,

Я сделал бы их почти одинаковыми.

Да, обе тем утром одинаковы были

В листах без черных знаков шагов.

О-о, я шел по одной все два дня!

Хотя, зная теченье вещей,

Сомневался, что смогу вернуться назад.

Но я буду говорить всегда и везде,

Пусть столетья и годы пройдут:

Две дороги расходились в лесу, и я —

Выбрал ту, где меньше ходили, казалось,

И это лишь и было их различьем.

10 марта, суббота. Встал, как всегда, в шесть тридцать и с утра был уже на улице. Хозяйки еще спали. Вокруг пасмурно, но прекрасно. В тумане видны очертания красных скалистых берегов. С ревом, похожим на шум горных рек, вливались в залив из невидимого отсюда океана струи прилива. Снега почти нет, кругом рыжая прошлогодняя трава и похожие на большие ели кипарисообразные деревья.

Дом стоит на самом мысу. Вокруг, с трех сторон, вода, резкое кряканье уток. Рядом вертится колли. Зовут ее Ачико, что по-японски значит «морской лев». Так назвал ее Роб.

Весь день я делал мужскую работу. Оказалось, что большой подвал под домом залила вода.

— Не можешь ли ты, Игор, как-нибудь откачать эту воду?

Я так хотел не подкачать, что нашел где-то длинную резиновую трубу и ухитрился сделать сифон. Можно было спустить один конец шланга под обрыв. На это ушло полдня, включая купание в ледяной воде подвала, но хозяйки остались довольны. Вода, на мое удивление, стала уходить.

— Игор, а не сделаешь ли ты домик для овцы, а то она скоро окотится?

Сделал я и похожее на двускатную палатку треугольное сооружение, которое всем очень понравилось.

На обед мы ели борщ по рецепту, который я им когда-то оставил, и хлеб с чесноком. А за окнами стало еще красивее. Наступал полный отлив, со всех сторон блестели покрытые водорослями и серым песком отмели, в образовавшихся озерцах плавали дикие утки.

И тут за обедом я рассказал Энн и Ребекке о своем переводе стихотворения. Помолчали.

— Понимаешь, Игор, в первом, простом, поверхностном толковании — это стихотворение о том, что автор, поставленный перед необходимостью выбрать дорогу, выбирает нехоженую, нестандартную, необычную дорогу. Но более глубокий смысл его в том, что нет в жизни, как правило, объективных критериев, чтобы сказать, по которой из дорог надо идти, когда дороги раздваиваются. И, не имея критериев для выбора, человек поставлен перед необходимостью принимать импульсивные, почти интуитивные решения, какую же из дорог выбрать. И вывод стихотворения уже совсем другой: человек должен выбирать направления своей жизни по едва уловимым намекам, но потом жизнь заставляет его принимать на себя всю ответственность за эти решения. Все стихотворения у Фроста такие же — простые сверху и сложные внутри. За это его и любят, Игор.

Мы опять помолчали, и Энн вдруг рассказала о том, что, когда они остались без Роба, им пришлось, чтобы не закладывать землю, зарабатывать себе на пропитание, собирая и продавая знаменитых кламов — морских съедобных ракушек, которые по вкусовым качествам и стоимости не уступают устрицам. Оказывается, во время отлива их тут каждый сборщик собирает по нескольку бушелей, а бушель — это корзина, равная по объему двухведерной кастрюле. Энн и Ребекка за один отлив собирали у себя примерно один бушель и продавали его за восемнадцать — двадцать долларов. Этим и жили.

Слушать дальше я уже не мог.

Выпросив у Энн какие-то старые грязные ботинки, побежал вниз, к полосе отлива, собирать кламов. Энн вооружила меня вилами на короткой ручке с изогнутыми в виде крючьев зубьями и деревянным корытцем с ручкой. Туда надо было класть ракушки. Деревянные боковинки корытца имели много щелей, через которые уходила вода, а кламы оставались.

— Ищи такие места на мокром песке и иле в полосе отлива, где видно много мелких дырочек, в которых пузырится воздух. Вот тут и копай, — напутствовала меня Энн. — Ведь эти пузыри выпускают кламы.

Оказалось, на глубине десяти — пятнадцати сантиметров их полным-полно. Правда, Энн предупредила: мелких не брать, пусть растут. А крупных, увы, было значительно меньше. Ведь здесь проходит много сборщиков. Оказывается, земля Энн заканчивается на границе верхнего уровня прилива. Все, что ниже, открытые в отлив отмели океана, принадлежит всем.

До начала прилива я успел набрать полведра кламов. Когда вернулся, Энн подписывала какие-то важные бумаги. Оказывается, она держательница многих акций и помимо этого три дня в неделю по четыре часа работает в ближайшем городке, ухаживает за престарелым джентльменом.

Я представил, как в любую погоду, рано утром, когда еще темно, она упрямо идет по скользким тропинкам к своей машине и мчится в город ухаживать за немощным стариком. Совсем не бедная, немолодая уже женщина, а как приходится крутиться. И никто вокруг не удивляется — это и есть Америка!


11 марта, воскресенье. Завтра Ребекке надо ехать в школу, а мне — в университет штата Мэн. Встали рано утром — еще темно, затопили печку, чтобы немного согреть комнату и вскипятить чай. Скоро должен прийти в гости к Ребекке ее «бой-френд», то есть друг, Мартин, — они собираются ехать на встречу «Общества друзей». Под «Обществом друзей» в Америке понимается общество квакеров. Оказалось, что Энн — квакер и Ребекка — квакер и что они обратили в свою веру и Мартина, который учится в одной с Ребеккой школе.

Несмотря на частое употребление слова «квакер» в прессе и литературе, мне долгое время был непонятен его смысл, тем более что сами Роб и Энн никогда не употребляли его по отношению к себе. И я тогда посмотрел в словаре Вебстера. Оказалось, что слово «квакер» идет от глагола «ту квак», что значит «трясти, взбудораживать». И квакерами называются члены основанной где-то в середине семнадцатого века англичанином Джорджем Фоксом религиозной секты, которая по замыслу ее создателя должна была «встряхнуть, обновить слово божье». В словаре было написано, что эта секта называет себя «Обществом друзей», а члены ее являются «друзьями», но никак не «квакерами». «Друзья» стремятся к предельной простоте жизни: в одежде, манерах и религиозной службе и являются противниками военной службы, присяг и клятв.

Странная школа у Ребекки. Всего двадцать человек всех возрастов от тринадцати до восемнадцати, половина мальчиков, половина девочек, и все занимаются в одном классе. Они там «ищут себя», то есть, по нашим понятиям, вообще ничего не делают.

— Мы учимся жить, как маленькое, но самостоятельное общество. Учимся общаться друг с другом, терпеть друг друга, жить бок о бок друг с другом. Сами составляем меню на неделю, покупаем продукты на неделю, учимся экономить, и так далее, — рассказывает Ребекка. — Главное направление занятий или разговоров — экология животных, но это по-научному, а вообще — жизнь животных. Ходим в лес, слушаем пение птиц, наблюдаем за их повадками, записываем. Некоторые ребята из других школ над нами смеются: что это за школа, где нет занятий, нет математики, физики, химии, а вместо этого сплошные разговоры и диспуты, например, на тему — курить или не курить марихуану.

Конечно же эта школа особая, частная, и приходят в нее, по-видимому, те, кто не уживается в других школах или кого не принимают в другие школы. Сама Ребекка, оказывается, два года вообще не ходила в школу, а жила здесь в лесу с мамой, поэтому с физикой и с математикой была незнакома. Правда, несмотря на это, она думает поступить в какой-нибудь маленький колледж поблизости (конечно же дорогой, частный) по специальности «Экология моря» ни больше ни меньше и думает (и Энн тоже), что ее туда примут. И я думаю, что, если она туда поступит, она обязательно закончит его, хотя так и не будет знать химии, физики и математики. Но для такого колледжа нужны хорошие деньги. Вероятно, поэтому Энн так экономит.

Правда, у Энн есть братья. Один — миллионер, второй — знаменитый режиссер документальных фильмов. Он сам «делает кино»: купил машинку для монтажа, для озвучивания, сам и пишет, и наговаривает тексты, сам ездит снимать.

Но вот пора ехать на собрание квакеров. Это в тридцати милях на машине плюс две мили до дороги по тропе. Решили ехать на двух машинах: внезапно выяснилось, что Ребекка с Мартином должны оттуда сразу ехать в свою школу. Мы же с Энн вернемся на моей машине.

Долго ехали в тумане по каким-то дорогам, наконец остановились у одинокого дома, стоявшего у дороги. Кругом — мокрые низкорослые деревья — ель, осина; пейзаж Псковской области по дороге к Новгороду.

В доме горят огни, зажжен камин. Сидят четыре человека. Две престарелые пары. Мы присоединяемся на цыпочках к их молчанию: ведь квакеры хотят друг от друга только одного — совместного молчания, которое и является молитвой.

Я люблю сидеть на таких собраниях. Чувствуешь себя как на концерте, только без музыки. Думаешь о чем хочешь, и чувство того, что рядом тоже сидят, думают и слушают себя, — прекрасно.

Сидел и молчаливо просил того, которого, возможно, и нет: «Помоги разобраться, что хорошо и что плохо. Как жить. Как поступать. Столько сложного впереди, так запутано прошедшее. Дай мне силы выполнить свои же решения, прости за все плохое, что получилось не так». Снова и снова крутятся в голове эти три мысли: «Помоги разобраться. Дай силы укрепиться в правде. Прости, что все идет не так…»

Хорошо, когда все молчат и слушают себя и других. Но потом один из сидящих вдруг заговорил и понес такую чепуху, такую пошлятину да с таким самодовольным видом, что чуть было все не испортил. А пока молчал — пела душа!

Потом был как бы легкий ланч вскладчину. Тоже со своим ритуалом, который был мне так хорошо знаком по обедам и ужинам в доме Роба и Энн еще там, под Вашингтоном, до того, как они стали пионерами Америки. Вот семья и гости сели за стол, вот уже кушанья на столе. И вдруг хозяин дома опускает голову и протягивает в обе стороны руки для рукопожатия. И все за столом тоже протягивают руки, беря за руки соседей справа и слева. Все опускают головы, объединяясь в кольце молчаливого рукопожатия. В этот момент каждый думает о своем, но о чем-то хорошем, об общем благе. И ничего, что каждый понимает его по-своему. Все крепче и крепче сжимаются руки, все ниже и ниже в экстазе опускаются головы. Но вот напряжение спадает, все садятся за стол, принимают обычные позы.

Мартин и Ребекка уехали как-то очень быстро, а мы с Энн задержались. Пока доехали до тропы, прошли под дождем со снегом две мили — было уже три часа дня.

Еще часа два по просьбе Энн я делал в погребе из пластмассовых труб слив для кухонной раковины, стоя в ледяной воде по грудь, хотя и в гидрокостюме, который нашелся в доме. Энн помогала внизу, промокли оба. Наконец работа закончена. В доме нашлось немного водки. Решили выпить по-нашему, по-русски, не разбавляя и залпом…

Глаза Энн загорелись.

— Ты знаешь, — неожиданно сказала она, — я ведь убийца. Сидела в тюрьме за убийство, пока суд не оправдал меня!..

Сначала я думал, что Энн смеется или разыгрывает меня, а потом, по дрожи в ее голосе, понял — это правда.

После развода с мужем она жила с детьми в маленьком городке и там влюбилась снова, и ее новый бой-френд, один из финансовых воротил городка, где она жила, напивался так, что избивал ее, требовал чего-то невозможного. И вот однажды, когда этот пьяница пришел к ней в гости и на кухне пытался ударить ее — Энн в это время резала ростбиф, — она, загнанная в угол, ткнула его ножом.

— Он был такой тоненький, этот ножик, — рассказывала она дрожа, — и вошел в него так мягко… Он схватился за рукоятку, выдернул ножик, сделав пару шагов, упал. Крови не было. Казалось, человек этот просто уснул и храпел в пьяном сне… Я бросилась к телефону — попросила приехать моего личного врача. Тот отказался. Позвонила в «скорую помощь». За это время он начал синеть и перестал хрипеть. Я поняла, что случилось, и позвонила брату. Конечно же меня забрали в тюрьму. А ведь ранка была такая крохотная… Но кровь пошла в легкие, и он захлебнулся.

А потом газеты этого маленького городка вопили: «Разведенная актриса убила одного из отцов города!..» И когда Ребекка и ее брат пришли в школу, дети кричали: «Твоя мама — убийца! Твоя мама — убийца!» Хорошо, что перед этим я дважды вызывала полицию, чтобы она спасла меня от этого человека, но он был слишком популярен в городе, поэтому полицейские только уговаривали его: «Брось, Джон, садись в машину, уезжай…» Он уезжал и приезжал снова, той же ночью, и опять полиция уговаривала его. Хорошо, что они записывали все эти ночные вызовы. Это помогло в суде. А суд был громкий. Меня пытались запутать: «Почему у вас в руках был нож?» — «Я резала ростбиф». — «Где был ростбиф?» — «Убрала его в холодильник». — «У вас хватило черствости убрать его в холодильник! Офицер, вы видели ростбиф в холодильнике?» — «Нет, не видел». А ведь он был там. Через три месяца суд присяжных оправдал меня. Но был момент, когда даже хорошие адвокаты отказывались: «Мы не любим браться за безнадежные дела», — говорили они.

А потом появился Роб, и казалось, все будет хорошо, но опять… он стал меня ревновать, заставлял делать невозможное…

Вот такой получился у нас вечерок. И хотя потом Энн читала мне своего любимого Фроста — настроение было тяжелое.

Перед сном каждый из нас работал молча при своей лампе. Я готовил доклад для университета в Ороно, Энн подписывала какие-то бумаги, писала письмо Мартину.

— Игор, Мартин просил написать ему письмо сегодня же вечером. Он беспокоится, в порядке ли у меня дела. Я пишу ему, что все в порядке.

Оказывается, Мартин, хотя ему всего двадцать лет, предостерегал Энн в машине.

«Говорил со мной, как отец с дочерью. Бойся русского — был главный мотив».

Ну а теперь — спать, спать. Ведь рано утром, задолго до рассвета, я должен ехать в университет штата Мэн.


13 марта, вторник. Встал в четыре утра и, стараясь не будить Энн, оставил ей записку благодарности и в темноте вышел на тропу. В девять утра был уже в университете. Переоделся, побрился, умылся и позавтракал я еще в дороге, на одной из станций отдыха — при бензоколонке, которые через каждые тридцать — сорок миль стоят на интерстейт.

Весь понедельник и сегодняшнее утро работал. Прочитал лекцию, обсуждал гляциологию различных ледников, планы на будущее, свои и хозяев. Сегодня до обеда занимался тем же. После ланча пригласили на собрание преподавателей и профессоров геологического факультета, но посидел там немного, сбежал. Вместо собрания до конца рабочего дня бродил по «кемпусу» — так называются здесь территории университетов. Где-то пели, на ротаторе размножали объявления студенты-активисты. В коридоре вдруг залаяла собака — никто не удивляется, не гонит ее, только глядят. Большинство собак здесь очень добрые. Очень многие в Америке водят собак не на поводках, а на веревке. Своего рода «рваные джинсы» применительно к собачьим поводкам. На стене куча объявлений религиозных и женских организаций: странные, наивные…

Сейчас полночь. Ночую у профессора-гляциолога. Он — англичанин, но работает в США несколько лет. Его жена полячка. Но отец и мать ее живут в Лондоне, они уехали из Польши во время последней войны — отец ее был летчиком в польских ВВС. Она рассказывает о том, что ходит во многие клубы, потому что это единственный способ иметь здесь друзей. Американцы очень открыты и дружественны, но настоящих друзей ни у кого почти нет. Если можно так выразиться — слой дружбы очень тонок. Сейчас настоящая серьезная проблема Америки — что делать с людьми, которые формально окончили среднюю школу, но вообще не умеют ни читать, ни писать. Ведь последние пятнадцать лет в школах не ставились отметки, да и основные предметы — язык, математика, физика, химия — заменялись по желанию ученика более простыми в усвоении, а значит, приятными при изучении: социологией, историей, этикой, экологией… Считалось, что учеба должна вестись без напряжения. А в результате — в университеты и колледжи поступают неграмотные люди.

Мой друг-профессор вдруг засмеялся:

— Правда, эта девочка, о которой вы нам рассказывали, Ребекка, взамен фактических знаний точных наук научится любить и понимать природу, наблюдать и фиксировать ее изменения, не применяя знания математики и химии. Но такие знания тоже кому-то очень нужны. Поэтому я думаю, что она и без математики найдет, точнее, может найти работу по специальности после окончания своего колледжа. Например, сейчас принято много строгих законов об охране окружающей среды в нашей стране. И по одному из законов любое предложение, любая заявка на начало какой-либо хозяйственной деятельности не может быть утверждена без подробного экологического обоснования. Я думаю, работа такого типа нужна везде и она будет по силам Ребекке.

Я спросил своего друга, как получилось, что школы такого типа имеют право на существование. Разве в Америке нет единых школьных программ? Он даже удивился моему вопросу.

— Конечно, нет. Во времена, когда вы вдруг запустили свой первый спутник, мы впервые вдруг обнаружили, что наши дети не получают достаточного образования в школах по точным дисциплинам, нужным для работы со сложными машинами и приборами, а если и получают, то в среднем значительно меньше, чем ваши дети. В эти времена создатель первых атомных подводных лодок и командующий нашим атомным подводным флотом адмирал Риковер потребовал, чтобы каждый кончающий среднюю школу имел бы обязательный уровень знаний по этим важным предметам и чтобы этот уровень обеспечивался бы программами, обязательными для всех школ страны. Но, Игор, Риковер забыл то, чего не знаешь ты, — мы, американцы, не разрешаем и никогда не разрешим правительству брать в руки воспитание наших детей. Ведь все школы Америки существуют на школьные налоги. Все, что мы заплатили нашему городскому казначею на школы, целиком пойдет на обучение наших детей, и мы считаем, что только мы, через попечительские школьные советы города, имеем право решать, какие предметы и в каком объеме должны учить наши дети в школе. А если дать волю государству, оно будет учить наших детей не тому, чему мы сами хотим, а тому, что ему сейчас кажется более выгодным. И пусть из-за этого наш «средний ребенок» знает меньше математики и физики, чем ваши дети. Зато он знает что-то, чего не знают ваши. А тот, кто хочет учить математику и физику, может учить ее и в средней школе, которая почему-то в Америке называется «высокой школой». Дело в том, что уже класса с четвертого каждый ученик сам выбирает себе те предметы, которые он хочет учить. Положим, для того чтобы закончить какой-то класс, ученик должен набрать сто баллов. За посещение уроков английского языка по полной программе он получит, положим, 20 баллов. Если посещать только половину занятий, получишь половину этих баллов. За полную программу по математике — 15 баллов, физики — 10, химии — 10, истории США — 10, всемирной истории — 10, биологии — 10, социологии — 5 (этот предмет проще и интереснее учить), искусствоведению — 5, живописи — 5, истории музыки — 5, домоводству — 5, сельскому хозяйству — 5 и так далее. В начале каждого полугодия ученик получает большой список предметов — курсов, отмечает в нем, что он хочет изучать, чтобы набрать нужное для перехода в следующий класс число баллов, и сдает в учебную часть школы. В соответствии с собранными заявками и верстаются расписание уроков и списки классов.

Все идет хорошо до самого окончания средней школы. И только когда бывший ученик собирается поступать, например, в государственный университет, то есть университет штата, где плата много меньше, чем в частном университете или колледже, выясняется, что там свои условия и никто не интересуется, сколько часов сельского хозяйства или экологии он прослушал. И молодой человек тратит год, а то и два, чтобы дослушать те курсы, на которые он не обращал внимания в школе. Правда, сейчас, когда у нас в стране уже много лет, с окончания войны во Вьетнаме, нет обязательного призыва на военную службу, такая отсрочка с поступлением в университет даже для мальчика не является катастрофой. Вообще отмену обязательного призыва на военную службу я считаю единственным по-настоящему умным, дальновидным шагом своего правительства за последние годы, несмотря на то что наши высшие военные были почти в истерике от этого шага. Им казалось, что этим подрывается вся оборонная мощь страны. А на самом деле оборонная мощь страны при этом только возросла, потому что возросла экономическая мощь страны. Сейчас мне даже трудно представить Америку, из которой искусственным путем была бы выдернута на четыре года — с семнадцати до двадцати лет — самая, пожалуй, активная и жизнерадостная часть мужского населения. Почему на четыре года? Да потому, что при наличии обязательного призыва окончившие школу молодые люди никуда не торопились, зная, что очень скоро все равно пойдут в армию. Потом эти ребята два года будут служить и еще год, не менее, входить, возвращаться в «нормальную» гражданскую жизнь.

— Но ведь кому-то надо же служить в армии?

— Вот и служат по десять — пятнадцать лет наемные люди, сделавшие работу солдата — я подчеркиваю — солдата, а не офицера — своей профессией. Каждый такой солдат, из-за того что он служит долго, освобождает от службы пять-шесть человек, которые должны были бы быть призваны на два года. И в профессиональном отношении тоже нет сравнения. Вольнонаемный солдат — настоящий профессионал, особенно когда дело касается сложной техники. А доходы и преимущества, которые получает страна от участия в активной деловой жизни молодых мужчин призывного возраста, значительно превосходят расходы на высокооплачиваемых солдат.


15 марта, четверг. С утра в университете получил оттиски нужных мне научных статей, обсудил с сотрудниками детали моего предложения в Национальный научный фонд о новой работе в тыловой части шельфового ледника Росса.

После ланча в доме у Боба Томаса, уже во второй половине дня, двинулся домой, в Лебанон. Но сначала надо было заехать к Энн — взять забытый этюдник и другие вещи. Когда приехал к уже знакомой тропе — было темно. Дождь шел не переставая. Полтора часа я «катился» куда-то в темноте. Промок до последней нитки, измучился. Подошел к дому — темно, собака не залаяла. Никого.

Дом оказался закрыт только на вертушку, просто что-бы показать, что никого нет. Под вертушкой записка: «Игор, входи. Вернусь не рано. Твои вещи в сохранности. Энн». Знала, что вернусь за этюдником. Собака не залаяла потому, что уже признала меня за своего.

Вошел в дом, зажег лампу. В холодном доме озноб усилился. Нашел недопитую водку. Выпил полстакана. Все равно знобит. Решился затопить печь. Разделся, высушил все, снова оделся. Поджарил кусок курицы, который взял с собой. Вот так, сижу в чужом доме, где-то в глухом углу Америки, жду хозяйку. Странное чувство.

Лег спать на своем старом месте, на втором этаже. Почитал перед этим Роберта Фроста, заботливо оставленного на полу у свечи хозяйкой. Энн пришла в два часа ночи, но я уже спал.

Утром встал, как обычно, в шесть тридцать, когда Энн еще спала. Оделся, взял этюдник и осторожно, чтобы не разбудить хозяйку, вышел на улицу. И опять охватила своеобразная, дикая красота этого места. Быстро разложил треножник мольберта и, забыв все, принялся лихорадочно кидать краски на холст, пытаясь поймать мгновение. Не заметил даже, как из трубы дома пошел дымок.

— Игор, завтрак готов, — крикнула хозяйка, появившись на крыльце, никак не выразив свое отношение к тому, что я снова здесь и рисую ее дом. Было уже одиннадцать.

Уехать я смог только к вечеру, дождавшись, когда Энн надо было ехать к престарелому джентльмену. Ведь я таки загнал вчера свою машину подальше от дороги, а Энн, когда вернулась, поставила свою «сабару» на той же просеке и загородила мне выезд. Значит, опять буду ехать сотни и сотни миль в темноте. Ведь завтра в девять утра мы с Тони Гау выступаем по местному радио в программе «Завтрак в Хановер-Инн». Передача эта ведется из ресторана гостиницы один раз в неделю по пятницам и идет сразу в эфир. Мы с Тони должны завтракать и рассказывать о советско-американском содружестве в Антарктиде и нашей совместной работе в КРРЕЛ. Опоздать к этой передаче нельзя, ведь она уже заявлена в программе и ее ждут радиослушатели.


16 марта, пятница. Конечно, успел я к передаче и завтраку в «Хановер-Инн», но приехал домой в Лебанон только в четыре утра. Ужасный случай произошел со мной вчера вечером.

Перед выездом на интерстейт, когда уже темнело, я проезжал мимо ярко освещенного продовольственного магазина и решил остановиться, чтобы купить в дорогу несколько бутылок кока-колы, хлеба и колбасы для бутербродов. Когда вернулся и решил завести мотор — оказалось, что исчезли ключи от машины. Становилось все темнее и холоднее. Уже и магазин закрылся, а ключи не находились. Я ходил между магазином и машиной, смотрел под ноги, снова и снова рылся в карманах. Ключей не было, и добраться в Лебанон к завтрашнему утру было не на чем. Я представил себе, как завтра утром в «Хановер-Инн» будут ждать меня, как они успокаивают время от времени ожидающих меня радиослушателей. А я здесь, в сотнях миль…

Вскоре мое странное поведение было замечено. Подошли какие-то пожилые худые американцы. Ничего не спросив — все было и так ясно, — блестя улыбками, оттеснили меня, вдвоем (их было двое, и у них был карманный фонарик) перерыли все и нашли связку там, где я бы и не думал ее искать. Ключи упали через тонкую щель в передней части приборного щитка в печку для обогрева! Изловчившись, их можно было увидеть через щель. Видеть, но не достать! Но ребята, которым было лет за шестьдесят, сходили домой, принесли инструменты и, чуть не разобрав всю машину по винтику, извлекли злополучные ключи. Правда, это заняло много времени.

— Счастливого пути, сэр, вам далеко ехать?

— Лебанон, Нью-Гемпшир, — ответил я.

Ведь в Америке никто не называет только город, когда говорит о каком-то месте, потому что много есть городов с одинаковыми названиями, но в разных штатах. Поэтому обычно говорят название города и следом, как бы через тире, — название штата. Если сказать лишь название города, американец не поймет, будет ждать продолжения. Поэтому, даже если сказать «Нью-Йорк», американец не поймет, о чем идет речь. Надо сказать: «Нью-Йорк — Нью-Йорк». Тогда будет ясно: Нью-Йорк из штата Нью-Йорк.

В то время когда я говорил эти слова, моя рука чуть было не потянулась за бумажником, чтобы заплатить им за помощь, но я вовремя сдержался. Я уже жил в этой стране достаточно, чтобы знать, когда тебя могут обобрать «под липку», а когда любая помощь, которую тебе окажут, не стоит ничего. И это был тот самый случай. Мне просто помогли как попавшему в беду. Какие же тут деньги!

Я лишь помахал им рукой, поблагодарил от всего сердца. И по тому, как они радостно замахали в ответ, желая удачи в пути, понял, что поступил правильно.

А удача, как оказалось, мне еще была нужна. Сначала мой путь шел по интерстейт, потом часть его проходила по обычному шоссе и уже под самый конец — снова интерстейт. И вот когда я уже ехал по обычному шоссе и в баке оставалось мало бензина — а было уже за полночь, — я вдруг заметил, что все бензоколонки закрыты. С трудом нашел живую душу у какого-то ночного ресторана, спросил, почему закрыты колонки. Мне ответили, что в связи с топливным кризисом все колонки в Америке на обычных дорогах, кроме интерстейт, закрыты с полуночи до утра. «А ведь я до интерстейт не доеду!»

— Попробуйте найти одну колонку здесь, недалеко, — посоветовали мне. — Хозяин ее очень старый человек, живет там же, может, и заправит.

И опять мне повезло. «Старый человек» действительно налил мне бензину. Только, правда, взял дороже. Ну, это тоже Америка!

В стране сахарных кленов



День Святого Патрика. Дикобразы местных лесов. Почему за «поркупайном» нельзя лезть на дерево? Сахарные клены. Как делается кленовый сироп в штате Вермонт. Дом на улице Кленовой. Пегги и подружка. Здесь-то они и стояли. Почему Мегги советовала никого не подвозить. Синг из Тайбея и ее компания…


Недавно опять показалось, что Америка сошла с ума. Праздновался День Святого Патрика, покровителя Ирландии. В Нью-Йорке, Бостоне и других больших городах гуляли ирландцы. То там, то здесь взлетали ракеты. И кругом — эмблемы, флаги, значки с зеленым трилистником клевера — символом Ирландии. Святой Патрик так почитается ирландцами потому, что в пятом веке он ввел в Ирландии христианство и «приказал всем ядовитым змеям удалиться». Самое интересное то, что в самой Ирландии этот праздник стал праздноваться лишь совсем недавно под влиянием американцев ирландского происхождения. В некоторых районах Бостона и Нью-Йорка в этот день пройти нельзя — такая пьянка и гулянье в ирландских кварталах.

В последнее воскресенье был в гостях у Петрова, в штате Вермонт. Его дом окружен дремучими лесами из странных деревьев, похожих издали на осины, но с вечнозеленой листвой кипариса. Эти деревья называются «хемлок» и растут только в Америке. Петров предложил взять ружья и пойти в этот лес поохотиться на «поркупайнов». Оказалось, что так в США называют дикобразов, которые наносят большой ущерб лесам хемлоков… Дикобразы хорошо лазят по деревьям, залезают на верхушки хемлоков и обламывают с них ветви, но не едят их целиком, а съедают только основание ветки. Остальное бросается на землю. И, пожалуй, это-то и бесит больше всего экономных фермеров.

В лесу действительно многие хемлоки оказались с ободранными верхушками. И кучи свежих зеленых веток были набросаны вокруг стволов. И обледенелый грязный весенний снег хранил кое-где следы, оставленные дикобразами. И собака Петрова, дворняжка Тишка, начала лаять, боязливо повизгивая.

— Смотрите внимательно вверх, Игорь Алексеевич. Если поркупайн здесь, он наверняка сидит где-нибудь на развилке ветвей у вершины. Там он чувствует себя почти в безопасности.

— Георгий Константинович, а зачем стрелять поркупайна? — спросил я, чувствуя, как горячей становится кровь. — Я ни разу не видел дикого поркупайна вблизи. Я залезу на дерево и заставлю его слезть на землю или загоню его так высоко на тонкие ветки, что он сам рухнет вниз.

Я вглядывался вверх, пытаясь разглядеть среди кипарисной зелени темную массу дикобраза.

— Что вы, Игорь Алексеевич, в Америке никто, кроме самоубийц, не полезет на дерево за поркупайном. Он подпустит вас к себе очень близко, а потом хлестнет вас своим спрятанным до времени хвостом с иглами. Человек может от неожиданности и боли упасть на землю и сломать себе шею. Но даже если человек удержался на ветках после нападения, он будет весь покрыт ранами от его острых игл. А кончики этих игл настолько хрупки, что ломаются в теле и долго болят и нарывают. Ведь природа сделала так, что каким-то образом кончики их игл аккумулируют всю грязь и заразу, какую только можно собрать в лесу.

После этого рассказа у меня пропало желание лезть за поркупайном на дерево.

Вообще диких животных в Америке на удивление много, и их отношения с двуногим населением страны довольно сложны. Среди американцев одноэтажной Америки, имеющих помимо домика и сада еще и лесные массивы, существует мнение, что диких животных надо не уничтожать, а сохранять. Все это привело к тому, что даже в парки маленьких городков по ночам приходят и грузные поркупайны, и еноты, которых здесь зовут ракунами, и сканки, которых мы зовем скунсами, не говоря уже о белках, которые бегают здесь повсюду. Эти животные, конечно, наносят определенный ущерб садам и огородам жителей, но каким-то образом люди и звери, по крайней мере в Лебаноне и Хановере (штат Нью-Гемпшир), устойчиво соседствуют.


В наши края пришла весна. Всем известны, наверное, удивительные золотые цвета осени по картинам Рокуэлла Кента. Такие цвета дает особая разновидность клена — сахарный клен, которого много в этих местах. И сахарным он называется потому, что когда-то индейцы весной надрезали его стволы, собирали сок этого клена и выпаривали из него патоку. И вот оказалось, что этот способ приготовления сахара не только сохранился, но и превратился как бы в ритуал, праздник. Все сейчас только и говорят о «кленовом сиропе», «мейпл-сируп», как он здесь называется. И некоторые уже с гордостью приносят на работу баночки с этим сиропом. В это время года он почти обязателен за столом во время завтрака у жителей этих мест. Им поливают горячие оладушки, которые хозяйки пекут по утрам, им поливают бутерброды с маслом. Никогда не едят тут так много сладкого, как в это время года.

В субботу и я ездил на «ферму сахарных кленов», то есть в дом к одному знакомому фермеру, у которого есть рощица этих деревьев. Уже за несколько дней до этого все волновались: вдруг испортится погода и клены перестанут «доиться». Ведь, оказывается, они дают сок в условиях, когда дни теплые, а ночи холодные. Если такая погода стоит долго — каждое дерево может давать одно-два ведра сока каждый день в течение месяца.

Но погода не подкачала, и в субботу мы были уже в лесу. Еще по дороге по сторонам мы видели необычное оживление в окрестных лесах. Люди шли в разных направлениях по еще глубокому снегу с ведрами. Над лесом поднимался в воздух дым от костров. А когда приехали на ферму — там тоже оживление: много машин, гостей, радостно бегающих по сугробам детей.

Когда зашли в рощу, увидели, что почти в каждое дерево на высоте около метра от земли вбит мощный стальной уголок-крючок, так что желобок его позволяет соку стекать в специальное ведро с крышкой, повешенное на этом крючке.

Я открыл одну из крышек. В ведро капала обычная по виду прозрачная вода, похожая на наш березовый сок. Сунул как бы нечаянно в ведро палец, облизал — и по вкусу как березовый, может, чуть слаще. В середине рощи, куда вели следы, стояла небольшая бревенчатая избушка с кирпичной трубой, из которой валил дым и летели искры. Перед избушкой стояли в ряд несколько соединенных трубками кипящих чанов, под которыми ярко горели большие поленья. Рядом — большие поленницы заранее приготовленных дров, несколько пустых и полных ведер с соком и масса ладей, как на пикнике. Все старались быть полезными общему делу, подбрасывали дрова, выливали сок из чанов. Но было ясно сразу, что это не стихийная деятельность. Руководил ею фермер — бородатый пожилой мужчина в телогрейке и высоких резиновых сапогах. Оказалось, что в этих чанах выпаривается сок. Система чанов такова, что сок в процессе выпаривания, по мере долива свежего сока в первый чан, переходит частично во второй, потом в третий и так далее, становясь все гуще и гуще. В последнем, восьмом чане сок был уже совсем густой и темный.

Фермер, оказалось, устанавливает скорость долива сока в первый чан, судя по густоте, цвету и вкусу массы в последнем отсеке. Когда он сцеживает оттуда готовую продукцию, чаны начинают работать как система сообщающихся сосудов и сок течет из отделения в отделение. Из двадцати литров сока получается не больше литра знаменитого на всю Америку «вермонтского кленового сиропа». Поэтому даже сейчас, в пору урожая, этот сироп совсем не дешев, и, когда вечером все пришли с фермером в его дом, он угощал всех чаем с блинчиками бесплатно, но продавал только что полученный сироп довольно дорого. А может, и не дорого, судя по тому, как все гости фермера с удовольствием, не торгуясь, брали у него этот сироп по баночке-другой. Кончилось тем, что и я взял.

Моя жизнь здесь в свободное от работы время стала чуть более разнообразной. Недели две назад мне позвонила вдруг Мегги — американский лаборант на шельфовом леднике Росса. В Антарктиде все с удовольствием наблюдали, как она и огромный добродушный механик Боб «уходили гулять за околицу». А потом они вдруг организовали свой «хутор». В стороне от ряда утепленных и отапливаемых джеймсвеев, где спали все мы, они разбили обыкновенную островерхую зеленую палатку без пола, поставили в нее маленькую жестяную печурку, две раскладушки прямо на снег и жили там, хотя при одном взгляде на эту легкую, продуваемую всеми ветрами палатку нам становилось холодно.

И вот сейчас Мегги приехала к своему другу и вдруг узнала от него, что и я здесь. Когда ее Боб уехал куда-то в командировку, она захотела повидать меня.

Решили поехать в ресторан. Мегги заказала телятину, я — жареную рыбу. Выпили по фужеру белого сухого вина. Разговорились. И вдруг оказалось, что Мегги несчастна с Бобом, собственно, не несчастна, но ей ясно, что она не сможет выйти за него замуж. Мегги повидала за свою небольшую жизнь много. Вдвоем с приятельницей, адвокатом из Лондона, она путешествовала по Вьетнаму и Индонезии, жила в глухих деревнях и поняла, что маленькие странные вьетнамцы и малайцы — тоже люди. Они также думают, с кем дружат их дети, как уберечь их от дурного влияния, как научить их жить, как научить профессии. Потом она путешествовала по Европе: Англия, Италия, была в Германии, там у нее появился бой-френд, думает приехать в США летом (он кончает юридический факультет — и они поженятся, возможно, поженятся). А Боб, бедный, здоровый громила Боб не понимает ее, он такой узкий, как все в этом деревенском Вермонте, и ей здесь с ним просто скучно.

Зал ресторана с зимним садом, с огромными, как кусты, растениями, между которыми стоят столики…

— Игор, а в России — все коммунисты? — сыплет она вопросами. — А ты можешь сам бросить работу и переехать в другой город?..


— Никогда и никого не подвози. И не важно, кто стоит на дороге: огромный мужчина или тоненькая девушка. Попутчик сядет к тебе в кабину, а через некоторое время ты почувствуешь, как в твой бок уткнулась железка. Тупое дуло. И ты сделаешь все, что захочет эта девушка, все, что она тебя попросит. В лучшем случае она тебя ограбит. А может быть, и хуже…

Так всегда говорила, учила меня толстая добрая Мардж, жена Тони Гау. Но я не слушал ее и всегда подвозил. По американским понятиям я выходил из дома не рано — в четверть седьмого. Запускал двигатель машины. Пока грелся мотор, я успевал еще раз сбегать домой, взять книги, которые брал с собой на ночь.

Дом Лин Бисоу, в котором я снимал квартиру, стоял на пригорке, и первым делом надо было аккуратно спуститься по крутому съезду на нашу тихую улицу, которая называлась Кленовой. Я проезжал по ней метров двадцать вниз, к центру нашего городка, и останавливался у перекрестка с такой же тихой улочкой под названием Гранатная, чтобы убедиться, что на Гранатной улице нет машин, и для того чтобы вдохнуть аромат свежих донатс.

Представьте себе пончик, но сделанный в виде нашего бублика. Если еще добавить, что все это сварено в душистом сладком сиропе, — это и будет донатс. Нетрудно догадаться, что самые большие любители донатс — дети.

Несмотря на то что не было еще и семи часов, «пункт донатс» — его действительно вернее назвать именно пунктом, а не магазином — был открыт. Представьте себе комнатку обставленную очень аскетически, так, как у нас выглядят пункты, где выдают детское молоко: голые покрашенные краской стены — вот и вся внутренность комнаты. В одной из стен сделан проем в другое помещение — пекарню. Через этот проем со стойкой виден большой кипящий чан, откуда и доносятся привлекательные запахи. Хозяин и хозяйка огромными дуршлагами вынимают донатсы, складывают на тарелку и сразу же продают их. В этот ранний час здесь я встречал девочек — дочерей Лин. Младшая дочь всегда шла в школу рано. Если я оказывался раньше ее на две-три минуты, то специально задерживался, делая вид, что вожусь с машиной. Наконец из нашего дома выходила девочка, одетая в яркую куцую, как бы надутую воздухом, курточку, брючки.

— Как поживаете, мистер Зотиков? — спрашивала очень серьезно девочка. Так всегда, очень официально, учат разговаривать американцы своих детей со взрослыми.

— А ты как поживаешь, Пегги? Если хочешь, я подвезу тебя, мне по дороге.

— Спасибо, мистер Зотиков, — по-прежнему серьезно отвечала Пегги. — Но я не одна, я с подругой.

— У меня есть место и для подруги, — отвечал я тоже серьезно, с трудом удерживая улыбку.

— О'кей! — вдруг вспыхивала улыбкой Пегги, и теперь уже обычные, смешливые девочки с шумом и криком усаживались на заднем сиденье. Они уже знали, что будет дальше.

— Эй, Пегги, не хочешь ли донатс?.. — снова серьезно спрашиваю я.

— Видите ли, мистер Зотиков, мамы нам дали денег на донатсы, и мы уже съели по одному… — как-то очень по-женски отвечала Пегги, пока смущенная подружка рассматривала меня.

— Ты знаешь, Пегги, мне кажется, что второй донатс вряд ли повредит маленькой девочке…

— Мне кажется, тоже, мистер Зотиков… — по-прежнему серьезно отвечала Пегги, и обе подружки мгновенно превращались снова в веселых детей и впивались молодыми зубками в податливое тесто донатс, которые я им давал.

В вежливых разговорах, прерываемых вспышками хохота, мы аккуратненько съезжали по нашей Кленовой улице еще метров на сто, а дальше снова был перекресток и снова надо было перед ним остановиться. Это был так называемый Т-образный перекресток, от которого дороги шли в разные стороны. Здесь надо было немножко постоять, потому что по поперечной дороге, к которой мы подъехали, всегда было очень оживленное движение. По одной стороне улицы тянулась стена склада фабрики кож, и утром здесь всегда толпились грузовики. Наконец мы делали поворот налево, в ту сторону, где сразу за углом стоял маленький продовольственный «стор» — магазинчик. Продукты здесь всегда были хуже, чем в огромных гастрономах самообслуживания, но зато этот магазинчик был всегда открыт. И ранним утром, и поздним-поздним вечером дверь была не заперта. Я часто покупал тут что-нибудь на ужин, если оказывалось, что вечером холодильник мой был пуст. Только к концу моей жизни в Лебаноне однажды утром на зеркальном стекле витрины по диагонали появился огромный с яркими красными буквами плакат: «Продается». Через несколько дней на втором окне было написано: «В связи с тем, что хозяин выходит из бизнеса, идет полная распродажа всего содержимого и имущества». Мне почему-то было очень жаль магазинчик и его молчаливого старика хозяина.

Мы аккуратно проезжали мимо этого магазинчика и через один-два домика оказывались у нового перекрестка. Наша улица под острым углом вливалась в основную магистраль, проходящую через Лебанон. Здесь надо было быть еще осторожнее. В Америке легко быть на дороге осторожным, потому что и все остальные водители едут, на наш взгляд, медленно и осторожно. Движение в Москве, по сравнению с теми местами, где я был в США, более стремительное, это движение самоубийц или людей, которые ненавидят себя и тем более пешеходов. В Америке пешеход — главная персона, перед которой останавливаются машины.

Так как я тоже был на машине, то должен был пропустить сначала весь транспорт, двигающийся тоже очень аккуратно в обоих направлениях по основной дороге, и только потом делал левый поворот. Отсюда оставалось примерно сто шагов до большого, еще закрытого универсама.

— Мистер Зотиков, — снова раздавался солидный, неторопливый голосок Пегги. — Не можете ли вы остановить нас около этого магазина?

— Конечно, конечно, Пегги, — отвечал я так же солидно, и мы останавливались как раз перед пожилой женщиной в странной форменной шляпе и в дождевом плаще с желтыми нарукавниками. Каждое утро она стояла там и регулировала движение: останавливала его временами, помогая переходить детям.

Пегги с подружкой вылезала, женщина властным, привычным жестом останавливала движение — дети переходили улицу, а я ехал дальше, проезжал сначала бензоколонку, потом вторую — другой компании — и, свернув направо, попадал на шоссе, соединяющее наш Лебанон с городком Хановер.

Здесь-то, на выезде из городка, они обычно и стояли.

Разные люди. Большей частью пожилые мужчины или молодежь, студенты. Только стоят они не с сумками или портфелями, как у нас. С ними в Америке никто не ходит. Студенты обычно ходят с рюкзаками. Дело в том, что если нет машины, то люди просто идут вдоль обочины таким «солдатским» шагом с рюкзаками, где лежат учебники, потому что «поймать» автобус очень сложно. Легонький такой рюкзачок, специально для таких целей выпускающийся.

И хотя жена моего приятеля, Мардж Гау, учила меня никогда не подвозить голосующих на шоссе, я тем не менее подвозил, и никто никогда не ткнул меня пистолетом в бок. Только один-единственный раз был у меня момент, когда я начал было жалеть, что не последовал советам Мардж.

Это был огромного роста грузный детина лет пятидесяти, бородатый и небритый. Я все-таки остановился, посадил его, и мы поехали. Не доезжая Хановера, он попросил меня остановиться. Я уже начал подкатывать к низенькому тротуару, когда он вдруг сказал:

— Минуточку, мистер, тут есть еще одно дело. Не могли бы вы мне дать немного денег. Взаймы. Например, полдоллара…

— Взаймы полдоллара?.. — Я посмотрел на его огромные бицепсы. Ему явно не нужен пистолет, чтобы убедить кого-нибудь в чем-либо. Мне все сразу стало ясно.

— Конечно, о чем разговор, мистер. Для вас? Никаких проблем, — сказал я и осторожно, медленно, всячески показывая, что я лезу не за оружием, выудил из кармана какую-то мелочь.

Только бы, избави бог, он не подумал, что я лезу за револьвером.

Я благополучно выложил мелочь на возвышение, которое выпирало над коробкой передач у пола машины между мной и седоком, и подвинул пальцем в его сторону несколько монеток.

— Пожалуйста, эти монетки ваши.

Я был почти уверен, что мой попутчик, взяв полдоллара, попросит «взаймы» и все остальное, что у меня есть, но он не попросил. Когда он уже вылезал из машины, я осмелел и спросил, зачем ему эти полдоллара?

— Во рту пересохло. Сейчас возьму баночку пива… — приветливо-компанейски, широко улыбнулся в ответ небритый гигант. — А то я что-то сегодня не при деньгах. До свидания, сэр. Желаю всего хорошего, — посмотрел на меня в упор веселыми, лишь чуть-чуть нагловатыми глазами.

А может, это мне лишь показалось…

Однажды в необычном месте, почти при въезде в Хановер, я уже издалека увидел девушку. Что-то в ее фигурке было восточное. Такой могла быть вьетнамка. Только эта была без головного убора. Но волосы… Волосы были «вьетнамские» — прямые, черные, жесткие.

Одна рука ее была вытянута вперед, кисть сжата в кулачок, а над ним торчал вверх большой палец — традиционный в Америке знак просьбы остановиться и подвезти. За спиной у девушки был ярко-красный нейлоновый маленький рюкзачок. Я тут же остановился.

Оказалось, что девушку зовут Синг и глаза у нее действительно раскосые. Родилась она и выросла на Тайване. Закончила университет в Тайбее по специальности биология, а сейчас стажируется в медицинской школе в Хановере.

— Я работаю каждый день до девяти вечера, но субботы и воскресенья у меня свободны, я дам вам свой телефон, и, если вы тоже свободны в уик-энд, мы с подружкой, ее зовут Юан, приглашаем вас в гости.

Удивительно устроен мир. Улыбнулась Синг, и все китайцы уже мне близки, они ведь из страны Синг…

Она говорила на каком-то странном птичьем языке, в котором лишь с трудом угадывались английские слова. Но наиболее часто она повторяла:

— Игор, но почему, почему вы не любите нас, китайцев? Ну почему вы не хотите, чтобы мы развивались?

— Кто тебе сказал, что мы не любим китайцев, дорогая Синг?

— Но ведь, Игор, все же здесь так говорят!

Так мы часто разговаривали с Синг после того, как она пригласила меня к себе в гости. Вместе с подружкой-американкой она снимала маленький двухэтажный домик: внизу — гостиная и кухня, вверху — две спальни. Домик стоял у дороги, как раз в том месте, где она голосовала, когда я первый раз ее подвез. Синг любила компании, и у нее иногда собиралось общество, которое она называла «интернациональный клуб». В него входили врач-француз с женой, повышающий свою квалификацию в той же школе, в которой училась Синг, и еще стажеры из разных стран. Вот что я записал об этом в своем дневнике.


31 марта, суббота. Двенадцать часов ночи. Только что пришел с вечера у Синг. Ее подружка и еще какие-то посетители их кружка — мексиканцы, японцы — уехали, но кроме меня на вечеринке были еще итальянка Кармелла с сыном десяти лет и американец Майк. Кармелла — жена сослуживца Синг — итальянского доктора. Майк — американец, студент-медик, работающий в лаборатории Синг. Было много китайской еды, бутылка сухого вина и разговоры за жизнь. В основном о России и об Америке. Кармелла работает в огромном магазине-универсаме. Рассказывала об ужасной бедности и бесправии своих сослуживцев, ругала систему необеспеченности, считала, что в Италии каждый рабочий живет гораздо лучше, чем в США. Майк возражал.

Я тоже завелся, рассказал о том, что чувствовал во время войны Китая с Вьетнамом. Как вокруг был заговор молчания, ни разговоров, ни дискуссий. Майк считает, что это потому, что всем безразлично, что делается за пределами США.

Однажды Синг пригласила меня в кино, в клуб знаменитого Дартмутского колледжа, который тоже находился в Хановере и частью которого является медицинская школа, где занималась Синг.

Как преображается представление о всей нации в глазах мужчины, когда он идет в кино с девушкой, принадлежащей этой нации. Она щебечет и смеется, а кисти рук ее такие маленькие и аккуратненькие, а пальчики тоненькие. Я достал книжки про Китай, про южную часть его, про которую я узнал от Синг только одно: там много всякой вкусной рыбы.

Началось все с того, что каждое угощение в доме Синг на две трети состояло из морской пищи: морских гребешков и устриц, креветок и осьминогов и конечно же рыбы — сазана и карпа.

— У нас в Китае все едят рыбу. У побережья моря — морскую пищу, а в глубине страны — сазана, карпа.

И я представил себе Китай глазами Синг: страну, состоящую из тихих рек и прудов, до краев заполненных сазанами и карпами. Надо сказать, что информация Синг была не из первых рук. Синг родилась уже на Тайване, и континентальный Китай представлялся ей по рассказам ее отца — солдата армии Чан-Кайши, бежавшего со своим генералиссимусом на Формозу, как здесь называют Тайвань.

А готовила Синг прекрасно. Она учила своих европейских гостей есть сырую рыбу, показывала, какая она вкусная, если ее настрогать тонкими ломтиками и каждый ломтик макать в острый соевый соус. Здесь я узнал, что, когда варишь суп из овощей, главное — оставить эти овощи полусырыми. А мясо… Оказывается, любое мясо можно поджарить за одну-две минуты, и оно будет совсем мягким и сочным. Для этого надо только мелко порезать его так, как режут у нас мясо для азу, и потом эти кусочки, прежде чем бросить на сковородку, надо обвалять в муке. Удивительно — Синг бросала кусочки на сковороду с закипающим маслом. Секунд тридцать — минута нужна была, чтобы масло пропитало нижнюю часть мучной оболочки каждого кусочка. И все. Широкой лопаточкой Синг переворачивала весь слой мяса так, чтобы верхняя, еще белая мучная поверхность его оказалась в масле на сковороде. Еще минута, за которую Синг успевала посыпать мясо перцем и какими-то другими душистыми снадобьями, и блюдо готово. Правда, Синг, прежде чем снять кусочки со сковороды, любила полить их вином. Для этих целей лучше всего подходило шерри. Только это вино не забивает вкуса и запаха основных натуральных компонентов блюда (шерри соответствует нашему хересу).

Но изучить книги о Китае я не успел. Когда мы второй раз пришли с Синг в кино, то у входа нас встретили стоящие рядком пять или шесть ее товарищей, таких же круглолицых и с таким же узким разрезом глаз. Но, в отличие от лица Синг, которое излучало нежность, все они были воплощением жестокости, решимости… Неулыбающиеся глаза из-за узких прищуров проводили нас до входа в зрительный зал.

В этот вечер после кино Синг была такой рассеянной. Она даже ни разу не спросила меня: «Ну почему, почему все-таки вы, русские, не любите нас?»

На другое утро ее не оказалось на дороге возле двухэтажного домика. Вечером я позвонил ей узнать, что случилось. Спросил также, в котором часу ей надо завтра в свой колледж и не желает ли она, чтобы ее подвез туда один русский. И Синг ответила необычно серьезно, что нет, не желает. Что уже пришла весна, и можно ездить на велосипеде, и теперь она будет добираться на работу сама.

— Это ведь, Игор, и для здоровья лучше, не правда ли, — зазвенел в трубке вдруг, как раньше, звоночек ее смеха.

Потом я еще не раз встречал Синг. В своей длинной темной курточке, перетянутой в талии ярко-алой лентой с развевающимися концами, чтобы быть заметной на шоссе, она обычно мчалась на своем спортивном велосипеде. Я медленно, осторожно обгонял ее на своем «шевроле». Мгновенный несильный удар по рычагу сигнала привлекал ее внимание. Она весело махала мне рукой. «Привет, привет!»

Я так же весело махал в ответ и мчался дальше. Больше я не подвозил Синг в ее госпиталь.

Дорога ведет в Буффало



Открытие ледового комплекса. Встреча с венгром, побывавшим в русском плену. «Конечно, молодость была виновата». Посещение доктора Маевского. Заметки о новых поселенцах лесов Нью-Гемпшира. «Русские камины». Бостон и посещение музея. Что такое «Файлинс Бейсмент». «Спите спокойно, сэр!» Въезд в Буффало. Встреча в Буффало. Встреча с профессором Лангвеем. «Если где-то кто-то, сделав ничего…» Семья Лангвея. Мальчики с Ниагарских водопадов.


Уже восемьдесят дней, восемьдесят вечеров и восемьдесят ночей я живу в этой до сих пор для меня странной, удивительной стране. И каждый день, вечер, ночь — пока еще разные.

Сейчас десять часов вечера, суббота. Это поздно и в то же время рано для меня, потому что вчера я приехал домой в три часа ночи. В моем институте была всеобщая гулянка по случаю открытия самого крупного в мире лабораторного комплекса по испытаниям новых ледоколов, кораблей, буровых вышек в условиях, когда море покрыто льдом. Огромные холодильные камеры замораживают целые поля льда, который потом лебедками тянут на испытываемое сооружение.

Жаль, что от Советского Союза был только я. «Мы», то есть руководство КРРЕЛ, отсюда послали приглашение в Москву и Ленинград, но, пока там перебирали бумажки, соображая, кого посылать, все уже кончилось. Вчера священник окропил водой цементный пол главного зала и разрезал торт с надписью «Счастливый день рождения — ледовый комплекс». Был митинг — как все митинги. Ораторы — седые полковники в странной полувоенной-полумальчишеской одежде с кучей нарукавных нашивок выше локтей, — говорили длинные речи. Приглашенный сенатор то ли забыл, то ли перепутал и сначала понес о чем-то, не имеющем к нам отношения, и только потом исправился. Ну, а конец тоже был обычный — гулянка друзей в доме у главного строителя этого комплекса — Гени Франкенштейна, с которым мы подружились еще во время зимовки в шестьдесят пятом году.

Прошло время, когда вся Америка всколыхнулась в надежде на войну Китая и СССР. Сейчас все успокоились и стараются не вспоминать об этом. Это привычно для США: поменьше вспоминать об ошибках.

Время бежит быстро, и возможно, что я здесь задержусь на пару месяцев, так как мои давно ожидаемые керны со дна моря Росса наконец-то прибыли в США.

С этими образцами тоже история, как в детективном романе: около четырех тонн керна американцы отправили в главное хранилище университета штата Нью-Йорк в Буффало (рядом с Ниагарским водопадом). Но теперь оказалось, что начальник этого хранилища — профессор Лангвей — поссорился с нашим институтом и не хочет отдавать сюда керн, не хочет, чтобы его изучали именно здесь. А мне он нужен там, где я работаю. Отсюда я надеюсь повезти часть его домой, в Москву (не знаю пока, как мне это удастся!).

И вот теперь, когда ясно — Лангвей нам керна не пришлет, я, Тони Гау и Андрей Ассмус решили, что я поеду в Буффало сам на грузовике с ящиками, полными сухого льда, заберу часть керна и привезу его обратно. В связи с тем, что это ведь я сам достал его чуть ли не со дна моря, вряд ли кто помешает мне взять его.

Но ведь организация, где я работаю сейчас, принадлежит армии США, и поэтому все грузовики здесь — зеленые, с белыми звездами по бокам и соответствующими надписями. Управлять ими можно, только имея специальные, военные права. И вот вчера вызывают меня в «секюрити офис» — что-то вроде службы безопасности — и говорят: иди получать права на вождение армейских машин.

Ребята здесь смеются: «Игор, ты будешь первый русский, который будет в одиночку гнать грузовик с надписью „Армия США“ по Америке, чтобы отнять у строптивого университета куски льда, которые безуспешно пыталось получить такое, казалось бы, сильное ведомство». Больше всего удивляет, что жизненные коллизии и реакция на них тут и дома одинаковы, хотя есть и некоторые различия. Например, несмотря на то что моя жизнь внешне выглядит очень веселой — по крайней мере, два-три раза в неделю какая-нибудь «парти», то есть вечеринка, — но настоящих, глубоких чувств дружбы эти вечеринки не приносят. Слой дружбы, если можно так выразиться, очень тонок. В течение одного-двух вечеров протыкаешь его насквозь. Как правило, гораздо более интересные разговоры у меня получаются с женщинами, особенно если они красивы и молоды. Но незамужних женщин на таких вечеринках не бывает. Это потому, что уровень тех, кого приглашают на эти вечеринки, довольно высокий, и его в этой стране занимают только мужчины, которые приглашают лишь своих жен. В то же время встречи происходят самые невероятные.

Однажды, еще в самом начале моих посещений стадиона и сауны, ко мне обратился на чистом русском языке один из соседей по деревянной лавке в разогретой комнатке бани. Несколько дружелюбных фраз, и мы расстались: он уже собирался в душ, а я только начинал греться. Через некоторое время мы опять встретились, потом опять. Постепенно разговорились, и я узнал, что этот среднего роста черноглазый немолодой уже мужчина выучил русский язык… в русском плену. Его звать Тибор Эрнестович Рокей, он работает профессором искусствоведения в Дартмутском колледже. Занимался искусством еще до войны и даже тогда еще защитил докторскую диссертацию. В то время ему удалось избежать армии, но в конце войны он все-таки оказался в составе какого-то полувоенного венгерского формирования в Чехословакии. Когда его группа срочно отзывалась оттуда в Венгрию для участия в оборонительных боях за Будапешт, ему удалось остаться тайком в Чехословакии с любимой девушкой-чешкой. Спрятали его родители этой девушки — антифашисты. Ведь и сам Тибор был антифашистом. Впоследствии, когда в Прагу вошли советские войска, он попал в плен. И вот, рассказывая о тех временах, когда он был в плену, а говорил он об этом с удивившим меня теплым чувством, он рассказал и о том, что одно время был переводчиком, а потом строил и ремонтировал жилые дома в разрушенном войной Минске. Когда группу Тибора прислали на стройку, оказалось, что никто из них никогда ничего не строил раньше. Но в документах, которые были у советского сержанта, против фамилии Тибора стояла пометка «доктор наук», и сержант решил, что доктор наук уж как-нибудь справится со строительством дома, и назначил его старшим в группе. Напрасно Тибор умолял сержанта не делать этого, говоря, что он специалист по картинам, а не по строительству домов. Сержант был неумолим: «Раз доктор — справишься».

— Когда мы построили за зиму свой первый дом, — рассказывал Тибор, — мы были уверены, что он держится только за счет холода, сцементировавшего его, а когда придет весна — дом развалится и нас всех расстреляют как саботажников. Но, видимо, мы очень старались, и дом не развалился. Это был один из небольших домов-коттеджей в центре Минска. А потом я со своей бригадой построил там не один такой дом…

— Послушай, Тибор, у меня есть друг, с которым я учился в институте. И он рассказывал мне, что его отцу тоже выстроили домик в центре города военнопленные венгры. Его отец был большим белорусским поэтом.

— Вашего друга, с которым вы учились, зовут Михась, Миша? — неуверенно-радостно спросил Тибор.

— Да, Тибор, да!

Много раз Тибор звал меня к себе в гости, но все как-то было некогда, и вот наконец я выбрал удобное время и приехал к милейшему Тибору и его жене Магде. Она тоже венгерка, но большую часть жизни провела в Польше и только последние десять лет живет в США.

И вновь Тибор, как и прошлый раз, рассказывал о плене.

— Игор, удивительно, но время, проведенное в России, вспоминается, пожалуй, как самое лучшее, самое яркое из того, что я пережил. Конечно, молодость виновата во всем. Ведь у себя в Венгрии перед войной я был книжный червь, одиноко рывшийся в библиотеках, а здесь я увидел жизнь: страдания, голод, взаимную выручку, даже любовь. И все это было в плену. Большую часть времени я жил в лагерях, расположенных среди лесов и озер Белоруссии. Мы все время что-то строили, и нас почти не охраняли, в основном только пересчитывали. И разве забуду я когда-нибудь те летние ночи без сна, полные песен и девичьих хороводов из соседних глухих деревень. А куски хлеба, которые нам иногда приносили. Да только ли хлеба! Там я первый раз по-настоящему увидел и узнал людей твоей страны, да и себя тоже. И времени для размышлений было много.

Правда, очень долго это длилось — двадцать четыре месяца, — Тибор грустно улыбнулся. — Но до сих пор я люблю все, что связано с вашей страной, и из Венгрии я уехал сюда во время событий 1956 года, потому что решил, что мне трудно будет жить в своей стране с чувством любви к России. Да, Игор, и при ремонте дома поэта мне повезло. Хозяин дома часто приглашал пленного искусствоведа, бригадира строителей, обедать вместе со своей семьей, и мы вели длинные беседы. Это уже был конец моего плена, и я был уже не мальчик — мужчина. Но выглядел, наверное, как мальчишка, и хозяин совал мне, когда я уходил, апельсин или конфетку в карман шинели. И, кроме того, он снабжал меня папиросами «Казбек», скажи Магде, Игор, что это лучшие сигареты в мире, а то она не верит.

Вот так мы сидели и беседовали с ним в его маленьком, скромном и чистеньком домике с таким же маленьким садиком, огородиком. Под ногами крутилась собака, мяукала кошка, детей у Рокеев не было. И вдруг у меня возникла мысль, что конечно же Тибор — тоже жертва последней войны. Еще одна ее жертва.

С трудом я уехал от гостеприимных хозяев, договорившись приехать еще как-нибудь…


8 апреля, четверг. Вот и началось практически мое путешествие в Буффало за своим льдом. Готовили меня и провожали в поход всем институтом. Для путешествия выбран был серый большой полугрузовик-«пикап» фирмы «Шевроле». На нем, в отличие от грузовиков, не было белых звезд на дверях. Их заменяли скромные черные надписи «Армия США. Только для официального пользования». Я получил удостоверение на право вождения автомобиля, и вместе с Тони Гау мы поместили в кузов машины несколько больших, хорошо закрывающихся ящиков из очень толстого пенопласта, такого толстого, что если в каждый ящик положить несколько килограммов сухого льда, то содержимое ящика можно сохранить при температуре ниже температуры плавления льда в течение суток. Кроме ящиков в грузовом отделении были спальный мешок, газовая плитка с баллоном газа, кухонные принадлежности, запас разных консервированных продуктов и канистра с водой. Экипированный таким образом, я собирался один доехать до Буффало и жить там, пока не получу свой лед. Кроме того, по дороге в Буффало я должен посетить городок Дуран, расположенный приблизительно в двадцати милях от приморского города Портсмут. Здесь помещался университет штата Нью-Гемпшир, и я давно собирался посетить его, воспользовавшись приглашением от профессора-гляциолога Паула… Там я должен был прочитать лекцию и осмотреть лабораторию Паула. Я встречал Паула раньше и знал, что он собирается этим летом работать в Гималаях, а на будущий год приедет в Москву, чтобы начать обсуждение совместных советско-американских сравнительных исследований в Гималаях и на Памире. Жена Паула — Сенди преподает в этом же университете русский язык и тоже собирается в Москву со своими студентами.

Дуран расположен южнее моего Лебанона, и дорога туда — это дорога на город Бостон, а отсюда уже, повернув на запад, можно попасть в Буффало. Поэтому поездка эта дает мне возможность посмотреть знаменитый город Бостон.

В конце дня под приветственные подбадривания друзей я покинул КРРЕЛ уже на своем новом автомобиле. На ночь я поставил его во дворе дома Лин Биссоу, а завтра примерно в пять утра тронусь в путь.


11 апреля, воскресенье. Сейчас восемь утра. Сижу в кабине своего нового автомобиля. Выбрал нелюдную часть дороги, кругом лес, машины идут редко, никто не беспокоит. Полчаса назад попрощался с гостеприимными Паулом и Сенди. Сенди ухитрилась всунуть в кузов корзинку с продовольствием. Курс: Бостон — Буффало. Снова один. Кругом Америка. Сначала чуть не заблудился, пришлось даже остановиться — спросить, но делать это сейчас труднее: слишком уж необычные надписи на моей машине. Человек, управляющий такой машиной, должен сам знать, куда ему ехать. Мне надо быть в Буффало у Лангвея во вторник в девять утра. Значит, у меня есть два дня и две ночи. Сегодня через пару часов езды надеюсь приехать в Бостон, хочу посмотреть этот город, если открыты музеи — походить по ним. Правда, сегодня католический истер, то есть пасха, поэтому может быть все и закрыто. Во всяком случае, всегда сумею найти площадку для отдыха на одной из лесных дорог, еды у меня много. Есть термос (правда, забыл залить его водой, но это поправимо), спальный мешок и еще одеяло. Кабина такая широкая, что можно вытянуться в полный рост на сиденьях. Поэтому решил ночевать в машине. Гостиницы так дороги, что все мои знакомые, даже богатые, останавливаются, у друзей, если квартиру им не оплачивают на работе, а мне она не оплачивается, так как я не сдаю на время поездок квартиру Лин Биссоу.

Позавчера вечером Паул и Сенди сделали в мою честь вечеринку. Приехали их коллеги-профессора, и я понял: большинство их были первый раз в этом доме. Все живут далеко друг от друга в одиноких домиках, окруженных лесом. До ближайшего соседа Паула — минут десять ходьбы. Живут бывшие городские жители в старых фермерских домах. За последние три-четыре десятка лет население штата Нью-Гемпшир сократилось в два раза в основном за счет фермеров, которые ушли в город или переехали южнее. Здесь слишком плохая земля. А взамен пришли городские жители, работающие в городе или на местных промышленных предприятиях. Но каждый такой житель имеет здесь свой огород — овощи, картошку, кукурузу на всю зиму. Все стараются перейти на дровяное отопление, отказаться от каминов в пользу голландских печей или буржуек. В каждом доме к каминной трубе сбоку приделана еще трубка от буржуйки. Спрос рождает предложение, и в магазинах полно таких печей на ножках самых разных фасонов и размеров. Некоторые украшены литым орнаментом и являются произведением искусства.

Все здесь жалуются, что американские печники умеют класть только камины, а они не греют, наоборот, даже выхолаживают дома, так как весь теплый воздух из комнат выдувается через каминные трубы на улицу. Поэтому здесь сейчас в огромном спросе старые восточноевропейские мастера-печники, которые умеют класть печи с ходами. Эти люди зарабатывают большие деньги, но их здесь очень мало.

Все то, что я говорю, может, покажется странным, но лозунг экономии «Консерв энерджи» — сейчас наиболее популярный в Америке. Ведь бензин дорожает каждый день. Когда я приехал, он был дешевле семидесяти центов за галлон (4 литра), а сейчас стоит уже целый доллар. Три дня назад я сам платил эту цену, правда, мне бензин оплачивает КРРЕЛ (по чекам). Но бензина здесь, к сожалению, не хватает. Поэтому придумали новый вид горючего: смесь бензина с этиловым спиртом. И летом некоторые штаты думают перейти на этот вид топлива. Американцы решили: раз негде купить бензин, они будут увеличивать посевы картошки и зерна и делать из них спирт, который будут добавлять в бензин. Говорят, что, когда бензин подорожает до полутора долларов за галлон, — это будет экономически выгодно.

И конечно же дрова. Особенно в северных штатах все думают переходить на дровяное отопление. Люди прикупают или арендуют участки леса и ежегодно чистят и вырубают сухостой на дрова. Даже уже выработалась норма, сколько леса (в акрах) надо иметь, чтобы отапливать дом в течение зимы, не покупая ничего со стороны.

…Вчера мы обедали с Паулом и Сенди в одном ресторанчике на берегу моря — свежие живые омары, которых ловят из садка при тебе и сразу готовят, стоят три доллара за штуку — баснословно дешево. Возможно, удастся кутнуть и здесь на берегу океана. Но главное сейчас — заправиться. Машина тяжелая и просто жрет бензин, или «гас», как его здесь все называют.

Сейчас четыре часа вечера. Несколько часов, как я в Бостоне, и те леса и леса, через которые я ехал утром, кажется, были так давно.

Сначала дорога, по которой я ехал, становилась все шире и все больше отделялась от окружающих двух- и трехэтажных домиков, и во всю ширину и длину ее, насколько хватал глаз, безостановочным потоком шли машины. Я уже знал, что здесь нельзя заблудиться, если будешь внимателен, а если пропустишь хоть один знак — безнадежно пропал. И я сумел не пропустить ни одного знака и так благополучно съехал с высокой, на уровне нескольких этажей, эстакады в центре города Бостона и очутился в джунглях камня. Кругом пустынные щели из камня и стекла. Ни машин, ни человека, только светофоры мигают на перекрестках да горят витрины — сегодня довольно сумрачный день.

Наконец появился впереди какой-то негр, и я узнал, как проехать в Коммон-парк — центральный сквер города, расположенный в центре. О нем мне говорила Мардж Гау, когда давала советы. Остановился у тротуара, все другие машины паркуются, хотя моя резко выделяется среди них. Спросил, можно ли стоять в этом месте, — говорят, что в воскресенье можно.

Поначалу, как всегда в таких местах, немножко неуютно. Пусто. Сквер — огромная холмистая поляна, на которой стоят столетние развесистые (еще без листвы) вязы. Редкие прохожие: какой-то очень древний старик, неопрятные люди, некоторые из них как бы не в себе, бормочут что-то тебе вслед.

Потребовалось время, чтобы адаптироваться и увидеть среди них и резвящихся детишек, и огромных, в брюках галифе конных полицменов в касках, позволяющих детям гладить и кормить их лошадей, и очкастых интеллигентов, трусящих по дорожкам от инфаркта, и конечно же свободно резвящихся собак.

Потом я нашел будку с надписью «Информация», и очаровательная старушка рассказала мне, где можно послушать сегодня концерт и как проехать в картинную галерею, и дала бесплатно план города. Потом я увидел и покрытых зеленью бронзовых генералов, и других знаменитых правителей на пьедесталах, и огромные немного смешные гондолы в пруду, на которых катали детишек, и тихие, блаженные улыбки гуляющих по парку, окруженному огромными домами и развалинами бывших домов.

Выяснилось, что в музей надо ехать на метро. Будка входа в него была рядом, спуск в подземелье состоял из трех десятков ступеней. Слева от перил узкого входа сидел за толстой стальной решеткой пожилой джентльмен, похожий за прутьями клетки на говорящего попугая. На совершенно непонятном языке, из которого я уловил только несколько слов, он объяснил, что метро — а это оказался обыкновенный подземный трамвай из одного или двух вагонов — стоит двадцать пять центов. Я заплатил двадцать пять центов, и он сказал мне: «Иди».

Сейчас уже девять часов вечера, стал на стоянку-ночевку в 30 минутах езды на север по дороге интерстейт номер 93. Это знакомая мне дорога, и место для ночлега я выбрал заранее, когда ехал сюда, так как это место — зона отдыха. Ночью сюда понабьется много междугородных грузовиков, а пока я здесь один. Но американские зоны отдыха находятся в ста метрах от дороги, поэтому шума машин почти не слышно. В середине зоны стоит домик. Там расположена комната отдыха, как у нас на железнодорожных станциях: топится печка, тепло, есть питьевая вода, телефон, карты дорог, и дежурит дежурный.

Ну а теперь дорасскажу о Бостоне. В музей я, конечно, на этом трамвае доехал. Люди показали. Но опять подвел мой длинный язык. Со мной очень дружески, хорошо разговаривали, но стоило мне сказать, что я из Москвы, — и тут же «закрылись» мои собеседники, стали разговаривать жестко и формально. Раньше было наоборот — начинали улыбаться.

Попал я в музей Изабеллы Стюарт Гауднер — жила в прошлом веке такая женщина, хозяйка огромного дворца. Чего там только нет: и картины (Рембрандт, много Сарджента, других американцев), и предметы прикладного искусства, как у нас в Эрмитаже, но главное — цветы.

Дворец имеет большой внутренний четырехугольный двор, со всех сторон на него смотрят балконы из розового мрамора в испанском стиле. Над этим двориком — огромная стеклянная крыша, а внизу — изысканный цветущий сад: азалии, орхидеи, какие-то неизвестные мне цветы. Весь музей очень утонченный. Даже плата за вход утонченно берется. Спрашиваешь девушку у входа:

— Сколько стоит?

— Бесплатно, — отвечает она, — но мы будем благодарны, если вы внесете дотацию…

— А какая дотация, подскажите?

— Вот тут написано, — показывает она.

И действительно, на бумажке написано, что в среднем люди вносят дотацию по одному доллару с взрослого, но можно и не платить. Как тут не заплатишь. Правда, за этот доллар они не только показывают великолепную выставку, но и иногда устраивают бесплатные камерные концерты квартета Бостонской филармонии. Мне повезло, в этот день квартет играл Шумана и Шостаковича.

На другой день рано утром снова был в центре Бостона. Во-первых, дорога на Буффало все равно ведет отсюда. А во-вторых, Мардж Гау очень советовала мне приехать перед восемью часами утра к открытию универсального магазина под названием «Файлин». Этот магазин помещается рядом с Коммон-парк, где я был вчера, и знаменит на всю Новую Англию своим «Файлинс бейсмент», то есть «Подвалом Файлин». Именно о нем и говорила Мардж.

Я пришел вовремя, за несколько минут до открытия, и увидел вдруг, что к закрытым дверям подвала этого магазина выстроилась очередь. Ровно в восемь двери подвала открылись, и толпа бросилась со всех ног внутрь и мгновенно растворилась в огромном помещении с отделами обуви, костюмов, книг, спортивных принадлежностей, верхней одежды… — чего тут только не было. Во многих местах вещи не висели на вешалках, а были просто свалены в кучу в огромных чанах, и все рылись там, переворачивая содержимое. И все, конечно, смотрели на этикетки с ценой, многие что-то считали в уме, шевеля губами или нажимая на клавиши вычислительных машинок. Я спросил одного человека, который уже держал немного покупок, в чем здесь секрет. Он рассказал, что здесь продаются вещи, которые не были распроданы в основном магазине, наверху: такие вещи с уценкой спускаются в этот подвал. И тут начинается секрет «Файлинс бейсмент». На этикетке каждой вещи стоит цена, с которой началась продажа вещи в подвале, и число, когда она сюда попала. Ровно через неделю, если она не продана, ее цена уменьшается вдвое, еще через неделю — еще вдвое и так далее, автоматически. Это как игра. Например, вы подобрали себе что-то и видите, что до очередного снижения цены этой вещи остался один день. Постарайтесь сегодня сунуть эту вещь куда-нибудь, где ее не очень видно, а завтра ровно в восемь со всех ног бегите туда, где она, по вашему мнению, должна лежать, и хватайте ее за половину вчерашней цены. Правда, при этом есть риск, что кто-нибудь купит ее вечером или после закрытия служители переложат эту вещь в другое место. Ведь порядок здесь такой, что ты ходишь по всему магазину и набираешь вещи, не оплачивая их. Оплата за все сразу только на выходе. Поэтому можно видеть, что какая-нибудь модница, набрав десяток платьев, вдруг начинает оставлять их по одному то в отделе украшений, то в спортивном, то в книжном отделах. Это не считается плохим тоном. Плохо только ничего не купить, но из «Файлинс бейсмент» невозможно уйти без покупки.

Покрутившись в этом подвале и, к удивлению своему, накупив кучу вещей, которые я и не думал покупать, я снова сел за руль своей машины и помчался «вперед на запад». Главным впечатлением от «Файлинс» осталось: как бы много ни было у вас денег — вещей, которые так необходимо купить, еще больше.


Приехать в Буффало было не так-то просто! В Бостоне шел дождь, кончался финал Панамериканского забега марафонцев, дороги были перекрыты.

Однако ни разу не заблудившись, следуя указаниям «Дорога на запад», я выехал из города, в сплошном дожде и тумане пересек какие-то горы, потом город Петербург за перевалом, потом опять какие-то горы и въехал в большую «одноэтажную» Трою. И уже дальше снова через платные эстакады — на интерстейт номер девяносто. Прямая как стрела, она идет на Буффало. По сторонам и на указателях мелькают какие-то названия из учебников географии и истории: Сиракузы, Женева, Олбани. Вокруг — равнины, озера, холмы, тихие речки среди зарослей ивы. К вечеру я загнал свой зеленый «шевроле» в угол широкой площадки для отдыха, подальше от грузовиков, расстелил на широком сиденье спальный мешок, разделся и прекрасно уснул. Закон разрешал останавливаться на ночь в местах для отдыха, если твоя машина не оборудована специальными спальными местами.

Но в эту ночь я на время усомнился в правильности выбранной мной тактики. Меня разбудил резкий свет электрического фонаря и частый, жесткий стук в стекло кабины:

— Полиция, откройте! Это полиция!

«Так, — подумал я. — А что, если это не полиция, а то самое, о чем меня столько раз предупреждали, особенно американские женщины?..»

Но было уже поздно раздумывать, я поднял кнопку замка ближайшей двери и, спустив ноги на пол кабины, стал переходить из положения лежа в положение сидя, не вылезая из мешка, а лишь чуть опустив его «молнию». Зажег свет в кабине. Да, действительно это был полицейский. Сверкнули многочисленные эмблемы на рукавах и груди, детали амуниции и оружия.

— В целях поддержания вашей собственной безопасности, сэр, и безопасности армии Соединенных Штатов разрешите проверить ваши документы, — очень вежливо, но непреклонно произнес молодой человек, владелец нашивок и амуниции.

Я дал ему свои права.

— У вас, сэр, права Нью-Гемпшир, а здесь штат Нью-Йорк. Как долго вы пробудете в нашем штате, сэр? — спросил полицейский.

— Дня четыре-пять…

— Тогда все в порядке, сэр, но, если вы будете жить и ездить по штату более месяца, вы должны сдать специальные экзамены на знание «Правил дорог» нашего штата. Ну а теперь, сэр, есть ли у вас еще какие-нибудь документы? — спросил полицейский более решительным тоном.

— О конечно! — вспомнил вдруг я карточку, которую дали мне в КРРЕЛ, и протянул ему залитую в пластик карточку под длинным и пышным названием «Удостоверение на право вождения моторных экипажей правительства Соединенных Штатов» с подпечатанными на машинке словами: «Армейский стандарт». Полицейский осмотрел и эту карточку и еще более вежливо вернул ее мне.

— Все в порядке, сэр, спите спокойно, сэр, — сказал он, готовясь спрыгнуть с подножки и широко улыбнувшись.

И тут меня вдруг понесло:

— Послушайте, молодой человек, сколько времени вы будете еще дежурить сегодня ночью? — спросил я.

— Часа два, а что? — в свою очередь спросил тот озадаченно.

— Могу я попросить вас сказать мальчикам на трассе, которые работают с вами или сменяют вас, чтобы они не беспокоили бы меня до утра?..

— Конечно, сэр, спите спокойно, сэр! — еще более расплылся в улыбке парнишка, спрыгнув с подножки, щелкнул каблуками в салюте и исчез в темноте.

Встал на следующее утро со своей лежанки-сиденья ровно в пять. Америка на дорогах встает еще раньше, чем в своих домах, и поэтому кругом воздух дрожал от негромкого шума прогреваемых мощных двигателей грузовиков. Рядом ходили, разминались шоферы. В кафетерии станции отдыха было тоже полно народу. Шоферы молча пили горячий кофе. Я умылся до пояса в туалете, побрился, переодел рубашку и, как все, выпив кофе с блинчиком, политым сладкой патокой, пошел к машине.

Когда дорожные указатели сообщили мне, что до Буффало осталось несколько десятков миль, я стал искать место, где остановиться, чтобы решить, что делать дальше. Ведь, в отличие от наших городов, американские города, состоящие в основе своей, за исключением даунтауна, то есть центра, из маленьких одно- и двухэтажных домиков, занимают огромные территории, и езда по ним на машине занимает очень много времени. Одни остановки перед светофорами, которые стоят почти на каждом углу квартала, могут свести с ума. Поэтому никто и не ездит по городским улицам на далекие расстояния. Весь город перерезают крест-накрест и охватывают кольцом или кольцами продолжения межштатовых интерстейт или городских спидвеев — скоростных дорог, расположенных на несколько метров выше уровня улиц на насыпях или эстакадах. Они не имеют никакого отношения к движению на улицах, и у них есть очень небольшое количество выходов в город. Поэтому, проскочив нужный тебе выход, ты вынужден мчаться еще десятки и десятки миль в скоростном потоке без возможности остановиться и выяснить, что делать дальше. Ведь остановки на спидвеях и интерстейт, как и снижение скорости ниже определенного лимита, категорически запрещены, и полиция следит за этим.

Встретив наконец очередное место отдыха, я еще раз изучил карту и выяснил, что город Буффало — это целая группа переходящих один в другой маленьких городков, среди которых Буффало в местном понимании — всего лишь маленький городок, примыкающий к берегу озера Эри рядом с местом, откуда из этого озера вытекает река Ниагара. Один из городков, примыкающих к Буффало, называется Амерст. Вот в этом-то городке и размещаются, судя по схеме Тони Гау, владения университета штата Нью-Йорк, включая его геологический факультет, который находится чуть в стороне, рядом с улицей под красивым названием — Бульвар Ниагарских водопадов. После этого уже не стоило большого труда, двигаясь очень внимательно, найти нужный номер выхода. Примерно в половине девятого я уже остановил свою машину на автостоянке, заполненной разномастными автомобилями. В середине этого поля находилось огромное, но низкое серое одноэтажное здание с плоской крышей и редкими, очень высоко расположенными окнами. Вот и широкие застекленные двери, и небольшая стеклянная табличка: «Департамент геологии университета штата Нью-Йорк в г. Буффало». Я добрался до цели.

Еще через четверть часа, ровно в девять, я уже сидел с большой кружкой дымящегося кофе в довольно обширном, похожем на склад бумажной макулатуры кабинете главы департамента геологии профессора Честера Лангвея. Хозяин кабинета стоял по ту сторону огромного стола, тоже заваленного книгами, оттисками статей и журналами, и рассказывал о схемах организации своего университета и департамента.

Я слушал, но невнимательно. Поглядывал по сторонам. Кабинет, как и почти все помещения в этом здании, не имел окон и освещался лампами дневного света. Вдоль светлых стен были видны вентиляционные трубы и слышен негромкий звук выходящего из них воздуха. Судя по свежести в кабинете и в то же время отсутствию сквозняков, вентиляция была на высоте.

Вокруг висело несколько полок, уставленных книгами, небольшая, сделанная маслом картина с каким-то арктическим пейзажем и нартой со связками рыбы на переднем плане и большой плакат: «Просто помни: если где-то кто-то, сделав ничего, получил что-то, это значит, что где-то кто-то, сделав что-то, получил ничего».

Немолодой хозяин кабинета был очень высокий, широкий в плечах, с худым лицом и светлыми глазами. Длинные «по-профессорски» седые волосы, седоватые, свисающие «по-польски» усы. Потом Лангвей сказал мне, что он и в самом деле наполовину поляк. «Ведь в Буффало много поляков», — сказал он, как бы оправдываясь.

Так же как и многих других своих коллег, я встретил Лангвея еще много лет назад в Антарктиде, и у меня сложилось впечатление о нем как о довольно сдержанном руководителе большой лаборатории химиков и физиков — исследователей кернов льда. Мы называли друг друга по имени: Игор — Чет. Когда-то, правда всего один раз, он был у меня дома в гостях в Москве.

Поэтому разговор пошел сразу неофициальный: по имени и на «ты», хотя в английском нет такого обращения «ты», но стиль был такой — на «ты».

Чет сообщил, что мои керны льда помещаются сейчас в основном хранилище ледяных кернов университета.

— Звучит это громко, Игор, но на самом деле это огромный пятиэтажный, почерневший от времени промышленный холодильник для мяса и рыбы, построенный еще в начале века. Мы арендуем в нем всего лишь часть четвертого этажа, — сказал Честер, смеясь. — Керны твои лежат в круглых картонных коробках-трубах с крышками, в тех самых, в которые ты их вставил еще на леднике Росса. До них больше никто не касался, и первое, что тебе надо сделать, — это подробно описать кусочки образцов с их маркировкой, потому что очень быстро без маркировки все будет перепутано. В помощь тебе я дам одного из своих помощников — Эрика Ченга. Он — американец китайского происхождения, поэтому сделает все очень аккуратно, как умеют делать китайцы. Ну а после того как вы с Эриком заново перемеряете и замаркируете весь этот керн, мы будем говорить.

— То есть как? — вспыхнул я. — Ведь скоро мне нужно будет ехать в Москву, а здесь в Буффало я могу находиться всего лишь несколько дней. Я хочу взять с собой в КРРЕЛ половину всей шестиметровой, намерзшей снизу части ледника Росса. В этом случае у нас с Тони будет достаточно льда для работы, и половина его еще будет сохранена для дальнейшего изучения другими исследователями.

— Нет, Игор, я не могу на это пойти. Керн принадлежит Ди-Пи-Пи, и только он может решить, что с ним делать.

— Но ведь этот керн достал я с помощью своего, русского оборудования. Лучше скажите спасибо, что я оставлю вам его даром почти весь, а возьму только половину нижних нескольких метров.

— Нет, Игор, меня не интересует, кто достал этот керн, его прислал мне Ди-Пи-Пи, и я выдам его только по его разрешению.

Мы долго, наверное, препирались бы с Четом, но тут раздался телефонный звонок и веселый голос Дика Камеруна, того Дика, который командовал кернами лаборатории в этом самом Ди-Пи-Пи, сообщил, что он, Дик, завтра приезжает сюда в Буффало, чтобы взглянуть на керн из шельфового ледника Росса и помочь нам решить, как его резать.

После этого разговора Чет сразу повеселел, и мы пошли пить кофе в соседнюю комнату, где сидела секретарь Чета, темноволосая и тоненькая красавица Сузанна. «Зовите меня просто Су». Рядом с Су стоял невысокий крепыш с чуть раскосыми глазами. Чет представил нас друг другу:

— Это Эрик Ченг, Игор.

Эрик оказался деловым человеком, и уже через полчаса, выпив кофе со сладкими булочками, которые принесла Су, и взяв с собой две большие сумки с теплыми вещами, мы ехали в холодильник, где хранились мои керны.

Буффало с дороги, по которой мы ехали, показался плоским огромным городом в основном с одно- и двухэтажными домами, утопающими в зелени парков и приусадебных садиков. Потом, по мере приближения к озеру Эри, гладь которого издалека была видна с нашей высокой эстакады, все вокруг стало меняться. Пошли заводы, заводы, а потом вдруг стали видны здания старого центра города — даунтауна. Как в большинстве сравнительно больших американских городов, примыкающий уже вплотную к берегу озера даунтаун представлял собой непривлекательные каменные джунгли, где старые полуразрушенные высокие здания и модерновые с иголочки небоскребы сочетались с совсем уже допотопными улочками-трущобами между ними.

Эрик резко свернул с эстакады спидвея вниз, в лабиринт улиц, и внезапно, почти без всякого перехода мы попали из американского модерна семьдесят девятого года в драйзеровскую Америку. Посреди заросшего молодой полынью и крапивой пустыря, засоренного мусором из ржавого железа и старых ящиков, стояло несколько пятиэтажных зданий из когда-то красного, а теперь почти черного от копоти кирпича. К одному из этих зданий вели железнодорожные рельсы, и около больших закрытых ворот на путях стояло несколько тоже закопченных грузовых железнодорожных вагонов.

Наш холодильник был тем зданием, около которого стояли вагоны. Эрик остановился почему-то довольно далеко от здания и вдруг начал торопить и почти бегом пошел вперед. Я за ним. Но мы не ушли далеко. Внезапно откуда-то сбоку наперерез нам выехала машина, из нее вышел и преградил нам дорогу мужчина лет тридцати пяти, толстый, длинноволосый. Чувствовалось, что он едва сдерживается от волнения. Тяжело дыша, чтобы не сорваться на крик, он достал плакат с надписью «Забастовка» и спросил, что мы тут делаем. Эрик начал объяснять, что мы просто хотим зайти и поработать в холодильнике, но мужчина не стал слушать. Тихим, дрожащим от напряжения голосом он предупредил нас:

— Ребята, я не знаю, что вы там хотите делать, но я хочу только сказать, что мы работаем в этом холодильнике и бастуем, а вы пересекаете линию пикетов. Хочу, чтобы вы знали это и поступали по совести.

Вот она, забастовка, никогда не показанная в наших фильмах.

Нет зарплаты. Весь день дежурят рабочие и предупреждают шоферов: «Дорогой друг, прости нас, но мы бастуем. Не мешай нам, уезжай». И, как правило, водитель уезжает.

Им бы не пускать и нас, но это будет уже против закона, мы ведь не делаем их работы, они же грузчики. А мы идем, чтобы работать. Правда, тут мы их чуть обманули. Вносить нам надо было кое-что. В четыре часа вечера, когда патрули пикетов уехали, — ведь это начало уик-энда — я разгрузил свои ящики, отнес их на склад вместе с Эриком. Когда кончится забастовка — неизвестно. Она началась только вчера, и никто не знает, сколько продлится.

В понедельник мы думаем увезти керны, но как это сделать — не знаем. Пикетчики могут не пропустить. А жить мне здесь до конца забастовки нельзя. Все планы срываются. Вот, значит, как она выглядит, забастовка.

Не забыть. Только что окончился многомесячный процесс. Девица-актриса вышла замуж за миллионера, прожила с ним шесть лет, а потом на разводе потребовала компенсацию в размере… трех миллионов за то, что «она могла бы стать миллионером сама, но не стала из-за того, что вышла замуж и не использовала своих возможностей, а значит, не получила прибылей со своего таланта, который, как она считает, у нее был». И вот после полугода суд вынес решение: не давать ей миллионов, а выплатить лишь сто пятьдесят тысяч долларов. Но главный ее иск — на возмещение возможных прибылей — был отклонен. Мужчины вздохнули облегченно.

Всю неделю работали мы с Эриком. Приехал Камерун, и вопрос с разрезанием керна был решен. Нужные мне куски льда один за другим упаковывались в ящики.

Жил я все это время в большом двухэтажном доме Чета. У него пять детей: мальчик Томми, которому двенадцать, и четыре девочки, старшей из которых шестнадцать. Поэтому ровно в пять вечера мы мчимся домой, где Чет начинает лихорадочно готовить еду, чтобы накормить свой выводок.

Мать всех этих детей, жена Чета, сейчас лечится в доме у своей мамы. Избалованное, веселое и беззаботное дитя очень богатых родителей, она влюбилась в высокого, красивого, иронического, любящего прикинуться эдаким Иванушкой-дурачком типичного американца Чета Лангвея, вышла замуж за него, бывшего Джи-Ай, человека, который «стоял на защите идеалов Америки» в Европе, в Корее, в Японии, повидал свет, а потом уже окончил университет и устроился работать в престижную организацию — КРРЕЛ.

Они купили прекрасный дом среди лесистых холмов штата Вермонт, минут сорок езды от КРРЕЛ, всего пять минут езды от старинного друга Джорджа Петрова. Огромная, поросшая редкими большими сахарными кленами поляна и склон, оканчивающийся с одной стороны его участка заросшим ивами овражком, по каменистому дну которого бежит маленькая речушка — Крик. Несколько яблоневых и вишневых деревьев около двухэтажного с большой террасой дома. Как прекрасно все! Конечно, немножко одиноко. Ведь до ближайшего соседа — полкилометра. Это близко летом и очень далеко зимой. Но скучать некогда, пошли дети: первый ребенок — девочка, второй — девочка, третий — девочка, четвертый — девочка, пятый — мальчик. Назвали Томми. Ну а Чет? Чет работает в КРРЕЛ, идет в гору по служебной лестнице, становится большим специалистом по комплексному физико-химическому исследованию кернов. Все идет хорошо, но сегодня Чет — в Гренландии, оттуда едет на Аляску, а с Аляски — на короткое время домой и уже в Антарктиду. А когда кончается лето Южного полушария и антарктический полевой сезон и все едут домой — наступает весна в Северном полушарии и пора уже снова собираться в Гренландию. А ведь, кроме того, в те короткие периоды, когда он бывал дома, то есть в США, надо было еще ездить и в командировки… А жена все одна, одна. Да что говорить, эта судьба знакома нам, полевым работникам. И вот сейчас у нее тяжелое нервное расстройство, и Чет героически несет всю тяжесть воспитания детей и держит на своих плечах весь дом.

Середина моего пребывания в Буффало пришлась на субботу и воскресенье, и в один из этих дней я конечно же съездил посмотреть Ниагарские водопады — огромную стену падающей воды, наполовину скрытую туманом из брызг. По реке Ниагаре лед из озера Эри уже почти прошел, но здесь в сужении реки льдин больше, и жутко смотреть, как огромные серые глыбы льда вдруг начинают разгоняться перед обрывом, а потом вдруг, кувыркаясь, летят в пропасть.

Но не только это запомнилось мне во время поездки на водопады.

Дело было на маленьком скалистом островке у самого берега реки Ниагара. В полукилометре ниже по течению бесновался знаменитый Ниагарский водопад. А совсем рядом с островом, всего метрах в ста выше его, светился зелеными и голубыми брызгами водяной обрыв, пересекающий всю реку, вплоть до ее противоположного, канадского берега. Это был первый, или малый, водопад. И хотя его высота незначительна, шум его заглушает грохот основного, находящегося ниже островка, водопада.

Расставив ножки мольберта, я старался нарисовать этот маленький водопадик. А рядом, все суживая круги, ходили вокруг меня четыре мальчика. Они приехали сюда на велосипедах, бросили их в кучу и теперь изнывали в поисках развлечения. С интересом они смотрели на меня, стараясь привлечь внимание, с готовностью отвечали улыбкой на улыбку. Так делают дети, соскучившиеся по вниманию. По-видимому, у них не было отцов или те были слишком заняты. Естественно, очень скоро мы уже беседовали: «Трудно ли рисовать?.. Что это за краски?» Что-то в этом роде. Потом ребятишки куда-то удалились, и я увидел, как они пьют из банок пиво. Я недовольно покачал головой. Они поняли, сконфуженно улыбнулись: да, мол, такие мы нехорошие.

Когда я еще раз отвлекся от картины, они уже курили по кругу какую-то толстую сигарету. Я подошел к ним:

— Ну, ребята, а уж курить сигареты совсем ни к чему. Ты, старший, чему учишь младшего-то! — читал я нотацию, чувствуя иронично-доброжелательные их взгляды, но не в силах был остановиться.

— А мы и не курили сигарет, сэр, — прервал меня старший.

— Как не курите? А это что?

— Это не сигарета, это трава.

— Как трава? Неужели?.. — понял вдруг я. Ведь словом «трава» в этой стране называют марихуану!

— Да, да, та трава, — сокрушенно-радостно продолжал старший. — Неужели вы, сэр, никогда не пробовали ее? Попробуйте нашей травки, сэр! — и он протянул мне «сигарету».

— Нет, нет! Спасибо, не хочу.

За разговором мы не заметили, как вверху вдруг громыхнуло, и через минуту пошел проливной дождь. Подхватив пожитки, мы побежали к дороге. Вот и мой большой крытый грузовичок. Я открыл большую заднюю дверь кузова и почувствовал, как уютно, тепло и сухо внутри, подвинул по железному полу вещи, хотел уже вскочить туда сам, но оглянулся: вокруг, промокнув до нитки и поэтому даже не защищаясь уже от дождя, стояли замерзшие мальчики, держа свои велосипеды, и молча смотрели на меня. Только глаза их просили, да и то не очень сильно. И тут я вспомнил: они же говорили, что живут в десяти милях отсюда. Конечно, надо пустить их внутрь. Но на моей машине было крупно написано: «Армия США. Только для официального пользования». И все в этой стране знали, что подвозить кого-либо, даже сажать в такую машину посторонних, строжайше запрещено. Знали это и дети. Поэтому и молчали. А дождь все шел.

Нет, я не мог поступить иначе:

— Затаскивайте внутрь свои велосипеды и лезьте сами. Быстро…

Команду не пришлось повторять. Ребята радостно бросились на штурм моей машины. И тут пришло запоздалое сожаление: «Что я сделал, дурак! Появится сейчас полиция. Дети в такой машине — нехорошо. А тут еще накурившиеся марихуаны. И, наверное, еще есть, если по карманам пошарить. А ведь за все в ответе — водитель».

Но ведь было бы хуже, если бы они, одурманенные, поехали бы сейчас домой.

«Да, уже не высадишь». И я решился:

— Ребятки, ведите себя хорошо. Я сейчас вас отвезу в ваш городок, высажу, и там уж бегите по домам сами.

— Хуррей! — дружно завопили ребята. Так звучит по-американски наше «ура».

Я закрыл дверь кузова, сел за руль. Из кабины водителя нельзя было видеть, что делалось в кузове, и мое воображение, пока я ехал, рисовало мне картины одна страшнее другой. «Вот ребята снова закурили. Вот кто-то из них открыл, одурманенный, заднюю дверь. Вот сейчас выпадет. А может, и выпал уже…» Но вот и городок. Сразу при въезде я остановился. Выскочил из машины. Задняя дверь закрыта. Слава богу. Но внутри ни звука. Открыл дверь. В дальнем углу, сбившись в кучку, спали дети.

— Ребятки! Приехали! — крикнул я.

Мальчики выскочили под дождь и вытащили свои велосипеды. Радовались, увидев свой городок.

— Спасибо, сэр! Желаем счастливого пути, сэр! — стараясь вести себя солидно, прощались они.

Через два дня после посещения водопадов ящики с моими кернами, сверху которых лежат куски сухого льда, были установлены в кузове моей машины, баки заправлены, шины надуты, и я отправился в обратный путь, в Хановер — штат Нью-Гемпшир.

Конец Проекта РИСП



Посещение штаба Проекта в городе Линкольне. Джон Клаух уволен и уезжает куда глаза глядят. Встреча с Чаком — «работающим у самого себя». Рассказ о Джорджтауне, похожем на Ялту. Водяная кровать и моды Америки…


Больше месяца уже прошло с тех пор, как я разговаривал ночью с полицейскими на дороге интерстейт номер 95. Мне продлили время пребывания до лета. Вот уже пришло незаметно и оно. Незаметно потому, что я вынужден был работать каждый день с утра до поздней ночи. Закончил две статьи для разных американских журналов и, кроме того, работал совместно с Тони Гау в холодной лаборатории: подготавливали научные материалы — полуфабрикаты того, что намеревался взять с собой в Москву.

Кроме того, мне нужно было посетить на пару дней Вашингтон и штаб Проекта исследования ледника Росса в городе Линкольне, где директором пока работал Джон Клаух. Я говорю «пока», потому что Проект закончил все работы, которые планировалось выполнить, и теперь весь штат его был уволен. Вообще-то говоря, как это часто делается, чтобы сохранить основной состав людей, на базе этого Проекта и его офиса был создан другой, под названием ПАЙКО, что значит — Проект бурения льда полярных ледников. Большинство инженеров и механиков по бурению, работавших на леднике Росса, вошли в состав ПАЙКО. Но, по-видимому, начальство из ДПП оказалось недовольно тем, как Джон Клаух руководил работой Проекта. Оно не забыло, что бурение несколько раз откладывалось, а взять керн льда через весь ледник удалось русским.

И вот, когда я был в городе Линкольн, штат Небраска, и жил в прекрасном двухэтажном доме Джона и его жены Джейн, Джон пришел однажды и сказал просто:

— Все, Игор, с сегодняшнего дня я уже нигде не работаю, начинаю искать новую работу. Возможно, это будет должность преподавателя в университете штата Южная Каролина. Один из моих старинных друзей предложил мне эту работу. Поэтому, Игор, завтра мы вешаем объявление о том, что наш дом продается. А на днях я еду в Южную Каролину узнать, есть ли там действительно для меня работа. Если есть — буду искать там дом для семьи. (У Джона, кроме жены, был еще сын — мальчуган десяти лет).

Через два дня я улетел обратно в Хановер, а когда вернулся через десять дней, то узнал, что Джон Клаух уже продал свой дом, нанял трейлер и перевез все, что у него осталось, в какой-то маленький город Южной Каролины.

Все это совершилось так быстро, что я был немного потрясен. В последний раз я бродил с семьей Клаусов по тихим, полным цветов и глубоких теней от огромных деревьев белой акации улочкам Линкольна. Городок был таким спокойным, приятным, дом, в котором жили Клаухи, — таким домашним, рассчитанным на многие десятилетия мирной жизни.

Сверлила мысль — ведь и я, хотя и невольно, способствовал этому переезду. Ведь если бы я тогда не пробурил ледник с отбором керна на всю глубину… Вот так часто радость одного оборачивается бедой для другого. Было бы легче, если бы Джон хоть раз сказал бы мне об этом. Но Джон молчал. А когда прощался, сказал:

— Игор, я был счастлив, что мы работали вместе. Давай не теряться.

И мы обнялись на прощание. Но, зная жизнь и зная Америку, я с грустью сознавал, что вероятно, больше никогда ничего не услышу о Джоне. И если в мои последующие приезды в Америку буду, спрашивать о нем, мне наверняка ответят: «О Джон, он работает где-то в Южной Каролине. Ничего не знаем о нем».


Полет в Вашингтон — я хотел несколько дней поработать там в библиотеке — начался немного необычно. Маленький самолетик компании! «Воздух Новой Англии», на котором обычно летают из глухих уголков в Бостон, не смог полететь из-за густого тумана, и оказалось, что в таких случаях компания: предоставляет всем пассажирам такси до аэропорта Бостон и переделывает компостирования для пересадки на другие самолеты в Бостоне с учетом того, что такси мчится все же медленнее, чем самолетик.

Такси пришло в Бостон только в полдень, и оказалось, что самолет, на котором я летел в Вашингтон, делает промежуточную посадку в Нью-Йорке.

В Нью-Йорке, когда стали подсаживаться новые пассажиры, я уже чувствовал себя как «кантри бой», по-нашему сельский житель, приехавший в большой город. Никто не ходит здесь в джинсах и рубашке с выпущенным кусочком майки — все в галстуках и белых рубашках. Рядом со мной села энергичная маленькая женщина лет тридцати пяти — «вимен либ» (освобожденная женщина), а дальше к окну — высокий, седой, лет под семьдесят мужчина типа Хемингуэя. «Хемингуэй», конечно, тут же заговорил, поглядывая на женщину. Через час полета выяснилось, что он занимается практикой как консультант по человеческим отношениям и связям в обществе и бизнесе, доктор права, бывший полковник армии.

— Меня зовут Чарльз Остин, но зовите меня просто Чак… — сказал он обычную в Америке фразу, дал мне визитную карточку и просил звонить.

Я сунул ее куда подальше. Конечно, я ею не воспользуюсь. Сколько уже было таких знакомств без продолжений! В сутолоке аэропорта Вашингтона мы потерялись.

У выхода я остановился в нерешительности. На улице шел проливной дождь, а до ближайшей остановки метро было метров триста. И вдруг меня окликнули. Это был Остин.

— Игор, как хорошо, что я вас встретил. Идет такой дождь, вы промокнете, возьмите мой зонтик, он мне не нужен.

— Как не нужен? А как же пойдете до метро? И как я вам его потом отдам?

— Игор, берите зонтик. Вылетая из Бостона, я позвонил своему агенту, за мной через пару минут приедет мой «кадиллак», а зонтик вы можете мне привезти когда угодно. Вы говорили, что остановитесь у друга на углу улицы «Р» и восемнадцатой, это недалеко от меня. Я живу в Джорджтауне.

— Вы живете в Джорджтауне? — По-видимому, я спросил это с волнением.

— Да, а что? — удивился он.

Джорджтаун было как бы заветным словом, которое я забыл. А услышал я его первый раз, еще когда я жил с Робом Гейлом и Энн в Аннаполисе. Однажды в субботу Роб сказал, что сегодня вечером мы едем погулять в Вашингтон. Побродим по ресторанчикам, танцплощадкам. В общем, будем развлекаться хоть всю ночь, пока не надоест. «Бродить по ночным улицам Вашингтона? — удивился я. — А разве это возможно?..» Я уже знал, что большие города Америки ночью выглядят мертвыми. «А мы поедем не просто в Вашингтон, а в Джорджтаун. Ты не знаешь Джорджтауна?» — удивился он. Я не знал. «Тогда тем более нам надо туда ехать…» — сказала Энн. И мы поехали. Через час езды из Аннаполиса мы были уже в темном, пустынном Вашингтоне. Чем ближе к центру, тем все безлюднее улицы. Пустынные, залитые изнутри светом зеркальные витрины магазинов лишь усиливали ощущение безлюдья. Но вдруг очень быстро все изменилось. Откуда-то появились беззаботные гуляющие по тротуарам и прямо по проезжей части толпы нарядно одетых людей, старики на перекрестках стояли у корзин с яркими цветами, и чувствовалось, что торговля у них шла. Что-то изменилось и в самом облике города. Улицы стали уже, дома меньше и ниже, три этажа были обычной высотой этих домов. Чем-то эта улица напоминала старый Арбат. Окна первых этажей горели изнутри светом реклам, но здесь она не создавала ощущения безлюдья. Ведь все магазины, несмотря на поздний час, были открыты, и толпы людей заходили туда.

Мы нашли место для стоянки, вышли из машины и присоединились к гуляющей толпе. И первый же магазин, в который мы зашли, был магазином… авиационных моделей. Огромные самолеты, планеры и воздушные змеи висели под потолком и стояли на полках — стеллажах. И все это продавалось. Большинство, как мы, просто восхищенно глазели на них, но кое-кто покупал. Касса все время работала.

Тот вечер мы провели в маленьком испанском ресторанчике на одной из боковых улочек. Роб заранее заказал там столик.

Когда шли обратно, по дороге решили зайти еще в какое-то кафе и заблудились. Сходство этих кварталов со старым Арбатом пропало — Джорджтаун оказался выстроенным на крутом склоне горы. Видно, весной сверху по этому склону несутся целые реки воды. Поэтому в некоторых местах таун пересечен каменистыми руслами-каналами сухих рек. Каналы имеют отвесные берега высотой метра три и выложены из белого камня. Мы долго перелезали через одну такую речку, сначала спускаясь с трудом вниз, потом с еще большим трудом забираясь на противоположный берег — стену. Когда мы наконец преодолели эту преграду и прошли дальше, напрямик, через какие-то крутые дворики, заросшие олеандром и магнолиями, я понял, что это не Арбат, а, скорее, Ялта, только без моря, застроенная другими домами и перенесенная почти в центр Вашингтона.

С тех пор я ни разу не был в Джорджтауне.

И вот теперь такая радость.

— Я привезу вам зонтик сегодня вечером или завтра. Большое спасибо, — благодарно лепетал я.

Вечером я позвонил ему и спросил, можно ли привезти зонтик.

— Стойте на улице восемнадцатой и «Р», — повелительно сказал Остин, — я буду у вас через четверть часа. Доехать до вас мне проще, чем вам до Меня. Стойте на углу…

Конечно, я согласился. Мне очень хотелось посмотреть, как живет одинокий «…профессор-консультант по вопросам поведения и самоконтроля менеджеров, независимый предприниматель и писатель», как было написано в его визитной карточке. Через десять минут Остин приехал, забрал зонтик и легко уговорил меня поужинать в своем Джорджтауне. Так я снова попал туда. И опять, как когда-то, после ужина мы пошли просто гулять по улицам, глазеть на витрины, разговаривать.

— Теперь пойдем пить кофе в мой клуб, — сказал Остин. — Он совсем рядом. Это клуб одиноких людей, уже не юных мужчин и женщин, которые ищут спутника, чтобы создать семью. Я ведь одинок. Дочь выросла и живет одна, жена умерла.

Мы пришли в большое трехэтажное помещение с большим рестораном, маленькими уютными кафе, зимним садом и залом для танцев. При входе в клуб дама за столиком попросила Остина показать удостоверение и, прежде чем пропустить нас, долго внимательно смотрела на меня. В клубе было много народа. Количество мужчин и женщин примерно соответствовало друг другу, хотя бросалась в глаза странная вещь: мужчины сидели с мужчинами, женщины с женщинами, хотя и поглядывали друг на друга. Мы с Остином тоже сидели вдвоем, без дам.

Расставались мы совсем поздно, после кафе Остин захотел показать мне дом. Жил он в крутом переулочке, примыкающем к главной улице Джорджтауна. Целая галерея маленьких трехэтажных с готическими чертами домиков поднималась лестницей, вверх по переулку. Небольшие крылечки, три окна по фасаду.

У Остина маленькая прихожая, несколько ступенек вверх — и мы оказались в огромной комнате. Остин назвал ее офисом, здесь он принимает посетителей. Действительно, в дальнем углу комнаты стоял заваленный бумагами письменный стол, обращенный фасадом к входу. Боковые стены состояли сплошь из полок с книгами. Стопками книг и журналов был завален и весь пол офиса. Была оставлена лишь узенькая тропинка, ведущая к столу. Мы прошли по ней.

— Игор, сядь, пожалуйста, за мой стол, в мое кресло…

Я обошел стол, сел в жесткое рабочее кресло. Остин начал лекцию о том, как он умудряется много ездить, читать лекции и одновременно не терять контакт с клиентами, имея одну приходящую раз в неделю секретаршу, которая одновременно является еще и уборщицей. На время своего отсутствия Остин подключает к телефону автомат, который сообщает о том, что хозяин уехал, вернется тогда-то, и записывает на магнитофон все, что необходимо ему передать. Этот же магнитофон служит и для наговаривания текстов статей, выступлений, будущих книг. В обязанности секретаря входит забрать кассету, переписать ее содержимое.

— А теперь, — сказал Остин, — нажми кнопку на подлокотнике кресла.

Я нажал и… изо всех сил вцепился в ручки. Кресло начало вибрировать, потом вдруг завалилось назад, потом вбок, на другой бок, опять назад.

— Хватит, хватит! Нажмите кнопку еще раз, — закричал он, видя, что мне это не доставляет удовольствия.

Я нажал на кнопку, вибрация прекратилась, и кресло вернулось на свое место.

— Так я отдыхаю, — сказал с гордостью Остин.

Потом я спросил его, чем же он занимается, что значит «вопросы контроля и самоконтроля пригодности менеджеров». Остин рассказал, что сейчас фирмы уделяют большое внимание тому, что менеджеры после нескольких лет работы часто теряют те качества, из-за которых их выдвинули в руководство. И их надо либо вообще снимать с работы, либо как-то встряхнуть, что ли, дать почувствовать опасность, посоветовать, что сделать, чтобы избежать ее. При этом совет должен быть сугубо индивидуальным, для каждого человека свой. Остин разговаривает с клиентом с глазу на глаз, никто из посторонних не знает, о чем они говорят, но все потом видят, что этот совет часто меняет человека. Вот за это фирмы и приглашают Остина и, судя по дому, в котором он живет, хорошо ему платят.

— Я ведь много лет был военным, ушел в отставку в чине полковника. Последние годы перед уходом чувствовал, как растет моя некомпетентность на том посту, который я занимал. И я начал как бы бороться сам с собой за самого себя, пытался выискать причины своих недостатков. А когда ушел в отставку — решил попробовать помочь другим найти себя, искоренить пороки, рождаемые возможностью властвовать. И это сделалось моей второй профессией, и, надо сказать, весьма доходной, — смеется Остин. — Пойдем я покажу тебе следующий этаж. Там — гостиная, столовая и кухня.

Но больше всего меня удивил не второй, а третий этаж, где помещались три спальные комнаты. В самой большой из спален, которая сейчас пустовала, стояло квадратное сооружение — огромная трехспальная тахта, покрытая большим одеялом.

— Ты знаешь, что это такое? — спросил заговорщически Остин.

— Нет, — ответил я. — Просто большая кровать.

— Тогда попробуй сядь на нее.

Я осторожно сел, и все вокруг заколыхалось. И тут я все понял. Значит, вот как выглядит знаменитая водяная кровать, о необходимости приобретения которой последнее время писали все газеты Америки.

— Вот, Игор, когда ты приедешь в Вашингтон со своей женой, я хотел бы, чтобы вы были у меня в гостях и спали бы на этой кровати. Мне самому на ней не спится. Эта кровать для мужчины и женщины. Так, во всяком случае, пишут рекламные объявления.

Да, каждый год Америка имеет что-либо новое, что занимает умы многих. В этот год все писали и говорили как раз о водяных кроватях. Года два до этого казалось невозможно жить, не имея большой деревянной бочки, врытой в землю где-нибудь в саду, и такой большой, что в нее можно было после работы влезть нескольким человекам, и сидеть там, наслаждаясь теплой, почти горячей водой и приятными пузырьками, выпускающимися со дна специальным приспособлением. Еще год до этого все вдруг заговорили о том, что в стране слишком много людей, которые прикованы к инвалидным коляскам, и эти люди часто не могут заниматься трудом потому, что на колясках трудно съехать со ступеньки тротуара и въехать на него с проезжей части, а также нельзя путешествовать с этажа на этаж по лестницам учреждений. Конгресс принял соответствующий закон, и вот сквозняки загуляли в коридорах университетов, застучали отбойные молотки. Ломались вестибюли, лестничные марши, чтобы сделать плавные въезды. Ведь согласно закону любая комната общественных или учебных заведений должна быть достижима инвалидной коляской без пользования лестницей. С тех пор и появились в уборных всех аэропортов и университетов страны кабинки, на которых были нарисованы инвалидные коляски. По-видимому, там все было сделано для того, чтобы инвалид смог с удобствами справить свои надобности.

Чак был одним из представителей огромной армии руководителей фирм, состоящих из одного человека. Такие люди, которые иногда с гордостью, а иногда с грустью называют себя «селф имплойд», то есть «работающий у самого себя», составляют довольно весомую часть в жизни всей страны.

Трудное возвращение



Радость и странная грусть. «Спокойно-спокойно!» Пограничники и таможенники. Кажется, запоют петухи. Мысли о телефоне-автомате. «А где же здесь наука?» Неожиданное осложнение…


В июле 1979 года я возвратился в Москву после восьми месяцев работы с американцами. Полное кругосветное путешествие с пересечением экватора туда и обратно.

Удивительным и радостным было чувство возвращения, чувство, которое испытал я, глядя на темные леса без края и озера и реки Подмосковья, когда самолет делал заход на посадку. А потом я, еще отгороженный от всех пограничниками и таможенным контролем, смотрел на светло-голубое, такое северное, по сравнению с Америкой, небо с кучевыми облаками, вдыхал прохладный и показавшийся мне очень сухим и чистым воздух Родины. А потом увидел сына, жену, неистово машущих руками в толпе встречающих. Знакомые запахи, цвета, улицы…

Однако к радости возвращения примешивалась и грусть. Страна, из которой я вернулся, была страной огромного напряжения духовных сил. Это была страна выпирающего на каждом шагу богатства. Прекрасные дороги, миллионы и миллионы легковых автомобилей, мчащихся нескончаемыми вереницами по автострадам, миллионы сверкающих зеркальными окнами и застекленными дверями «загородных» домов, окруженных ухоженными, полными цветов садами. И казалось, что во всем этом было что-то показное, что такой не может быть реальная жизнь. Но проходил день, другой, и все кругом оставалось таким же: и телефон в каждом доме работал надежно и позволял соединиться почти мгновенно с любым пунктом земного шара, и магазины, где можно купить или заказать любую вещь.

Удивительно, что само «производство», то, что делает Америку богатой, почти не чувствовалось в целом в масштабе всей страны вне зависимости от того, смотришь ли ты на эту страну из окна машины или из окна самолета.

Огромные заводы разделялись друг от друга маленькими в один-два этажа «загородными» домиками и садиками и терялись среди них. Так же терялись среди несметного количества нарядных легковых автомобилей и тяжелые грузовики, перевозящие результаты индустриальной деятельности страны или обеспечивающие эту деятельность. Ну а железные дороги? Все знают, что в США к их услугам прибегают очень редко.

А с самолета казалось, что вся страна как бы и вообще не имеет городов и заводов, а сплошь состоит из пустынных квадратов полей да пересекающих их от горизонта до горизонта автострад.

И все же главное в США — энергия деловой жизни, ее напряженный темп. И это особенно чувствовалось, вспоминалось, когда я возвращался на Родину.

Но вот советский самолет только взлетел — еще Атлантический океан был под крылом, — а уже другой темп жизни, уклад. Уже стюардессы ходят по самолету небрежно-безразлично, не улыбаясь. Уже какие-то мелкие детали сиденья не работают, и вспоминаешь, что они и раньше не работали и никто не обращал на это внимания. Уже обед хоть еще и американский, но подан с запозданием, и чувствуется — подогрет максимальным напряжением сил всей обслуживающей части экипажа. «Спокойно, спокойно!» — говоришь себе, когда на какой-то вопрос стюардесса отвечает с металлом в голосе, от которого ты уже успел отвыкнуть.

Еще твои соотечественники-пассажиры читают журналы «Тайм» и «Ньюсуик» и газеты «Вашингтон Пост» и «Нью-Йорк Таймс», а некоторые даже разглядывают журнал «Плейбой». Пока все это «можно». Но уже ты начинаешь нервно просматривать содержимое своих карманов и бумаг в твоей ручной клади. Не дай бог, если там окажется какое-нибудь неделовое письмо или записка иностранца, которую ты забыл выбросить, уничтожить, готовясь к перелету домой, или какая-нибудь иностранная газета, или какой-нибудь массовый журнал, не научный, а для общего пользования. Ведь в таможенной декларации, которую ты заполняешь после прилета, есть пункт о том, что все материалы должны быть предъявлены таможне. Поэтому лучше выбросить сразу все, что «подозрительно». Конечно, журналы «Тайм» и «Ньюсуик» ввозить нельзя, криминально нельзя «Плейбой». Это уже может пойти и по графе «порнография», смотря на какого таможенника попадешь. Хуже с художественной литературой. Здесь никогда не знаешь, что можно, а что нельзя везти с собой. По-видимому, у таможенников есть какие-то списки «проштрафившихся» авторов и отдельных произведений, но знать заранее, какую книжку можно привезти, а какую нельзя, невозможно. Раз я взял с собой написанную американцем еще в прошлом веке книгу о философии и искусстве Китая. Ее «изъяли» на таможне. Возможно, потому, что в 1978 году, если судить по нашим газетам, континентальный Китай вообще как бы не существовал.

Но вот и калитки «паспортного контроля». По одному входят пассажиры в недлинный, но узкий проходик перед окошечком, в котором сидит всегда неулыбающийся, суровый молодой человек в форме младшего офицера в зеленой фуражке пограничных войск Комитета государственной безопасности СССР.

Вот твоя очередь. Подаешь паспорт. Офицер опустил голову, по-видимому, внимательно читает. Потом хорошо отработанным движением поднимает голову, внимательно разглядывает тебя. Долго разглядывает, потом снова опускает голову и долго что-то делает. Иногда даже звонит куда-то, закрыв рукой трубку, чтобы тебе не было слышно, поглядывая на тебя как врач, который не знает, что делать с таким пациентом.

Этот молодой человек знает из отметок в моем паспорте, что я был на чужбине много месяцев, что он первый официальный советский человек, который встречает меня на советской земле. Но ни «Добро пожаловать на Родину», ни даже «Здравствуйте» или хотя бы самой мимолетной улыбки. Я тоже не улыбаюсь. С грустью вспоминаю, как мне улыбались представители паспортного контроля в других странах. И вдруг зарождается мысль: ведь ты не был дома так долго, работал в таких странных учреждениях в стране, где все «самое-самое». Может, ты сделал, нет, не сделал, а совершил что-нибудь, или о тебе здесь подумали так, ведь проверить то, что ты действительно делал в одиночку, работая в армии и флоте США в течение более двухсот дней, невозможно. «Хотя бы с семьей проститься дали», — мелькает мысль в безвольном мозгу. И в этот момент младший офицер принимает с видимым для него самого облегчением ответственное решение. Клик, клик, клик — раздаются двойные звуки компостеров, ставящих куда надо печати, и зеленая фуражка отдает мне паспорт и открывает маленький шлагбаум, проход в Советский Союз.

Ну а дальше? Дальше очень долгое, уже непривычно долгое ожидание багажа, таможенный контроль, но из-за стеклянных барьеров-ширм уже видны машущие тебе руками родные. И очень уже скоро — объятья, поцелуи, радостные возгласы в огромном и каком-то пустом международном аэропорту Шереметьево. И вдруг, после звенящих от напряжения и темпа аэропортов Вашингтона и Бостона, у меня возникает странное впечатление, что я приехал в родную деревню-родину из города, куда ездил «на заработки». Впечатление настолько острое, что кажется, вот-вот запоют петухи.

Оно не исчезает и некоторое время дома, когда я хожу по знакомым обшарпанным улицам с перемонтированными стенами домов, захожу в кажущиеся нелепыми после Америки магазины, где заплывшие жиром, немолодые уже женщины, не торопясь, отрезают и вешают «продукты» напряженно-наэлектризованным и в то же время безропотным очередям.

Правда, в первое время и очереди эти мне были милы. Я захожу в будку телефона-автомата, но мне грустно, что можно поговорить только с Москвой. Я еще не забыл американских автоматов, одинаковых и в Вашингтоне, и в любой, самой глухой деревне этой страны. Там в щель автомата принималась медь любого достоинства: и пятачки «никель», и маленькие «даймы» — десятицентовые монеты, и даже «квортеры», то есть «четвертушки» — 25-центовые монеты. Можно набрать цифру «ноль», и через секунду тебе отвечает вежливый, деловой голос девушки-оператора: «Чем я могу вам помочь?» И ты говоришь ей, что хочешь позвонить прямо сейчас во Владивосток или в Токио, и знаешь, что оператор не удивится. Она скажет тебе, какие цифры кода ты должен запомнить, набрать и сколько монеток положить в автомат, и уже через минуту ты будешь говорить с Владивостоком, или Токио, или даже Новой Зеландией. (Туда сейчас проложен подводный кабель.) Если ты не хочешь сам путаться с кодами, она сделает это вместо тебя. Только это будет стоить дороже. А можешь звонить и без денег. Правда, туда, где готовы оплатить твой разговор вместо тебя, в кредит. Оператор спрашивает твое имя, а потом интересуется на том конце провода: «С вами будет говорить мистер Зотиков из городка… штат такой-то, США. Он звонит коллект (то есть возьмете ли вы на себя расходы по переговору)». Ты услышишь далекое «да» и потом голос оператора: «Говорите. Телефон соединен…»

Я не собирался звонить во Владивосток или Токио с уличного автомата Москвы. Но грустно было чувствовать, что такой возможности нет.

То же было и с киосками, где лежали газеты, говорящие не о том, что волновало всех. Странным, непривычным было и обилие милиционеров на улицах. Еще помнилось время, когда они дежурили поодиночке. Сейчас они ходят по двое, и почти в любом месте Москвы можно было найти такую пару. А ведь в Америке увидеть полицейского на обычной улице — большая редкость.

Конечно, утверждать нельзя, что наличие милиции на улицах — это плохо. Но постоянное ее присутствие создает какое-то физическое ощущение давления власти. Я попробовал поделиться своими чувствами с наиболее близкими друзьями. Но они все считают меня счастливчиком, который посмотрел мир и сейчас с жиру бесится. Более того, я почувствовал, что многие считают, что я мог совершить эту поездку только потому, что работаю в «соответствующих органах». Помню, как я растерялся, когда один мой стариннейший друг, которому я что-то хорошее рассказывал об Америке, вдруг раздраженно крикнул: «Зачем ты говоришь со мной в таком тоне? Ты ведешь себя как провокатор, потому что ты связан с… — и он постучал пальцем по столу. — Я не хочу, чтобы ты говорил со мной на эти темы».

Потом был отпуск на берегу чистой, прохладной реки Угры, походы за ягодами, грибами. Конечно, нужно было писать отчет о поездке для Академии наук, но писать отчет, когда сделано большое, реальное дело, всегда легко. Интересной для меня была и новая переоценка всего, что я видел. У меня всегда было такое чувство, что я возвращался из далекого и долгого заграничного путешествия другим. И это касалось не только мелких вещей, но и крупных, связанных с тем, что ты видел, продумал, выстрадал в те долгие месяцы одиночества, в котором человек находится во время путешествия, несмотря на внешнюю занятость, заполненность времени людьми и событиями. А я ведь всегда почти был один, без соотечественников, с которыми можно было бы поделиться, посоветоваться. Даже почтовой связи с Родиной практически не было. Ведь нельзя же считать связью, когда к тебе приходит с опозданием на три месяца какое-то случайно прорвавшееся письмо.

Но во всем этом, конечно, была и хорошая сторона. Можно было принимать решения и выполнять их только на свой страх и риск, не думая о том, как на них посмотрит начальство.

Прошли первые несколько месяцев работы, жизни дома, в стенах родного института. Я сделал доклад о скважине на шельфовом леднике Росса, о том, как нам удалось извлечь ледяной керн из его толщи, о том, как мы увидели впервые, что представляет собой ледяная крыша подледникового моря, что все это значит для физики процессов под ледником. И вдруг почувствовал то же, что в общем подозревал и раньше: ничего, кроме небольшого любопытства нескольких доброжелательно-любознательных людей, доклад не вызвал. Я подал заявку для доклада об этих результатах на Всесоюзный симпозиум по гляциологии, но там доклад не был принят. Руководство отдела гляциологии, в котором я работал, посчитало, что все эти результаты отношения к науке не имеют, слишком уж просто все. Ну, сделали бур, ну, пробурили и получили ледяной керн в месте, где не бурили другие, и сразу увидели, что у нижней поверхности есть слой намерзшего снизу льда, ну, выяснили, что нижняя поверхность ледника оказалась не гладкой, а покрыта какими-то рядами параллельных выступов, образованных почему-то расположившимися в строгие ряды вертикальными кристаллами, ну, сделали и установили впервые под этим ледником какое-то самодельное неуклюжее устройство, которое позволило, используя методы физики, выяснить, что под ледником идет намерзание льда. Ну и что? А где же здесь наука? Та великая наука, которую мы все изучали на географическом факультете МГУ? Нет здесь этой науки, одна техника, физика, математика. Сделайте лучше рассказ обо всем этом в популярной лекции для широкой общественности.

Я не возражал. Я уже давно почувствовал, то, чем я занимался с американцами, еще много лет не будет интересовать нас. Просто потому, что никто кругом не занимается аналогичными вопросами. Пройдут годы, будут напечатаны статьи, мои и моих коллег, и только тогда, через много лет, у нас займутся подобными вещами. Но я все равно счастлив. Пока жив и здоров наш общий «гляциологический» добрый гений — Авсюк, мне дают возможность делать фактически все, что я хочу, то есть продолжать заниматься шельфовыми ледниками, поддерживать и развивать контакты с американцами-единомышленниками: ведь в США никогда не возникали такие вопросы: «Ну и что? А где же здесь наука?» Наоборот, все были полны энтузиазма: «Молодцы! То, что вы сделали, должно быть немедленно опубликовано. Быстрее пишите статью в „Сайенс“… Если нужны деньги на продолжение этих исследований, изучение полученного керна — Национальный научный фонд США наскребет для вас несколько лишних долларов. А пока работайте быстрее, еще быстрее. Давай, давай!»

Конечно, то, что результаты твоих исследований в нашей стране никого не интересовали, имело и положительную роль. Раз тобой не интересовались, с тебя и не требовали: «Давай, давай!» А это позволяло заняться неторопливой теорией, начать писать очередную научную книгу — монографию. Ведь мне уже стукнуло пятьдесят, и я помнил слова моего коллеги-океанолога Андрея Монина: «До пятидесяти ученый должен писать статьи, после пятидесяти — книги».

Я все пытался понять, почему там, где проходит «передний край» в моей науке, гляциологии, у американцев и англичан находится достаточно единомышленников, которые по-настоящему тоже заинтересованы этой проблемой и кричат достаточно громко «Давай, давай!».

Ну, а у нас? Пока ты находишься в тесном научном контакте с этой группой, то ты тоже бежишь под эти крики. Но вот возвращаешься домой, и тебе вдруг говорят: «Молодец! Показал, на что способна наша наука!.. Но в общем-то это… нам совсем не нужно». И что удивительно и обидно — ты и сам начинаешь чувствовать, что это пока не нужно…

Загрузка...