Часть 2 КРАХ

Глава 16

– Нас преследуют, – произнес ивриец, в волнении перебирая лапами по сидению и трепеща крыльями. Его зрачки расширились, превратившись в темные колодцы, окруженные ярким кольцом радужки.

– Вижу, – спокойно отозвался Палатон. Он смотрел на экран. – Ронин или даже абдрелик. Он выжидает, – он уселся поудобнее в кресле. Свет в кабине подчеркивал резкие морщины на его лице. – Странное он выбрал место для таких игр.

Оба знали, что преследователь попытается проследить работу тезарианского устройства, хотя и в весьма незначительных масштабах.

Палатон не сталкивался с такими преследователями уже несколько лет. Его ладони зудели, пока он не положил их на пульт управления. Нет ничего хорошего, если преследователь направится за ними сквозь Хаос, но тут уж ничего не поделать. Даже штурмана-иврийца, исполняющего обязанности второго пилота, придется удалить из кабины, прежде чем переключить двигатели на режим межпространственного прыжка, и как только они окажутся в Хаосе, разве что у другого тезара появится шанс отыскать их.

Палатон облизнул пересохшие губы.

– Они рискуют потерять еще один корабль.

Рейнбоу поднялся с кресла и встал рядом с Палатоном.

– Им нужны секреты, – прошипел он.

– А тебе, конечно, не нужны? – сухо отозвался Палатон. Он недовольно оглянулся через плечо.

Рейнбоу раздраженно выгнул спину. Его зрачки превратились в вертикальные полоски.

– И тем не менее… – произнес он.

Иврийцы достигли некоторых успехов в полетах через Хаос – больших, чем какой-либо другой народ. Рейнбоу был сущим наказанием для Палатона – как второй пилот он постоянно находился рядом с ним, вынюхивая и разузнавая все, что только мог. Оба они отлично знали намерения иврийцев. Как только представлялась возможность проникнуть сквозь Хаос, Рейнбоу пользовался ею и теперь досадовал, что из-за преследователя им предстоит сменить курс.

– Это неважно.

– Для тебя – может быть, – сердито буркнул Рейнбоу. Он отошел к своему креслу за пультом управления и тупо уставился на экраны.

Палатон вышел на курс прежде, чем достиг сектора, где мог с ускорением войти в Хаос. Когда придет время, иврийца придется удалить из кабины. И дело не в том, – какова цель полета, важен он или не слишком – а это был всего лишь вывоз нескольких контейнеров токсичных отходов к солнцу близлежащей системы – Палатону не следовало пренебрегать правилами.

Преследователь осмелел и приблизился – Палатон был полностью уверен в этом, даже не пользуясь помощью приборов. Он наблюдал: за чужим кораблем, зная, что ведет его к смерти, но не представлял себе» как оторваться от преследования.

Рейнбоу продолжал ворчать:

– Скажи, чтобы он убирался.

Идея показалась Палатону неплохой. Он включил связь, поискал подходящую частоту и вызвал чужой корабль.

Ответ пришел немедленно:

– Тезар Недар, мы рады вновь встретиться с вами.

Палатон замер. Миры Хаоса не часто пересекались, и тем не менее Недар должен быть где-то поблизости. Они не встречались уже несколько лет. Недар пользовался расположением императора чуть дольше, чем Палатон. Палатон взглянул на второго пилота.

– Разве здесь идет война?

Ивриец пожал плечами. Несколько пушистых перьев вздыбились от этого жеста.

– Война всегда где-нибудь, да идет.

Палатон вернулся на связь.

– Прошу прощения, но вы говорите не с тезаром Недаром. Это тезар Палатон. Пожалуйста, сохраняйте дистанцию. Везу отходы, возможно загрязнение.

В ответ на это послышались неясные звуки. Связь резко прервалась. Глядя на экран, Палатон увидел, что корабль быстро набирает скорость, презрев всякую осторожность. Неужели они приближаются, чтобы подтвердить контракт… или расправиться с опасным свидетелем? Или же, что хуже всего, им поручено захватить корабль, попытаться завладеть тезарианским устройством и выяснить, в чем его секрет? Такие попытки не раз случались в военное время, когда пропажу кораблей было легче объяснить. Если так, это объясняет, почему они решили, что связались с Недаром. Такую игру чоя не могли себе позволить.

– Рейнбоу, уходи во вторую кабину.

– Палатон…

– Уходи отсюда. Нам предстоит межпространственный прыжок.

Ивриец удалился из кабины, оставляя за собой вылетевший из крыльев пух и мелкие перья. Палатон обернулся, чтобы проверить, действительно ли ушел ивриец.

Корабль завибрировал в ответ на резкую смену курса. Контейнеры в грузовом отсеке тяжело качнулись.

Дрожащий голос иврийца послышался в динамике:

– Палатон, они вооружены.

– Вижу.

– Мы в пределах их досягаемости…

– Тоже знаю, – его глаза и руки были поглощены делом, используя все возможности корабля. Приборы тезарианского устройства были единственным преимуществом перед обычными межпространственными кораблями – причем удивительно полезным преимуществом. Палатон вышел в нужный сектор и теперь ждал только подходящего момента для прыжка.

Предметы перед глазами стали расплываться, в ушах послышался звон. Палатон откинулся в кресле, наблюдая, как аура относительности вытягивается в тонкую нить, а затем вновь возвращается к прежним очертаниям. Прежде, чем выключить экран обзора, он на мгновение взглянул в него – вид Хаоса возбуждал Палатона лучше, чем самое крепкое вино. Щит тут же потемнел, надежно прикрывая корабль.

Голос Рейнбоу был пронзительным от радости:

– Мы оторвались от них!

– Нет, – пробормотал Палатон совсем тихо, так, чтобы его слова нельзя было уловить по связи. – Они потерялись.

Если у них достаточно здравого смысла, они вернутся и вынырнут из Хаоса, оказавшись в неизвестном квадрате, но наверняка свободном. Вероятно, они даже окажутся в известных координатах, хотя и на некотором расстоянии от того места, где проникли в Хаос. Но чем дольше они останутся в Хаосе, тем больше вероятность их гибели. Палатон чувствовал прилив грусти, а не угрызений совести. Они знали, что делают, только почему-то приняли его за Недара…

В этом месте полет сквозь Хаос должен быть недолгим. Палатон поставил таймер, взял томик стихов и принялся читать, пренебрегая попытками иврийца определить их курс и слыша раздраженный визг в динамике.

Он почти дочитал книгу, когда сработал таймер. Пульт управления снова ожил, замигав индикаторами. Приборы давали противоречивые показания, не в силах постичь случившееся обычными методами. Вместо этого Палатон взглянул на панель тезарианского устройства с несколькими приборами и глубоко вздохнул. Он оказался на одном из изгибов Хаоса – только не на том, который чоя прозвали Мотыльком, а на излюбленной им Поющей чоя. Бахдар Пала-тона вспыхнул, давая ему второе зрение и помогая работать рукам. Он устремился к солнцу, которое здесь притягивало корабли с огромной силой, обнаружил его и с неохотой нырнул по изгибу пространства, напоминающему вытянутую шею поющей женщины-чоя – несомненно, она восхваляла Вездесущего Бога.

Он поспешно замедлил ход корабля, не желая расставаться с изгибом, и когда приборы наконец-то стали давать нормальные показания, независящие от путаницы в Хаосе, он увидел, что все в порядке. Выведя корабль на орбиту солнца, он обратился к Рейнбоу:

– Найди траекторию, чтобы сбросить контейнеры. Не хочу залетать слишком далеко.

– Только сбросим их и улетаем, да? – ответил Рейнбоу.

– Я устал, – отозвался Палатон и внезапно почувствовал, что и в самом деле устал. Он захлопнул книгу, сунул ее на полку в кабине и расслабился в кресле. Лоб под роговым гребнем мучительно ныл, и Палатон с отсутствующим видом массировал его, склонившись над большим экранов пульта. Рейнбоу выдал траекторию, и Палатон одобрил ее. Здесь было нечего, опасаться, в этой пустынной системе – солнце сожжет притянутые к нему контейнеры.

Рейнбоу подтвердил сброс контейнеров, и Палатон вывел корабль с орбиты. Он чувствовал скорее, чем видел, как во время их полета нечто огромное, мрачное, неопределенное окружило корабль и исчезло. Он протянул руки к пульту.

– Идем к дому, – произнес он.

Без опасностей ему давно бы все наскучило. Хаос постоянно бросал ему вызов. Чем больше полетов он совершал, тем сложнее они становились, казалось, он делает все больше и больше ошибок, пока в один прекрасный день не ошибется так, что ничего не сможет поделать и исправить. Летная паранойя, так называли это ощущение тезары и все, кто испытал его на себе. К сожалению, она не была мнимой. Раньше или позже Хаос пожирал любого, у кого не хватало силы бахдара, чтобы пролететь сквозь него… пожирал и навечно погребал в своих лабиринтах.

В эту бездонную могилу суждено когда-нибудь опуститься и ему.

Палатон заморгал, чувствуя, как дрожат его руки, и быстро сжал их.

– У меня приборы показывают межпространственное ускорение, – сообщил он иврийцу, по-прежнему сидящему во второй кабине.

Рейнбоу подтвердил его слова. Палатон включил двигатели, почувствовал, как корабль набирает ускорение, и как только его роговой гребень вновь заныл, они вошли в Хаос.

На мгновение щит оставался темным, но Палатон уже знал, что они не одни. Он вспомнил о преследователе-ронине, но приближающаяся к нему аура была совершенно иной. Палатон растерялся, но тут же взял себя в руки.

Он поймал край ауры – психической мешанины боли, растерянности и безнадежности. Палатон размышлял, не исходит ли она от пустынной солнечной системы, ибо такие же мрачные чувства испытывал прежде, чем корабль набрал ускорение. Нет – это их пути пересеклись с другим тезаром, чоя, попавшим в безвыходное положение.

Палатон сделал необходимые изменения курса, сел и открыл бахдар, изучая близлежащие квадраты, дотягиваясь до растерянного пилота. Его бахдар рассыпал искры надежды в темноту, как огненный стержень, исходящий из его нутра. Следи за мной… двигайся за мной… давай же…

Внезапно его одолело удушье, как будто сам мрак вытягивал энергию, но Палатон знал, что это не так. Ему мешал чужой страх. Он удвоил усилия, протягивая незримую нить помощи. Не подымая век, он видел ее – золотистую нить, протянувшуюся по лабиринту Хаоса, закрученную спиралью и устремляющуюся в миры, которые он уже покинул.

От усилий ему стало труднее сопротивляться черной пелене отчаяния, исходящей от другого пилота. Палатон резко перевел дыхание, когда боль прошила его, и испустил неловкий крик, когда она застыла где-то внутри. Он извивался от боли, пот градом катил в его лица.

На краткую долю секунды он подумал о том, что ради собственного спасения надо бы бросить гибнущего чоя. Но отверг эту мысль сразу же, как только она появилась, испытав мгновенный стыд за себя. У него не оставалось времени на сомнения. Стискивая зубы от незатихающей боли, Палатон выпустил еще одну ^вспышку бахдара, оставив ее сиять в пространстве и молясь, чтобы другой чоя нашел ее.

Тонкое, острое прикосновение. Замерев, Палатон снова бросил вперед бахдар. Это было, как вспышка озарения – короткая и трудноуловимая. Палатон задумался, действительно ли помощи жаждет именно чоя. Может быть, это корабль ронинов, от которого они оторвались раньше? Но даже эта мысль не отрезвила Пала-тона: он должен был оказать всю возможную помощь гибнущему. Снова открыв бахдар, он бросил его вперед, наблюдая, как исчезает в Хаосе – быстрее, чем паук выбрасывает тонкие нити. Он скользнул по узкому изгибу и исчез из вида.

Лицо и шея Палатона были уже мокрыми от пота. Сконцентрировавшись внутри самого себя, он чувствовал, как теплые ручейки стекают по скулам и подбородку. Сложенные на коленях руки дрожали. Пульс участился, от него содрогалось все тело. Палатону пришлось заставить себя успокоиться, прежде чем вновь оглянулся в пустоту.

Контакт! Гибнущему пилоту удалось схватить выпущенную вспышку бахдара, как кружку с горячим, бреном, и глотнуть его так жадно, что Палатон испустил глубокий вздох. Его пальцы впились в кожу. Этот другой, должно быть, готов истощить его силы – тогда они погибнут вдвоем! Палатон застыл и поставил между собой и отчаянно трепыхающимся, гибнущим чоя щит – так, как сделал с курсантом в защитном шлеме. Он боролся, чтобы не дать вывернуть себя наизнанку.

Другой чоя ослаб, и только тут Палатон улови л его ауру и понял, кто этот чоя. Недар.

Палатон понял, что этого и следовала ожидать – если тогда ронин принял его за Недара, значит, в секторе не могло быть никого другого – но его все равно прошиб озноб. Недар истощился и заплутал в Хаосе!

Недар, следуй за мной.

Последовал короткий гневный укол, когда Недар понял, кто его спаситель. Затем Недар протестующе отстранился, и это ощущение было подобно физической борьбе. Но Палатон не мог оставить чоя погибать – любого чоя, кто бы он ни был, Моамеб или Хат. Он усилил импульс, придав бахдару манящую ауру, зная, что Недар инстинктивно метнется к ней, прежде чем сможет подумать или среагировать иначе. Его следовало вытащить из лабиринта любой ценой.

И Недар послушался – неохотно, принимая протянутую ему яркую энергию, как умирающий от голода человек, ненавидя себя за это и не в силах остановиться.

Напряженное молчание перебил голос иврийца:

– Тезар Палатон, с вами все в порядке?

Ответить оказалось невыносимо трудно, жилы на шее Палатона напряглись. Вес рогового гребня давил так, что она еле выдерживала. Палатон вытер влажное лицо.

– Все я порядке, Рейнбоу. Но я занят.

– Да, – извиняющимся тоном отозвался ивриец. – Я так и думал – пора выбираться отсюда.

Палатон почувствовал, что сейчас последует второй вопрос – о координатах их местонахождения в Хаосе. Ивриец оказался прав – они пропустили место вылета, но в Хаосе это было не так уж важно. Палатон решил сделать вид, что пропустил его нарочно, чтобы избежать возможной встречи с давним преследователем. Он нашел новое окно и направил корабль к нему, все еще таща за собой Недара.

Внезапно аура Недара вспыхнула, его бахдар засветился ярче, и Палатон почувствовал, как он уверенно начинает вести корабль сам, устремляясь в глубины Хаоса, подальше от спасителя.

Палатон ощущал опустошенность и одиночество. Он встряхнул головой, зная, что эти ощущения передались ему от Недара, и обратился к Рейнбоу:

– Приготовься к торможению.

Он только теперь понял, как ноет его тело, и почувствовал, что Недар едва не иссушил его. Следовало сразу расстаться с ним, но Палатон не сделал этого. Он просто не мог.

Он обнаружил Недара на базе, сидящим в одном из тихих баров, куда заглядывали только чоя – по своей строгой обстановке он напоминал скорее часовню, чем общественное заведение. Недар поднял голову, едва Палатон вошел, и его темные глаза прищурились.

Недар жил не на этой базе, но сейчас совершил посадку там, где мог. Вероятно, отлететь подальше у него не хватило сил. Палатон знал, что в этот момент Недар не может оказаться вне его досягаемости. Он приблизился к столику.

Прежде, чем Палатон успел сесть, его однокашник произнес:

– Меньше всего мне хотелось услышать об этом от тебя.

– А от Моамеба? Ты смог бы услышать о сгорании от Моамеба?

Недар постукивал по столу пальцем. Его лицо побледнело, украшения стали почти незаметными в глубоких морщинах.

– Я превысил свои возможности. Это случается. – Тонкие линии появились у него вокруг глаз, возле углов рта залегли складки, придавая ему более суровый, но мужественный вид.

– Боль…

– Это ерунда. Я еще не почувствовал ее. Я всего лишь превысил свои возможности. – Недар обхватил пальцами бокал и заглянул в него, как будто желая прочесть в его глубине свое будущее. Как чоя, он мог бы сделать это.

Палатон подвинул стул и сел.

– Улетай домой. Пройди очищение в Голубой Гряде…

– Где меня ждет Моамеб, желая дать совет и объяснить, что выйти в отставку – не так уж страшно? – Недар издал хриплый смешок. – Когда ты в последний раз бывал дома, Палатон? Давно ли видел этого истощенного старца, который когда-то учил тебя? – Недар склонился над столом. – Полеты – это все, что у меня сейчас есть. И я не позволю лишить меня этой радости ни тебя, ни кого-либо другого.

– Ты в любое время можешь получить контракт, представляя Чо и всех тезаров.

– Каждый раз, получая контракт, я выполняю свое предназначение. Но я хочу большего. Тебе тоже не мешает попытаться. – Недар одним глотком допил содержимое бокала и подал знак повторить роботу-бармену. Его дыхание было уже насыщено парами спиртного. – Если тебе нужны благодарности – приношу их. Спасибо тебе, Палатон, за то, что ты пришел на помощь в момент крайнего утомления. А теперь убирайся и оставь меня. Для таких, как мы, нет очищения, – Недар смерил его гневным взглядом. – Ни для одного из нас!

Палатон смутился. Ему вспомнился разговор с Паншинеа на летном поле, ложь во спасение. Кто-то и где-то знает, как это сделать – как восстановить бахдар. Сколько же тезаров император отправил за помощью, надеясь на несуществующее чудо? Он задумался, не были ли эти слова сказаны и Недару.

Его еще одолевала вялая опустошенность оттого, что Недар забрал у него много сил, но в отличие от других, Палатон не позволял себе поддаться этому ощущению. Он встал.

– Что сказал тебе император? Недар остро взглянул на него.

– А что он сказал тебе?

– Приказал покинуть планету. Недар горько усмехнулся.

– Меня он умолял остаться. Умолял остаться, чтобы сломать меня, смотреть мне в глаза и видеть, как с годами я так и не становлюсь ближе к престолу, – Недар вздернул подбородок. – Знаешь, как тебя зовут дома? Герой-изгнанник. Пошел слух, что ты пытался помещать резне в Данби, что ты поднялся против самого императора. Никто не упоминает о том, что ты проложил курс бахдара так, чтобы я мог последовать за тобой и уничтожить их щиты. Никто даже не знает, как тебя использовал император.. Никто не знает правду.

Палатон почувствовал, как сжались его челюсти:

– По-видимому, и ты ее не знаешь.

– Я знаю только ту ложь, которую слышу. Вероятно, ты еще не слышал столько лжи. На престоле в Чаролоне сидит насмешник. Если я и найду средство его исцеления, я не отдам его.

– Мы совершаем поступки, руководствуясь нашими желаниями. Если Паншинеа отослал тебя и ты послушался его, значит, ты глупец. Ты говоришь загадками, и я не могу понять, знаешь ли ты ответы на них сам. Я встретился с кораблем ронинов, пилот которого ошибся, принимая меня за тебя. Если бы они нашли тебя в таком состоянии, мы лишились бы и корабля, и пилота. Надо ли напоминать тебе, что ронины делают с пилотами, которых берут в плен? Недар сделал глоток.

– Ронины препарируют чоя уже десятилетиями. Они до сих пор не знают, кто мы такие и на что способны.

– Все это свидетельствует об одном, Недар – о презренном трусе, который любит поболтать. О трусе, который уже достиг своих пределов, но не имеет сил остановиться.

– Я не трус! – Недар вскочил на ноги.

– И не реалист, – спокойно добавил Палатон. – Отдохни. Вернись на базу. Прерви контракт и возвращайся домой. Когда болезнь начинается, остановить ее невозможно, но все мы знаем – излишнее утомление ускоряет ее. Глядя на тебя, я вижу только тень того чоя, который когда-то был лидером своего выпуска.

Недар швырнул в него стаканом. Янтарная жидкость обрызгала Палатона. Он неторопливо вытер лицо и вышел, не сказав ни слова. Он слышал, как позади Недар рухнул в кресло и заказал себе еще стакан. Палатон не видел, как из укромного угла бара вышел чоя, приблизился к утомленному пилоту, и как тот, после нескольких слов, сказанных шепотом, резко привстал и насторожился.


Палатон вернулся в свою комнату на базе. Здесь стояли полумрак и приятная тишина. Проверив хронометр, Палатон понял, что успеет выспаться. Огонек аппарата связи тревожно мигал, поэтому Палатон прежде всего подошел к нему.

Первое сообщение оказалось от Йораны – он не сразу понял это. Она поддерживала с ним связь в краткие промежутки между контрактами. Йорана уже дослужилась до звания начальника стражи и входила в кабинет министров Паншинеа. Чем выше она поднимется, тем труднее переживет падение, когда Паншинеа в конце концов распростится с властью. Эта мысль наполнила Палатона смешанными чувствами – он до сих пор еще не знал, как относится к Йоране.

Второе сообщение было от деда. Визуальное изображение слегка подпортили солнечные лучи, но даже без этого Палатон вряд ли сразу бы узнал высокого горделивого старца, смотрящего в экран. Однако его голоса остались теми же самыми, хотя время от времени их прерывали напряженные паузы.

«Палатон, я считаю своим долгом сообщить тебе, что наш Дом подлежит Переселению. Не по приказу императора, а по финансовым причинам – мы обанкротились. В нашем роду ты остался единственным тезаром. Твоя двоюродная сестра погибла, выполняя контракт, двое твоих племянников исключены из школы Соляных Утесов. Поддержание нашего дома стало тяжестью, которую я не могу взвалить только на твои плечи. Могила твоей матери… – Здесь голоса деда ослабели так, что были почти не различимыми. На экране было видно, как он старается сдержаться. – Могила твоей матери остается на бывшей территории Дома. Прости меня, Палатон. У тебя остается еще один дом – в Голубой Гряде…» Запись кончилась.

Палатон застыл в напряженном молчании. Не то, чтобы он был слишком привязан к дому своего деда – Голубая Гряда стала его домом с того самого момента, как Палатон переступил ее порог.

Но эти внезапные беды, ослабившие его род… Почему же его племянников, в сущности, только наполовину племянников, отправили в школу Соляных Утесов? Он обнаружил, что не верит этому сообщению, и задумался, не пришла ли в голову Паншинеа идея – теперь, спустя годы, расквитаться с ним? Родственников Палатона обычно не исключали из школ тезаров – причиной этого могла стать только смерть. Одна лишь смерть. Однако дед не упомянул про смерть племянников. Значит, они не прошли какое-то из испытаний. Этому было невозможно поверить.

Что касается двоюродной сестры, Палатон склонил голову и попросил позаботиться о ней Вездесущего Бога. Погибла, выполняя контракт – значит, потерпела аварию… или затерялась в лабиринтах Хаоса. Палатон почти не знал ее – сестра была старше, к моменту его рождения ей уже было присвоено звание тезара, но именно по ее стопам он пошел первым.

Чувствуя смятение, он собрался спать. Думая о школе, Хате и надменном Недаре, прикрыл глаза. Курсанты привыкали к ритуалу медитации, чтобы очистить мысли и совладать со страхами. Машинально Палатон начал медитировать, ибо это был единственный способ заснуть. Как-то незаметно его сморил сон.


Его разбудил сигнал связи.

– Тезар Палатон!

Прежде, чем заговорить, он вскочил на ноги.

– Слушаю. – Его голова была свежей, сны мгновенно отделились от образов реальности. Он прокашлялся и повторил: – Слушаю.

– Нам срочно необходим пилот. Сейчас вы сможете вылететь?

Палатон знал, что в настоящее время на базе нет пилотов, кроме него и Недара, хотя кто-то мог прибыть, пока он спал. Но он понял, что если бы другие пилоты нашлись или им нужен был отдохнувший пилот, его не стали бы беспокоить. Недар был не в форме, не говоря уже о том, что у него были иные обязанности. Палатон протер глаза. «Летать и служить» – таков девиз школы Голубой Гряды.

– Смогу, – пробормотал он и подвинулся к аппарату связи, чтобы подтвердить согласие.

Глава 17

В этот полет он не взял ни штурмана, ни второго пилота. Он молча следил, как в ангаре корабли-госпитали прицепили к основному кораблю-эскорту, который ему предстояло вести. Экипаж и охрана загружались в госпитали с быстротой, поразившей его – однако в этом чувствовались определенный порядок и отсутствие паники. Он должен был отбуксировать медицинское оборудование в четырех кораблях-госпиталях – важная работа, намного важнее, чем контракты только на вывоз отходов. Наблюдая за погрузкой, он вспомнил обвинения Недара.

Только тот, кто в совершенстве знает свою судьбу, может стремиться к ее достижению, осуществить ее или погибнуть. Только тот, кто знает, к чему подготовила его кровь родителей. Палатон знал, что ему суждено быть тезаром – по крайней мере, это он знал наверняка. И ему было достаточно.

Сейчас Моамеб серьезно болен, невропатия прогрессирует, разрушая его здоровье – его образ не мог потускнеть в памяти Палатона. Он думал, что пришла пора вернуться в школу Голубой Гряды, несмотря на гнев императора. После этого контракта он обязательно побывает дома и немного передохнет. Вероятно, в последний раз придет на могилу матери прежде, чем его Дом потеряет все права на эту землю. Пришло время прощаться.

И время вновь встретиться с Йораной. Палатон почувствовал, как сжалось его горло.

Тонкие пальцы коснулись его плеча и пробежали по спине, слегка прощупывая кожу.

– Ты слишком напряжен, – произнесла Фаба, понизив голос так, что слышал ее только Палатон.

Палатон обернулся. Чоя-механик улыбнулась ему. Она прервала сон, чтобы подготовить корабль, темная масса ее кудрявых нерасчесанных волос запуталась вокруг гребня. Она понимала, когда его тело переполнялось желаниями и когда он хотел остаться один. Палатон радовался ее присутствию, хотя их связь никогда не угрожала перерасти в привязанность. Ее пальцы продолжали бегать по спине Палатона, отыскивая нервные узлы.

– Ты вылетаешь сегодня утром?

На самом деле на базе не могло быть утра – просто время сна и время работы благодаря дальнему космосу, окружающему ее, но старая привычка делала искусственное окружение более уютным. Палатон окинул бархатную черноту за иллюминатором.

– Да.

– Тебе повезло, – она убрала руку со спины и на мгновение прикоснулась к его щеке. – Надеюсь, полет будет безопасным.

Распространяя запах машинного масла и духов, она скользнула мимо и направилась в дальний угол ангара.

Он смотрел вслед ее тонкой в талии, пышной фигурке. Ее голоса эхом доносились до Палатона, когда Фаба принялась проверять готовность корабля, который ему предстояло пилотировать. Палатон слегка улыбнулся – сначала она проверила самого пилота, а теперь принялась за корабль.

Этот рейс был вызван серьезной необходимостью. Союз только что согласился посылать корабли-госпитали и медицинское обеспечение пораженным стихийными бедствиями и эпидемиями системам класса Зет. Они были подобны детишкам, делающим первые шаги, совершенно не готовым к тем неожиданностям, которые может преподнести судьба. Ходили слухи о вмешательстве инопланетян, о том, что эпидемия может уничтожить большую часть населения этой системы, состоящей из двух планет, что вирусы были завезены на них народами, входящими в Союз. Жители планет сами не смогли справиться с постигшим их бедствием. Земная система, кратко подумал Палатон, более заслуживающая расформирования. Однако он не участвовал в делах Союза, если только не был послан туда от школы, и разумеется, не мог дать совет в подобных вопросах. По крайней мере, принятое решение следовало выполнить как можно быстрее.

Грузовые отсеки были заполнены, медицинский персонал разместился в кораблях-госпиталях, конвой – в задних отсеках. Кораблям предстояло оставаться на орбите, на планетах построить временные госпитали, а войска должны были помогать и обеспечивать безопасность. Палатон подождал, пока не прозвучало подтверждение «все в порядке». Фаба покинула ангар.

Он обошел все четыре корабля-госпиталя и свой собственный, как обычно делали чоя, зная, что теперь корабли поручены им. Он осуществлял здесь всю полноту власти – неважно, в космосе или на стоянке. Обнаружив протекающий клапан топливного бака, он приказал заменить его и продолжил осмотр. Теперь, казалось, он ничего не упустил.

Потерев глаза, он распростился с остатками сна и прошел к кораблю Союза, который ему предстояло вести, держа в руке черный ящик тезарианского устройства. Ему потребовалось три минуты, чтобы установить его, а затем он почувствовал, как корабль накреняется на рельсах, готовясь к вылету. Он сел и пристегнул ремни.

Короткие волосы на его затылке вдруг начали зудеть. Палатон оглядел кабину, ища причину непонятного беспокойства, но ничего не заметил, и вернулся к своей работе. Произошел запуск – сначала его корабля, а затем кораблей-госпиталей. Потянувшись под пульт управления, он обнаружил трассер Союза – губы Палатона растянулись в сухой усмешке при виде этой жалкой попытки проследить за ним. Отключив трассер, он подумал, что даже если на корабле есть еще не один, пользы это не принесет. Только он сам мог выдать свои приемы и методы.

Несколько часов он провел спокойно, пока не почувствовал приближение межпространственного ускорения: помнил о разнице размеров узкого корабля-эскорта и массивных кораблей-госпиталей, идущих следом. Курс уже был проложен, но Палатону нравилось манипулировать с числами. Он просмотрел свой сектор, чтобы выяснить, нет ли поблизости ронина, но сектор был пуст.

Набирая межпространственное ускорение, он оповестил идущие следом корабли о вхождении в Хаос. Поскольку реальность в Хаосе изменялась, проникновение в него всегда вызывало ужас у неопытных пилотов. Транквилизаторы и сон помогали смягчить этот результат. Чоя не были подвержены воздействию Хаоса, хотя Палатон видел несколько случаев безумного ужаса при виде размытых красок, остановившегося времени, твердой материи вокруг, которая исчезала на глазах и становилась несуществующей.

– Спасибо, тезар.

Палатон взглянул в экраны заднего обзора. Корабли соединял кабель, подобный необрезанной пуповине, необходимый, чтобы поддержать их жизнь. Он лениво вился в пространстве, ожидая, когда его перережут на планетарной орбите. Пилоты каравана работали хорошо, выдерживая скорость и не слишком сильно натягивая кабель. Палатон задумался, кем могли быть эти пилоты – должно быть, квино или иврийцы, или даже нортоны. Несомненно, каждый из них горел желанием узнать его тайны.

Он ввел их в Хаос величественным броском, усмехаясь собственной мощи и чувствуя себя настоящим повелителем темных сил. Он пролетел мимо изгиба Поющей чоя и вышел к изгибу Поваленного дерева, заходя подальше в лабиринт, но не забывая об осторожности, как учил его Моамеб. Его корабль повиновался мгновенно, но громоздкий транспорт отставал, и кабель натянулся сильнее. Палатон замедлил ход корабля, чтобы сохранить нужную дистанцию.

Хаос принял корпус его корабля. Он почувствовал, как его кресло словно повисло в пространстве, обтекаемое вихрями света и звуков, огни пульта перед ним вспыхивали не в лад, создавая впечатление неземной светомузыки. Палатону нравились такие моменты, хотя он не увлекался ими, поскольку большинство пилотов чувствовали себя при этом беспокойно, особенно от неосознанного страха падения, ибо казалось, что корабль находится на краю вечности и всего секунда отделяет его от обращения в звезду.

Через несколько тягостных секунд обычные реалии восстановились. Палатон пожалел утраченного ощущения, затем поискал вершины, напоминающие горы около Голубой Гряды. Но поблизости их не оказалось.

Палатон протер глаза и послал вперед свой бахдар, разыскивая горы Восходящего солнца. Все вокруг совершенно изменилось, как будто он внезапно начал слепнуть, и вдруг он почувствовал, как его бахдар угасает, подобно потушенной свече.

Палатон прокашлялся. Он беспомощно дернулся вперед, оказавшись на краешке кресла, пульт уперся ему в живот, когда он согнулся над ним, глядя на экран, в котором отражалось только собственное лицо. Хаос простирался перед ним, миры лежали, ожидая, пока он прочитает их – а он ничего не видел.

Он затаил дыхание и понял, что должен был почувствовать Недар. Он стремительно погрузился в медитацию, чтобы открыть себя, затем выпустил бахдар на всю длину, фонтаном.

Ему ответила пустота. Внутри не оказалось ничего, никаких запасов и резервов. Его душа была мертва, пуста, холодна, как камень. Он собрался со всеми силами, чтобы спастись, спасти четыре корабля-госпиталя, которые он привел к гибели – и обнаружил, что ему не с чем собираться.

Затем бахдар коротко мигнул, освещая мир, как освещает небо фейерверк, и Палатон успел заметить, что оказался на краю изгиба, называемого Водопадом – столь же таинственного и опасного, как реальный водоворот в потоке. По связи его вызывали все четыре пилота, и Палатон понял, что они обеспокоены неровностью полета.

Он заставил себя ответить спокойно: – Небольшое осложнение. Будьте внимательны. Попробую срезать путь.

Корабль нырнул, вызывая тянущее ощущение в животе, грузовой транспорт последовал за ним, когда натянувшийся кабель потащил его.

Это напоминало снижение в воздушной яме глубиной десять тысяч футов. Палатон стиснул зубы, гадая, когда они достигнут дна этой ямы.

Спуск кончился, его обступила темнота. Палатон кусал опухшие и покрасневшие губы, во рту стало совсем сухо. Куда он их вывел? Насколько далеко они оказались в Хаосе?

Он обнаружил, что его дрожащая рука опирается на черный ящик тезарианского устройства. Он взглянул на приборы, забыв о бахдаре, и начал делать расчеты. Он знал, куда они направляются – помнил, что они только вышли из Водопада. Он не летел совершенно вслепую – пока…

По тому, как подрагивал корабль, Палатон чувствовал, что их подхватили вихри. Он позволил Хаосу нести корабли, следя только за тем, чтобы не слишком отклоняться от курса, внося небольшие поправки. Затем Палатон откинулся назад и взглянул на результат своего труда.

Они были довольно близко от края – так, что он мог бы вывести их, если бы ощущал выход. Если бы он смог перерезать кабели, отпустить корабль, то толчок заставил бы корабли-госпитали проделать выход – этого было бы достаточно, даже если бы вылететь из Хаоса не удалось самому Палатону. Это было вполне возможно.

Но у него совсем не осталось бахдара – только на то, чтобы пожертвовать собой ради их спасения…

Последняя мысль не вызывала вопросов. Он облизнул губы.

– Первый пилот, я собираюсь обрезать кабель и вывести вас через щит. Когда ваша миссия будет закончена, вам придется вызвать другого пилота.

Молчание.

– У вас что-то случилось, тезар?

Ответить на это было нелегко. Все пилоты знали об опасности – даже те, кому еще не приходилось сталкиваться с капризами Хаоса. Он пытался отрицать это. Этого не могло случиться с ним. Было всего лишь несколько неприятных эпизодов – но, увы, они были. Палатон чувствовал, как его собственный страх наполняет кабину, и заставил себя ответить:

– Да. Но я вас выведу отсюда.

На другом конце провода послышалось сдавленное восклицание, и пилот подтвердил:

– Я слушаю. Готов действовать по вашей команде.

– Наберите ускорение не более… шести единиц. Оказавшись вне Хаоса, замедлите ход. Вы поняли?

– Шесть единиц. Я все понял.

Палатон глубоко вздохнул. Его легкие ныли так, что он не мог дышать – как будто тонул, и теперь они заполнились водой, мешающей ему. Как только в них хлынул свежий воздух, его решимость усилилась. Он прикрыл глаза и поискал в себе хоть искру прежнего дара.

Бахдар ответил еле заметно. Боль пронзила его правую руку, достигла ключицы и груди. Невропатия. Начало его конца. Если прежде он старался не думать об этом, болезнь подтвердила его догадки. Нерв агонизировал и сгорал. Палатон прежде видел, как измученные тезары умоляли судьбу послать им смерть. Он прикусил губу, борясь со жгучей болью, и всмотрелся в Хаос, желая, чтобы пелена приоткрылась, обнажив выход.

Он нашел его. Он направил корабль прямо к нему, пробиваясь через вихревые потоки, стремящиеся унести его в неизвестность. Затем он устремился к внешнему щиту, готовясь отцепить корабль и тем самым спасти транспорт.

– Тезар… – послышался полный сомнения голос.

– Пилот, будьте наготове. По моей команде…

– Здесь не все согласны. Четыреста существ, опытные врачи и другие специалисты…

– Слушайте меня внимательно, пилот! Вы окажетесь в безопасности… – экраны заднего обзора показали ему, что кабель вибрирует. Они стремились обрезать его без команды.

– Чоя сгорает… – послышался другой голос – пренебрежительный и насмешливый. Начальник? Генерал войск Союза? Кем бы он ни был, Палатон расслышал в этом властном голосе скептические нотки. Кабель затрясся. Корабль Палатона задрожал в ответ на вибрацию тяжелых судов.

Он вытянул из себя остатки дара и собрал голоса для приказа.

– Слушайте меня! – он не знал, слышит ли его пилот, но в ответ наступило молчание. Борясь с наступающей слепотой, он быстро прикинул курс и выкрикнул: – Вперед!

Обрезав кабель, он резко бросил корабль в сторону, быстро ускоряясь. Но корабль не послушался его, и Палатон понял, что, вероятно, транспортные суда обрезали кабель прежде, чем он сам – рванувшись в никуда.

Корабли каравана нырнули в Хаос. Его бахдар золотистой нитью последовал по их пути и исчез, превращая Палатона в Заблудшего. Палатон задержал вздох на полпути. Неужели он это сделал? Он не мог поверить своим глазам. Взглянув на тезарианское устройство, он увидел вычисления курса кораблей – слишком ужасные числа, чтобы смотреть на них. В страхе и отчаянии Палатон хватил кулаком по экрану.

– Нет! Нет! Нет!!!

Над его головой сгустилась тьма – как после резкого, ослепляющего удара.

Глава 18

ГНаск наслаждался обществом младшего посланника-китайца. Он облизнул губы, когда на столе появилась свежая рыба, приправленная экзотическими травами и специями – рыба, которая только что была живой, но уже пропиталась ароматом кухни.

– Дорогой мой посланник, – пробормотал абдрелик, берясь за столовый прибор. – Вы обладаете даром не только дипломата, но и повара. Интересно, способен ли оценить вас Томас?

– Может быть, – ответил круглолицый человечек. – А может быть, и нет. Нам необходимо кое-что обсудить, посланник ГНаск.

ГНаск улыбнулся, отрезая кусок рыбы. Они с Томасом договорились не информировать младшего посланника ни о чем, но его усилия определенно заслуживали награды. ГНаск решил посвятить его в тайну.

– Я не знал, что на вашей планете настолько сильно разделение, – заметил он.

Китаец до сих пор с трудом воспринимал трейд. Он нахмурился в задумчивости, а потом улыбнулся.

– Это не разделение, просто независимость. И, в некотором смысле, самостоятельность. Мы возлагаем надежды на развитие в области компьютеризации, что причисление к классу Зет может пойти нам на пользу…

Переговорное устройство ГНаска издало сигнал. Абдрелик раздраженно прекратил жевать. Его секретарю было отлично известно, что значит мешать посланнику во время еды.

Он нажал кнопку.

– В чем дело?

– Срочное сообщение.

ГНаск задумался, затем произнес:

– Я буду через минуту, – и тут же извинился перед младшим посланником: – Вы ведь знаете, так случается всегда.

Толстые желтые веки прикрылись.

– Да, посланник. Понимаю.

ГНаск прошел мимо него, а посланник потянулся за очередной порцией рыбы.

Секретарь ГНаска открыл кабинет к прибытию хозяина.

– Что еще случилось? – раздражение сквозило в каждом слове абдрелика. Его симбионт, который мирно спал, завозился на голове.

– Посланник Томас, по частной связи.

– А! – ГНаск уселся, слегка успокоившись, и вытер жирный подбородок. Плоский экран осветился.

Тонкая фигура человека беспокойно двигалась. ГНаск пристально следил за ней взглядом охотника, не в силах справиться с инстинктами. Видимо, вскоре Томас заметил включенный экран и повел себя сдержаннее.

– Посланник, с вашей стороны было очень любезно связаться со мной именно в это время, – заметил ГНаск. – Я обедал у вашего помощника.

– Мне было некогда ждать, ГНаск. Они забрали ее.

– В самом деле? Так скоро? – ГНаск потянулся и погладил своего тарша. Слизняк довольно завибрировал, издавая еле слышное урчание. – Этого мы не ожидали. Что случилось?

Глаза Джона Тейлора Томаса были опухшими, в красных ободках. Его руки дрожали, он непрерывно оправлял и одергивал одежду.

– Авария. Моя жена отделалась незначительными травмами, но нам сообщили, что дочь погибла. Самолет сгорел, останки опознать невозможно. Мы еле вынесли это… потом я решился связаться с ними. «Не беспокойтесь, – сообщили они, – мы забрали вашу дочь. Пришло время».

– Любопытно, – пробормотал ГНаск. Его глаза слегка прищурились от удовольствия. Такая жестокость со стороны чоя – кто бы мог подумать? Но замечательно, что это случилось – в самом деле замечательно. И если бы не их договоренность… Конечно, беспокоиться нечего – чоя настоящие мастера в генетике, они способны восстановить оригинал один к одному. – Томас, мы были готовы к этому.

Симбионт прижился на удивление успешно. После этого прошли годы, но ГНаск до сих пор прищуривал глаза, погружаясь в приятные воспоминания. Он хотел вновь вживить симбионта – на этот раз мальчику, поскольку пребывание в теле человека уже дало ему некоторый опыт, но второго вживления отпрыск тарша не вынес. Какие-то вещества в организме человека ослабили его, и он умер, хотя и после того, как выполнил свою задачу. Теперь ребенку уже пятнадцать лет – по понятиям людей. Да. Девочка уже достаточно взрослая, чтобы разбираться в окружающем мире. Может использовать инструменты, манипулировать ими, думать, отвечать, действовать осторожно.

– Мы вскоре найдем ее, Томас, – утешил человека ГНаск. – Они сработали грубо. Мы найдем ее и остановим их.

– Они заставили меня думать, что она погибла! – Джон Тейлор Томас испустил глубокий вздох, почти всхлип.

ГНаск пересел вплотную к плоскому экрану.

– Слушайте, – твердо произнес он, – мы найдем ее и отомстим.

Мужчина поднял голову.

– Но сначала вернем наших детей.

– Естественно, – заверил его ГНаск. – О них мы думаем в первую очередь. А теперь, если вы простите меня, посланник, обед ждет. Как и отмщение, его лучше подавать горячим, – ГНаск закончил разговор и тяжело поднялся.

Наконец-то чоя выдали себя. У него есть доказательства, что они вмешались в дела другого народа. Он даже мог кое-что предвидеть, подобно тезарианскому устройству. По меньшей мере, это окончательно пошатнет власть безумца Паншинеа. Хорошие новости всегда возбуждают аппетит, подумал он, возвращаясь к посланнику-китайцу. Интересно, что чоя делают с этими детьми?


Улицы Сан-Паулу кишели жизнью – беспорядочной, грязной, протекающей в постоянной борьбе, наполненной кое-какими возможностями, но редко реализующей их, задыхающейся в токсичных отходах и загрязненном воздухе, нищете и абсолютном пренебрежении заботой о человеке. Церковь свысока посматривала на такое соседство, представители которого балансировали между средним классом и дискриминационными элементами – ни рыба ни мясо, живущими в приземистых и уродливых домишках. Отец Ломбарди выглянул через зарешеченное окно и вызвал Бевана. Его письменный стол был донельзя завален, оборудование давно стало старым и изношенным, факсу исполнилось уже сорок сезонов, хотя Ломбарди считал, что он работает лучше всех этих сверхсовременных машин. Настоятель монастыря Святой Терезы, сам едва не достигнувший святости, он чувствовал, что способен быть всего лишь маленьким островком чистоты и утешения в Сан-Паулу. Все, что он мог предложить – надеяться на исцеление и обрести веру, примирившись с судьбой. Он мог научить мечтать о лучшем завтрашнем дне, но и самому ему приходилось изо всех сил бороться с ошеломляющими трудностями дня сегодняшнего.

Он поправил белый пластиковый воротник – материал царапал ему шею. Целые лужицы пота скапливались в его подмышках, оставляя темные круги на облачении католического священника. Он ждал Бевана.

С тех пор, как Ломбарди унизился до зараженных холерой беспризорников и выходил этого ребенка, он совершенно изменился. Священник чувствовал это, и почти наверняка Беван тоже понимал. Он редко бывал болен с тех пор, как был допущен в святилище. Казалось, он знал, что его участь предопределена, и поэтому, когда прибыл чоя, ни Ломбарди, ни ребенок не колебались ни минуты. Иначе Беван изнывал бы здесь, слишком неуравновешенный, чтобы скорбеть об умирающих, и слишком живой, чтобы тратить на них время.

Слабая надежда на будущее была предпочтительнее, какой бы жалкой она ни казалась. Ломбарди отдал уже трех или четырех своих детей инопланетянам. Ни об одном из них он больше не услышал, но не испытывал беспокойства. Поговорив с чоя, он понял, что они с глубоким почтением относятся к религии. Они оказали огромную поддержку существенным финансовым потребностям храма. Время от времени они забирали к себе самых многообещающих детей. Но отец Ломбарди не отдавал им никого, кто не хотел этого сам.

Тихо, как мысль, Беван вошел и остановился, ожидая, пока Ломбарди не поднимет голову. У этого стройного юноши были насмешливые черные глаза, слишком крупный для выразительного лица нос, великолепные волосы, гривой падающие на плечи, тонкие быстрые пальцы. Сейчас он постукивал ими по заваленному столу Ломбарди.

– Вы посылали за мной, отец? – спросил он на родном наречии Бразилии, хотя отлично знал трейд и бегло говорил по-английски. Кроме того, он мог с некоторым трудом изъясняться по-японски и по-итальянски. Взяв со стола факс, он лениво принялся читать его.

– Пришло время, – с достоинством возгласил отец Ломбарди.

Беван уронил бумагу. В его обсидиановых глазах промелькнул восторг, хотя старательно-невозмутимое лицо не выдало его.

– Время?

– Время покинуть нас, Беван, как мы с тобой договорились.

Юноша оглядел кабинет, как будто рассчитывал увидеть в его углах инопланетян.

– Где же они?

– Ты не увидишь их здесь. Сегодня ты должен переночевать в келье. Обычно они приходят по ночам. Не знаю, сумеешь ли… – Ломбарди беспокойно прокашлялся. – Не знаю, когда ты проснешься. Скорее всего, когда будешь уже далеко от Земли. Не бери с собой ничего. Уничтожь все личные вещи.

Они посмотрели друг другу в глаза – строгий католический священник и смуглый сирота, бывший беспризорник.

– Ты никогда не жил здесь как подобало, – мягко произнес Ломбарди. – Никогда не ощущал себя. Это единственный способ обеспечить твое будущее.

– Тогда, – оживленно отозвался Беван, – это единственный способ, который я могу принять, – он убрал руку со стола и пощелкал пальцами. – Не беспокойтесь обо мне, отец Ломбарди. – Он проворно выскользнул из кабинета прежде, чем священник отпустил его, но Ломбарди не стал останавливать юношу.

Он со вздохом опустился в кресло. Если бы только знать, что он поступает правильно!

Старенький факс загудел, из него поползло очередное сообщение. Это было предложение редких лекарств, которым священник воспользовался бы, будь у него деньги.

Слава Богу, что чоя появились сегодня утром, думал он. Интересно, может, они услышали его молитвы?


Мужчина и юноша брели по коридорам космической станции, глядя на облачный покров над голубой планетой. Отец выглядел, как разорившийся бизнесмен – распространенное явление среди американцев, а сын был одет в летный костюм, новый материал еще топорщился острыми складками. Они остановились у огромного иллюминатора.

– Отсюда все выглядит не так уж плохо, – пробормотал юноша. Он уже вырос таким же высоким, как его отец. Юноша был симпатичен, с огромными бирюзовыми глазами и темным крылом волос, постоянно падающим на лоб, но не скрывающим его радостного и оживленного лица. Он никогда не станет красавцем, но всегда будет отличаться привлекательностью и живостью.

– Да, – отозвался отец. Он не столько смотрел в иллюминатор, сколько искал кого-то на станции – возможно, инопланетянина, которые так часто бывали здесь.

Руки юноши сжались на раме иллюминатора.

– Я хочу быть пилотом, отец, – внезапно произнес он. – Так хочу, что не могу сдержаться.

Бизнесмен в изумлении взглянул на сына.

– Неужели?

– И всегда этого хотел, – юноша поднял голову. – Поэтому ты поступил правильно, отдавая меня.

Подбородок мужчины дрогнул.

– Рэндолл, я… я не отдавал тебя…

– Тогда продал. Меня – за новые методы захоронения отходов и очищения. Это спасет твой бизнес, это поможет Земле, а у меня есть шанс добиться того, о чем я мечтаю.

Сделка не была столь конкретной, но отец не стал разочаровывать сына. Он смутился.

– Не знаю… я действительно не знаю, что они хотят от тебя. Они говорили о летной школе, но…

Лицо Рэндолла осветилось медленной, широкой улыбкой. Бизнесмен при виде этой улыбки вспомнил о своей жене – ради нее он мог бы повернуть не только саму землю, но и солнце.

– Они не этого хотят от меня, – объяснил юноша. – Этого хочу я сам. И они дадут мне все – звезды, солнца и планеты. Ничуть не меньше, – и он повернулся, глядя на родную планету.

Спустя долгую минуту отец обхватил сына за плечи, и они застыли молча, ни словом не упоминая о прощании.

Глава 19

Резкий настойчивый звук пронзил его забытье. Палатон заставил себя очнуться от грез, столь же глубоких, как темная вода, затягивающих и влекущих его за собой. Он вынырнул в сознание и проснулся в кабине корабля-эскорта. Мгновение он лежал, прижавшись щекой к пульту, ничего не понимая. Затем звук – предупреждение о том, что кончается топливо – повторился.

Он протер глаза. Зудящий звук неприятно отдавался у него в голове, и Палатон оглядел панель, желая побыстрее выключить сигнал. Но затем важность сигнала заставила его выпрямиться, и он уставился на приборы.

Он еще был жив и рад этому, несмотря на острую боль, которая распространялась от запястья к плечу и груди. Он был жив и стыдился этого, потому что погубил четыре сотни жизней. Вездесущий Боже, ему не следовало сейчас бороться за собственную жизнь, но иначе он поступить не мог. Если удастся сообщить в Союз о провале миссии, тот примет решение о высылке новых кораблей.

Чтобы сделать это, необходимо выйти из Хаоса. Ему необходимо пробиться, неважно, что ждет впереди, и послать сообщение. А затем корабль будет медленно лететь в никуда, пока системы не прекратят работу или пока он не наткнется на метеорит, хотя скорее всего окажется в открытом космосе, совершенно не зная, где очутился и есть ли какая-нибудь обитаемая система в пределах досягаемости. И если он собирался пробиться из Хаоса, делать это надо именно сейчас, пока на корабле осталось хоть немного топлива.

Скрюченной от боли правой рукой он дотянулся до черного ящика, набрал команды и запустил их. Корабль ответил немедленно, ускорение отбросило Палатона назад, в кресло, и он застыл, с трудом переводя дыхание и не желая умирать.

Забавно, думал он, что мысль о полете до сих пор стоит на первом месте в его голове, пока не пришло время выбирать между полетом и жизнью.

Щит раздвинулся, когда корабль на огромной скорости вылетел из Хаоса и вернулся в реальный космос, а Палатон обнаружил, что смотрит в бархатную черноту на внешних границах системы звезды типа G. На пульте управления замигали индикаторы.

Он оказался не просто в космосе – оказался в пределах обитаемого космоса, по которому разносились переговоры рейсовых кораблей. Он удачлив, как дитя, как говорят чоя. Выбрав частоты Союза, он записал сообщение о провале миссии и запрограммировал его повторение, умолчав о собственной судьбе – она и так станет понятна любому, кто услышит сообщение. Если он останется в живых, то его спишут в отставку – конечно, если он не сможет подтвердить свое звание.

При невропатии такой надежды не было – последние крохи этой надежды сгорели, как нервы, образующие его бахдар и помогающие его работе. Палатон больше не был тезаром. Но, по крайней мере, он был жив.

Сигналы радиомаяка послышались от четвертой планеты. Палатон понял, что она обитаема, хотя скорее всего подвержена колонизации, а не населена местным народом. Палатон глубоко вздохнул и на этой же частоте сообщил о своей болезни, о кончающемся топливе и попросил разрешения на посадку. Краем глаза он заметил, что топлива осталось на несколько минут. Сейчас корабль еще мог совершить посадку, но времени оставалось совсем мало. Он стал ждать разрешения.

Боковые экраны привлекли его внимание. Палатон повернул голову и увидел, что с внешнего края системы быстро приближается корабль. Компьютер показал его положение на сетке и опознавательные знаки.

Ронин.

Палатон знал, что это наверняка совпадение, если только он не приблизился к одной из колоний ронинов. Корабль не мог проследовать за ним через Хаос. Но народ ронинов был известен безжалостностью – они вышвырнут его прочь, как только узнают, что он почти инвалид. Участь, о которой Палатон предупреждал Недара, грозила ему самому.

Палатон протянул онемевшие от боли руки и прервал и сигнал Союзу, и сообщение о кончающемся топливе. Он повернулся в кресле, включил систему обороны и попытался задействовать ее. Индикаторы слабо мигали. Он мог надеяться не на многое.

– Корабль-эскорт Союза, мы получили сигнал бедствия и требуем подтверждения.

Голос ронина, прозвучавший по связи, не оставил у Палатона ни малейших сомнений. Палатон заставил себя решительно ответить:

– Отвечаю ронину. У меня были затруднения, но теперь все в порядке.

Ему отчаянно хотелось спросить, где он находится и сможет ли сесть на их территории, но Палатон знал, что не посмеет обнаружить свою слабость перед ронином. Он стал ждать ответа.

Его заявление было встречено молчанием. На экране было видно, как корабль стал разворачиваться. Палатон устало следил за ним.

Корабль повернулся к нему даже быстрее, чем смогли показать приборы. Палатон выругался, когда руки подвели его при первой попытке настроить рамку прицела. Он дал предупреждающий выстрел – ему было нечего ждать. Действия ронинов явно выдавали их намерения.

Корабль ронинов скользнул в сторону, уклоняясь от длинного залпа. Палатон мрачно улыбнулся. По крайней мере, они поняли, что он не собирается шутить. Должно быть, сейчас они размышляют, насколько он болен и как долго сможет вести бой.

Палатон либо находился на территории ронинов, либо так далеко, что вряд ли кто-нибудь услышит о случившемся. Ронинов ничто не сдерживало.

Корабль вздрогнул, когда ронины выстрелили в ответ. Датчики показали, что повреждение незначительно – у одной из задних боевых рубок – и Палатон нехотя принялся за оборонительные маневры. Сигнал о нехватке топлива отчаянно выл. Ронин выстрелил еще раз. Торпеда скользнула мимо, не причинив вреда, взорвавшись у кормы и рассыпая вокруг осколки.

Палатон не мог оторваться от противника, поэтому принял решение и резко выключил двигатели. Корабль повис на месте. Палатон знал, что датчики ронинов зафиксировали внезапное прекращение работы двигателя. Он следил, как они приближаются. Ронины хотели не просто догнать или убить его – он им был нужен живым.

В этом и состояла разница между ними и Палатоном.

Глядя в экраны заднего вида, он заметил, что корабль ронинов приближается. Палатон сжал зубы, еще раз посмотрел показания и в одном залпе израсходовал весь свой боезапас. Ответом ему была оранжевая вспышка.

Его корабль вздрогнул и задергался, когда его достигла ответная волна. Все же Палатон проверил результаты своей работы.

Обломков осталось совсем немного. Это можно было назвать военным действием – если о нем кто-нибудь узнает. С мрачным удовлетворением он проложил курс в системе, надеясь проследовать по нему прежде, чем корабль остановится. Курсанты часто говорили о полете с помощью крыльев и молитв, и именно это сейчас собирался проделать Палатон.

Дрожащей рукой он провел по лбу – лоб горел. Боль в правой руке была настолько сильна, что оба локтя не разгибались, мышцы превратились в жесткие канаты. Палатон согнул руку, приложив ее к груди и согревая. Он уставился на крошечные искры на экранах, призывающие его к осторожности. Он надеялся, что у колонии есть космопорт, и молился, чтобы она не оказалась колонией ронинов. Свет в кабине погас, заменившись тусклым отблеском вспомогательного освещения – системы понемногу выходили из строя. Корабль попал в спиральный нисходящий поток, направленный к желтому солнцу.

Он начал молиться и не помнил, когда впал в болевое оцепенение.


На него смотрел Вездесущий Бог. Его величественный роговой гребень окружали серебряные завитки волос, глаза были темными и блестящими.

– Вот это да, – произнес он, и вокруг его смеющихся глаз показались морщинки – такие же, как вокруг рта. – Ты проделал долгий путь. – Он говорил на языке чоя со странным акцентом, как будто позабыл, долгое время не пользуясь им. Он подсунул руку под голову Палатона, принимая вес слишком тяжелого черепа тезара в свою ладонь и поддерживая его. – Выпей вот это. Погибая, ты сделал это с честью – корабль еще можно починить.

Палатон попытался заговорить, объяснить ему. Все его кости изнывали от боли, глаза было трудно держать открытыми.

– Я сгорел, – пробормотал он. – Потерялся в Хаосе… четыреста… сгорел.

– Мы уже достаточно услышали об этом, – произнес Вездесущий Бог. – Что бы ты ни хотел нам рассказать, ты всегда сумеешь сделать это позднее, – и добавил на трейде: – Клео, принеси сюда влажные повязки.

Влажная, прохладная ткань легла на его конечности, постепенно прекращая болезненные судороги, пока Палатону не показалось, что он лежит в детской колыбели, наполненной листьями и травами, сминающимися под весом его тела и источающими тонкий аромат. Еще одна фигура попала в поле его зрения – человек, крупная женщина, со смешливыми морщинками вокруг блестящих голубых глаз. Палатон поднял руку.

– Глаза… – еле выговорил он.

Женщина широко улыбнулась.

– Мои, – ответила она. – Вот и первый комплимент. Это лихорадка. Вскоре к тебе вернутся чувства. Тезар делает комплименты человеку – до чего мы дошли! – она ласково рассмеялась, и Палатон понял, что женщина шутит над ним.

Руки, поддерживающие его голову, опустились, укладывая его на подушку, привычную для чоя. Палатон моргнул.

– Ты не… Вездесущий Бог…

– Клянусь поворотом Великого Круга, нет! И даже не претендую на это звание. Нет, дитя мое, я всего лишь старый тезар, но ты в надежных руках. А теперь спи, ибо тебе предстоит многое узнать – все, что я смогу рассказать тебе.

Сухие, мозолистые пальцы плотно закрыли его глаза и несколько секунд придерживали веки.

Этого было достаточно, чтобы Палатон погрузился в глубокий, целительный сон.


– Я должен был умереть, – произнес Палатон, и его голоса показались неестественно гулкими в тишине. Прохладная ткань легла ему на лоб, и он не успел увидеть, с кем разговаривает, хотя из вежливости воспользовался общепринятым языком, трейдом.

– Подожди немного, – ответила женщина. Он слышал, как она ходит по комнате. – Вероятно, это от тебя не уйдет. – Ткань убрали с его лба и заменили другой, Палатон успел заметить только размытые очертания женской фигуры. – Разумеется, мне было бы странно тратить столько времени на возню с трупом.

Палатон слушал, как она ходит и переставляет какие-то предметы. Она не обладала грацией чоя, как, в прочем, и большинство народов.

– Сколько я пробыл здесь?

– Около четырех дней. – Пауза. – Все это время я слышала, как ты бредишь, но теперь говоришь вполне здраво.

– Совершенно, – подтвердил Палатон.

– Хорошо. Тогда я позову Дамана. Он не дождется возможности поговорить с тобой.

Палатон услышал и почувствовал, как изменилось давление в комнате и заработал моторчик. Значит, снаружи плохой воздух? Или просто неподходящая атмосфера? Где он оказался? В чьи руки попал? Повернув голову, Палатон обнаружил, что его руки лежат вдоль тела и привязаны к нему. Он повертел головой, пока компресс не соскользнул влажным комочком со лба. Палатон уставился перед собой, растерянно моргая, чтобы прояснить зрение.

Комната была просторной и чистой, ничем не примечательной и ничего не объясняющей. С круглым куполом, она могла быть палаткой, поставленной на время, чтобы приютить его. Его постель была тюфяком, лежащим на полу – он пролежал на нем довольно долго, так, что полностью привык к запаху трав. Он подвигал запястьями в повязках. Кто он – гость или пленник?

Моторчик вновь заработал, и массивный, рослый чоя заполнил комнату. Именно его Палатон принял за Вездесущего Бога – из-за серебряных волос и величественного лица. Чоя принес с собой табурет, поставил его рядом с Палатоном и сел.

– Я буду говорить на трейде, ради моей дары, – произнес чоя, смутив Палатона. «Дарой» чоя называли спутницу жизни, постоянную подругу, но Палатон не видел и не слышал здесь никакой чоя.

Женщина подошла к Даману и села рядом. Палатон заметил, как она бессознательно подражает грациозной позе Дамана. Она носила свои каштановые, длиной до плеч, волосы распущенными, на ее висках серебрилась седина. Улыбка женщины была кривоватой, поднимающей один уголок рта, как будто она с иронией воспринимала оказанное ей доверие. Чоя был одет в старый летный костюм, потертый на воротнике и манжетах. Женщина запахнулась в просторные одежды, чем-то напоминающие облачение священника из Земного дома. Так принято у ее народа, догадался Палатон, и перевел взгляд на старого чоя. Он тезар, вспомнил Палатон.

– Вы можете передать сообщение?

– Нет, – решительно отказался чоя. Он поднял широкую, мозолистую ладонь. – В этом уже нет необходимости. Что сделано, то сделано. Что пропало, того не воротишь.

– Нет! – голос Палатона повысился.

Даман сурово взглянул на него.

– Ты пробыл здесь несколько дней, горя в сильной лихорадке, чуть не сгорев, и ты смеешь возражать мне? За все время долгого отсутствия единственное, по чему я не успел соскучиться – по надменности тезара.

– Проигравший не может позволить себе быть надменным, – заметил Палатон.

– Это верно. Если бы ты подумал об этом заранее, трагедию можно было бы предотвратить.

Палатон сжал кулаки.

– Если я жив, то и они, наверное, тоже живы! Если бы только вы смогли передать…

– Наше оборудование примитивно, и, во всяком случае, мы прекратили все переговоры, когда ты предпочел схватиться с ронином. Нам не нужны неприятности, – сказала женщина. Ее глаза вспыхнули.

– Но он не появился здесь…

– А мог появиться, – возразил чоя. – Они уже пробовали так делать. Однако сейчас речь не о них, а о тебе. Я – Даман, из Небесного дома и школы Соляных Утесов, а ты, если только память меня не подводит, из Звездного дома. Это Клео. Как поворачивается Великий Круг на Чо?

Женщина рассмеялась.

– Он привык называть меня своей дарой, и это тебя смущает. Однако мы совсем не то, что ты думаешь, только у нас нет слов, чтобы описать наши отношения.

Лихорадка вновь начала сотрясать его тело. Палатон чувствовал, как его пронзает неизвестно откуда взявшийся озноб. Он стиснул зубы.

– Это ваше личное дело, – ответил он. – Но скажите, где мы, почему ронин охотился за вами и почему вы не помогли мне?

– Ронины охотятся за нами потому, что хотят заполучить меня – по тем же причинам, что и тебя: одинокий, больной тезар – прекрасная добыча. Я не помог тебе потому, что не мог этого сделать. Что сделано, то сделано. Я не могу вернуть тебе твой транспорт, так же как не в силах восстановить твои нервы. А что касается нашего местонахождения – мы настолько далеко от границ, что в Союзе никто и представления не имеет, где ты очутился. Так что если ты желаешь спрятаться, тезар, ты попал как раз по адресу.

Тело Палатона беспомощно затряслось на тюфяке. Клео поспешно встала.

– Это опять приступ лихорадки. Даман поднялся на ноги.

– Ухаживай за ним как можно лучше, – и он исчез из затуманенного зрения Палатона.

Палатон видел, как женщина поднесла руку к его голове. С великим усилием он спросил:

– Кто ты для него? Почему он называет тебя дарой?

Кривая улыбка исчезла с ее лица.

– Неужели ты так и не понял? Он тезар, – объяснила она, – а я вернула ему его бахдар.

Компресс опустился на лоб Палатона, мешая ему видеть.


Палатон проснулся, чувствуя себя слабым и опустошенным. Правая рука онемела, но ему казалось, что он заново родился, и хотя он мог шевелить ногами на постели, вряд ли был способен подняться. Тем не менее позыв заставил его встать и оглядеться, придерживаясь за стену. Палатон разыскал примитивные удобства и воспользовался ими. Затем добрел до кровати и тяжело сел, чувствуя, как дрожат его ноги.

Он помнил, что Моамеб называл свою лихорадку чем-то вроде сильного похмелья. Она приходила и исчезала, оставляя его опустошенным. Каждый из пилотов справлялся с ней, как только мог. Палатон надеялся, что потеряет свой дар постепенно, незаметно, не сознавая этого, а не одним ударом. Он был еще жив, но к чему ему такая жизнь?

– Что я слышу? Надменность превратилась в жалость к самому себе?

Палатон с трудом обернулся и увидел в дальнем углу комнаты Дамана, покачивающегося на своем стуле. Очевидно, Палатон заговорил вслух.

– Наверное, – признался он.

– Я так и думал. Это обычная черта курсантов Голубой Гряды?

– Пожалуй, – медленно отозвался Палатон. – Но мне казалось, что эта традиция началась в школе Соляных Утесов.

– Гм, – Даман прекратил раскачиваться. – Для умирающего у тебя еще слишком сильно чувство юмора.

– Неужели?

– Вот именно, – чоя поднялся. – А теперь мы должны решить, что делать с тобой.

– У меня недостаточно бахдара, чтобы вернуться на базу, даже если удастся починить корабль – не припомню, чтобы вы говорили, насколько сильно он поврежден.

– Сомневаюсь. Во время приступов ты почти ничего не понимал. Ты даже не смог оценить, что осталось от корабля, – седоволосый чоя присел рядом с его постелью, его темные глаза затуманились от раздумий. – Что касается корабля, он вполне пригоден для полета.

– Вы могли бы отвезти меня.

– Нет, – отрезал Даман, и непонятное выражение появилось на его широком, морщинистом лице. – Нет, это невозможно.

– Почему?

– Потому что больше я не пересеку границы Союза. У меня есть на это свои причины, и чем меньше ты знаешь, тем лучше, – Даман потер ладони одна о другую. – Как ты себя чувствуешь? Достаточно хорошо, чтобы прогуляться после обеда?

Колени Палатона еще дрожали.

– Я могу… попытаться.

– Тогда ты сам сможешь осмотреть корабль и принять решение. У тебя есть два выхода – вернуться или заживо похоронить себя здесь.

Палатон взглянул на чоя.

– Как сделали вы?

Голова Дамана дернулась, как будто Палатон дал ему пощечину. Его глаза прищурились.

– Я остался здесь ради Клео. Если мы вернемся, ее заберут у меня. Думаю, этого не переживет ни она, ни я. Ты вновь пытаешься узнать то, что тебе опасно знать. Не расспрашивай меня.

Палатон не собирался расспрашивать. Как и у него самого, у них вполне могли быть тайны. Его живот свело – от ненависти к самому себе и от голода. Последнее было вполне поправимо. Палатон поднялся, слегка размял конечности и выпрямился, приняв решение.

– Куда идти?

Глава 20

Корабль был более чем пригоден для службы. Он был, как размышлял Палатон, в гораздо лучшей форме, нежели он сам после прогулки. Они обогнули озеро с соленой водой и топкими берегами и вышли на твердую почву. Здесь оказалась катапульта, пригодная для любых запусков, но Даман заверил, что топлива хватит только для того, чтобы долететь до ближайшего торгового порта. Там тоже были катапультирующие устройства для межпланетных рейсов.

– И тогда, – с широкой усмешкой добавил Даман, – они сдерут с тебя за запуск три шкуры – если, конечно, ты им позволишь.

– Предпочитаю не расставаться с собственной шкурой. Они дают топливо кораблям Союза в кредит?

– Возможно. Вполне возможно. Неужели ты так жаждешь неприятностей, дружище?

Он был явно перевозбужден. Палатону понадобилась всего минута, чтобы определить: причиной тому был страх. Он присел на пень и оглядел корабль, борта которого были облеплены солью и грязью.

– Нет, – наконец ответил он. – Но я не могу оставаться здесь.

Даман скрестил руки на широкой груди.

– Ходят слухи, что Великий Круг нисходит для Звездного дома. Кто же следующий? Освежи воспоминания изгнанника.

– По-видимому, Земной дом, но все знают, что они не в состоянии справиться с кознями Союза и вести прежнюю политику. Звездный дом борется до последнего, а Небесный только и ждет случая захватить престол.

– Значит, со времени моего ухода мало что изменилось, кроме того, что на престол взошел Паншинеа и уже успел постареть.

– Постареть? Палатон обнаружил, что ему трудно справиться с мыслью о старости императора. Риндалан, должно быть, уже совсем немощен, а Паншинеа Находится в самом расцвете сил и зрелости. Если только болезнь не усилилась, он должен быть еще энергичным и умным, как всегда. – Только не он.

– Думаешь? Бровь Дамана изогнулась. Он не носил украшение на лице, в сущности, на его теле, какое только мог видеть Палатон, не было ни украшений, ни татуировки. Только прозрачная ткань кислородной маски, которые оба они надели, чтобы не дышать загрязненным воздухом планеты. – И так, ты посмотрел корабль. Лучше будет, если мы вернемся до темноты.

Палатон встал и смутился.

– Я хотел… передать сообщение.

Собеседник ответил ему суровым взглядом.

– Лучше бы ты этого не делал. Сюда могут нагрянуть ронины.

– Но мой долг…

Даман вздохнул. Потом широко взмахнул руками и поддразнил Палатона:

– …И моя совесть. «Летать и служить» – верно, тезар? У нас есть четверть часа. Давай загоним корабль обратно прежде, чем уйдем. Еще немного – и у тебя не хватит сил.

Палатон сухо улыбнулся.

– Вы умеете идти на компромисс. Может, вернетесь домой и займете престол?

Лицо Дамана затвердело.

– Чо больше не мой дом.

И он безмятежно отошел в сторону, когда Палатон направился к аварийному люку корабля.


Клео встретила их на пороге дома, вытирая свои широкие ладони о рабочий передник.

– Уже совсем темно. Я беспокоилась, – заметила она.

Головой она едва доставала до плеча Дамана. Он ласково обнял ее. Палатон поспешно отвернулся, не желая видеть проявление чувств этой пары. Но едва он повернул голову, стены и потолок здания поплыли перед ним, и он упал. Клео опустилась рядом с ним на колени, положив мягкую ладонь ему на лоб.

– Снова рецидив, – сказала она Даману. – Похоже, он крепко ударился.

– Это моя вина. Мне следовало помнить, что пилот мало ходит, если он может летать. Подержи ему голову, я подниму его.

Палатон, слабый, как тряпичная кукла, лежал на полу и слышал, как эти двое обсуждают его. Он не возмутился даже тогда, когда Даман взвалил его на плечо и понес, прижимая к своему сильному телу. Перевернутая вверх ногами Клео всплыла перед его глазами. Палатона чуть не стошнило, несмотря на пустой желудок, но тут Даман уложил его на тюфяк.

Сжав зубы, Палатон подумал, что худшего и представить себе нельзя. Над ним склонилась Клео. От чашки в ее руках поднимался ароматный пар. Неожиданно она смутилась и взглянула на Дамана.

– Может быть, я смогу сделать для него то, что сделала для тебя…

Даман ответил ей взглядом, в котором смешалась тысяча выражений, и ни одно из них Палатон так и не понял. Но ответ был ясным:

– Нет.

Она кивнула и опустилась на колени рядом с Палатоном, поднеся ему ко рту ложку бульона. Казалось, на время он сдержал приступ, но в конце концов вновь погрузился в мучительную тряску и мрачные сны о Скорби, где тысячи существ с укором смотрели на него, из своего прозрачного гроба.

Он бежал от этих пристальных глаз и очутился в доме своего детства, в поместье деда, Волана, но дом был пуст, старые бумаги хрустели под ногами, как опавшие листья на зимнем берегу. Все исчезло – его знакомые, родственники, все его прошлое. Он прошел в покои своей матери, увидел темные пятна на стенах там, где некогда висели теперь исчезнувшие гобелены. Он оглядел паутину в углу, покрытый пылью пол, торчащие из стен гвозди. Он побродил по комнатам, заглянул в кабинет и внутренний дворик, вышел к задней двери, ведущей в сад, к могиле матери.

Палатон никогда не видел ее и тем не менее сразу понял, где находится. Над могилой возвышалась скульптура, рядом был испорченный фонтан, и вода еще бежала из его чаши в пробитую ямку на постаменте. На лице скульптуры отражалась безмятежность, какой его мать никогда не знала в жизни. С сухой иронией он подумал, что смерть одарила мать тем, в чем она нуждалась больше всего, но не могла достичь. Разбитый кувшин, из которого струилась вода, казался символом самой жизни Трезы. Палатон протянул руку под струйку ледяной воды.

На надгробии были высечены название Дома и рода, даты рождения и смерти и эпитафия, придуманная, должно быть, самой Трезой – «Ты помнишь меня».

Приказ и вопрос, благодарность и упрек, двойственность ее голосов и ее жизни… Все сходится, подумал он. Я и помню тебя, и не помню – ты не доверила мне свои тайны, и мне больше некуда идти. Палатон не смел задать себе вопрос, который мучил его. Теперь ему нет пути назад, у него отняли даже Дом, где он вырос.

Пока он стоял, время бежало, и он вспомнил сад без фонтана, себя самого, цепляющегося за тунику матери – тихого, торжествующего и перепуганного, и деда, возвышающегося над ними.

«Он будет тезаром, – радостно провозгласил дед Волан, – и тебе придется отпустить его».

«Нет, – отказалась Треза, и Палатон почувствовал, как дрожит под одеждой ее тело. – Я видела результаты теста, как и ты. Их надо сжечь, уничтожить! Иначе они уничтожат его».

«Мое имя и деньги чего-нибудь, да стоят, – возразил дед. – Я буду беречь его всеми силами. Но ты… ты предала и меня, и свою судьбу, и наш Дом. Я думал, что ты подверглась нападению какого-то простолюдина… надеялся, что наша кровь осталась чистой. Но его бахдар горит так, как не горел ни у одного из наших родственников. С кем ты спала? Какие судьбы смешала и запутала?» Волан склонился над ними с потемневшим от гнева лицом.

Палатон вспомнил, как его мать отпрянула назад, отвернулась и пробормотала: «Я не помню».

Да, так она и сказала – «не помню», а не «не скажу».

Он очнулся в холодном поту, с дрожью вспоминая откровение памяти. Кто же он такой, что Земной дом приказал убить его? Кто он, если его преследуют дети Скорби и Земли? Кто он, если его бахдар мог гореть так ярко и погаснуть так внезапно?


Он проснулся ночью, и увидел Дамана, спящего у его лежанки, уткнув подбородок в грудь. Даман густо храпел. Интересно, способен ли издавать такие звуки во сне Палатон, Клео или кто-нибудь другой? На мгновение Палатону вспомнился дед, но он знал, что глава Дома никогда не уделял ему много внимания, никогда не сидел рядом с его постелью. Так делала Треза, потихоньку занимаясь вышиванием. Он взглянул на чоя. Палатон так и не понял его отношений с женщиной. Они не были сексуальными и не основывались на равенстве – в них было нечто неопределенное, что одновременно притягивало и отталкивало Палатона. Он чувствовал себя непрошенным гостем, наблюдающим немыслимый акт – отвратительный и священный. Он без объяснений понимал, что именно из-за этих отношений Даман предал Чо и никогда туда не вернется.

Так и должно было быть. Люди еще не были членами Союза, любые тесные контакты с ними были строго запрещены. Следовательно, Даман предал свой народ, а Клео – свой. Что же это были за отношения, если Даман полностью доверился ей?

– Выспался и поразмыслил? – тихо спросил Даман. На секунду Палатон изумленно застыл, пока не вспомнил, что предавшись своим мыслям, уже несколько минут не слышит похрапывания Дамана. Чоя протянул мозолистую руку и провел ею в воздухе над Палатоном. Палатон инстинктивно понял, что он очерчивает его ауру.

– Сегодня ты выглядишь хорошо.

– Я чувствую себя лучше. У вас когда-нибудь была такая лихорадка?

– Нет. Но я знаю, как бывает, когда дар покидает тебя, насмехаясь, похожий на волны, накатывающиеся на берег моря и тут же убегающие прочь. Я знаю, что значит быть опустошенным в одну секунду, а в следующую чувствовать себя пылающим костром. Но у меня никогда не было такой болезни, как у тебя. Я вылечился сразу.

– Вылечился? – Палатон сел на постели. Тюфяк зашатался от его движений, и Палатон прислонился спиной к стене.

Даман смутился.

– Клео считает, что я должен рассказать тебе, – пробормотал он. – У нее нет детей и никогда не будет, но у нее хорошо развит материнский инстинкт. Иногда я забываю, что она не чоя.

– Я не хочу знать ваши тайны, – торопливо отозвался Палатон, внезапно ощущая, что не сможет больше выдержать эту ношу.

Глаза Дамана блеснули.

– Я думал, это тебе поможет, но готов смириться с твоим желанием.

Оба внезапно застыли.

Несомненно, Даман почувствовал это отчетливее, но даже Палатон уловил внезапное изменение в атмосфере. Рослый чоя вскочил на ноги.

– Проклятье!

Тогда Палатон понял, что он слышит – к планете приближался космический корабль, как комета в атмосфере, распространяя вокруг волны своего тепла и света. Его сердце упало, как только он понял, что натворил.

– Я привел их сюда…

Чоя покачал головой. Лунный свет мерцал в его серебристых кудрях.

– Найди Клео. Скажи, что я велел уходить под землю. Я попробую справиться с ними один. Все наше оружие на борту корабля, – и он выскочил из комнаты.

Палатон неуверенно поднялся и огляделся. Ощущая, как обострились все его чувства, он побрел через комнату. За дверью к нему присоединилась Клео, еще поправляющая свои странные одеяния.

– Что это?

– Вторжение, – неохотно отозвался Палатон. – Даман велел нам уходить под землю.

Он еще не привык к реакции женщины – ее лицо внезапно побледнело, она пошатнулась. Палатон протянул руку, чтобы поддержать ее. В ее глазах блеснули слезы.

– О, Боже, – пробормотала она, – они пришли за нами…

– За мной, – у него пересохло во рту. – Что имел в виду Даман, говоря, чтобы мы уходили под землю?

– Это сюда, – Клео смутилась. – Разве ты не мог пойти с ним?

– Сейчас я бесполезен. Если это ронин – ну, ронины трусы. Хорошая оборона быстро заставит их отказаться от своих намерений. Даман пошел к кораблю, чтобы воспользоваться оружием.

Женщина приложила ладонь ко рту скованным жестом – ей явно нехватало подвижности суставов чоя. Ее волосы были растрепаны. Она застыла на месте.

– Даман велел уходить под землю, – сухо напомнил Палатон.

Она вздохнула.

– Иди за мной.

Дом был построен с расчетом выдержать любую осаду. Палатон последовал за женщиной в лифт, который опустился не менее чем на шестьдесят футов, прежде чем остановился напротив туннеля. Здесь были постели, все удобства, вода, старый генератор, чтобы поддерживать в воздухе нужное содержание кислорода. Толща земли надежно защищала их. Клео закрыла шахту и повела Палатона в туннель.

Клео рухнула на одну из постелей. Она напряглась, ее лицо побледнело, как будто мыслями она следовала за Даманом. Палатон не стал мешать ей, если она и вправду вошла в транс, хотя ему такой способ показался странным. Он и представления не имел, что люди наделены подобными способностями.

После нескольких долгих минут уже не было необходимости прибегать к помощи дара. Вся земля вокруг них затряслась, завибрировала от разрывов. Клео дико открыла глаза, пот струился по ее лицу. Палатон почувствовал, как напряглись его руки – как будто он управлял кораблем, действовал оружием, и он понял, что бахдар, каким бы слабым, почти прозрачным он ни был, придал ему такое ощущение. Внезапно погас свет.

Клео пронзительно вскрикнула и забилась на постели. Палатон мгновенно подскочил к ней, отвел волосы со лба, непрестанно болтая какую-то чепуху, чтобы успокоить ее.

Ее рыдания перешли в тихий плач. Клео отняла руки от лица.

– Он мертв, – прошептала она. – Все кончено.

Палатон был согласен с ней, но сказал:

– Он чоя и тезар. Не надо недооценивать его.

Клео повернулась к нему. Ее подбородок дрожал.

– Утром ты отведешь меня к нему? – спросила она.

Если наступит утро. Если Даман умер, прихватив с собой ронинов. Палатон кивнул.

– Утром.


В свете утра они разглядели искореженные и еще дымящиеся останки корабля. Ветер приносил от него запах смерти и соленой болотной воды. Палатон смотрел на корабль до тех пор, пока мог выдержать это. С песчаного холма неподалеку он видел котлован, пробитый в земле кораблем ронинов – широкую и глубокую яму с неровными краями. Тонкий серый дым курился над нею.

Палатон видел, как женщина пробирается к обломкам, как будто желая разбросать их, однако уже зная, что ничего не осталось внутри этого смятого и сгоревшего корпуса, который некогда был гордым космическим кораблем, а теперь – медленно остывающим гробом чоя. Женщина зажала рукой рот, сдерживая крики. Прошло немало времени, прежде чем она отвернулась от обломков и подошла к нему.

– Доставь меня в космопорт.

– Как скажешь. – Палатон был рад сделать для нее хоть что-нибудь. Он хотел бы вернуть вчерашний день, если бы смог. Он до сих пор не верил в столь неожиданную гибель Дамана. – Я помогу тебе, чем смогу.

– Нет, – покачала головой женщина. – Это я помогу тебе. Я увезу тебя в единственное место, которое мы сможем назвать домом. Я увезу тебя в школу. Неважно, сколько это будет стоить.

Палатон уставился на сумасшедшую женщину. Он согласно кивнул, потому что у него не было выбора – ниже он пасть не мог. Прошлая ночь была последствием его глупости и безрассудства, сейчас он опасался последствий собственного эгоизма. Он был обязан этой женщине своей жизнью и душой. Крохотная искорка бахдара вспыхнула в нем. Он представления не имел, что собирается сделать с ним эта женщина.

– Я увезу тебя, – произнес он, – куда захочешь.

Глава 21

В пути им не раз пришлось помогать друг другу. Они взяли какую-то колымагу – медлительную, неуклюжую машину, приспособленную для перевозки крупных грузов до космопорта. По понятиям Палатона это было чрезвычайно примитивное устройство. В нем оказалось всего три секунды для катапультирования, две из которых были действующими, а третья использовалась для ремонта кораблей. Радиомаяка здесь не оказалось-, и это объяснило Палатону, почему его корабль разбился при посадке – потому что других вариантов просто не было.

Основными обитателями этой планеты были ящеры – жарким днем их деятельность приостанавливалась, зато по утрам и вечерам, когда они были полны энергии, действовали гораздо быстрее. Клео рассказала, что этих ящеров поработили квино – Палатон не помнил о подобных случаях, но знал, что Союз заставил квино прекратить захватнические акции несколько веков назад. Должно быть, эта восстановленная в правах планетка была результатом действий Союза.

Клео немного говорила на языке ящеров. Видимо, специально она не училась ему, да и не имела особых способностей, и все же Палатон в изумлении наблюдал, как ящеры пытались ответить ей на трейде, в затруднительных случаях помогая себе выразительными жестами гибких длинных пальцев, ловких по сравнению с негнущимися пальцами женщины. Какими бы сложными ни были переговоры, завершились они быстро, ибо Даман, очевидно, был уважаемым членом общества, и Клео без труда удалось продать его дом. У Дамана был собственный корабль. Клео приказала заправить и приготовить его к полету. Свои приказы она сопровождала жестами, ошибиться в которых было невозможно.

Она повернула к Палатону порозовевшее от яркого солнца лицо, обмахиваясь самодельной соломенной шляпой.

– Это займет некоторое время, к тому же в полдень они устраивают себе перерыв, но мы сможем улететь до сумерек.

Палатон вдруг почувствовал себя уставшим. – Его голоса звучали слабо, еле слышно, и он ненавидел себя за эту слабость.

– Мне необходимо отдохнуть. Женщина протянула руку и взяла его за запястье.

– Конечно. Неподалеку отсюда есть их поселение. Как насчет чашки горячего бревна?

– Звучит соблазнительно, но поверить в это трудно.

– Даман попросил владельца отеля сделать запасы брена и хранить для него. Пойдем, – и Клео, которая возвышалась над ящерами, как сам Палатон возвышался над ней, потянула его через суматоху порта.

Владелец отеля налил им в чашки настоящий брен – горячий, черный, с горьковато-сладким ароматом, наполнившим отдельную предоставленную им комнату. Палатон благодарно опустился на диван, наблюдая, как подобострастный хозяин со слишком округлой для ящера талией откланялся и ушел.

Моментально улыбка на лице Клео сменилась печалью. Она обхватила руками чашку, поставив свои локти на стол. Палатон решил, что она действует слишком неловко – ей едва хватает сил, чтобы прятать печаль при посторонних.

– Ронины вернутся за ним?

– Наверное, нет. На этот раз они пошлют шпионов. Даман успел хотя бы научить их осторожности. Не найдя ничего, они улетят, – каждое слово давалось с трудом. Грудь болела, когда Палатон закончил говорить, и он попытался заглушить боль горячим бреном, одним глотком осушив всю чашку. Клео машинально вновь наполнила ее из серебряной посудины, которую оставил ящер.

– Ты даже не спросил, куда я хочу увезти тебя.

– Этот вопрос мне ничем не поможет. Клео вновь обмахнулась своей самодельной шляпой.

– Зато тебе может помочь ответ.

Вторую чашку он пил с осторожностью, чувствуя, как от жара немеет кончик его языка, как аромат обволакивает его небо и обостряет чувства, позволяя ощутить знакомый, привычный вкус и спокойствие.

– Как бы я ни принадлежал тебе, я не смогу отдать тебе свой долг…

Ни ей, ни Союзу. Палатон взглянул на женщину, опять чувствуя тянущую боль угасающей силы – ненадежную, мерцающую среди серого пепла того, что некогда было ярким пламенем возможностей.

– Речь не о том, что ты должен отдать мне, а о том, что могу дать тебе я. – Клео приподняла чашку, желая скорее скрыть выражение на своем лице, нежели сделать глоток, и надолго задержала ее у губ. – Если, конечно, ты не слишком горд, чтобы принять мой дар.

Она мало что знала о чоя после долгих лет, проведенных в обществе только одного Дамана. У Палатона совсем не осталось гордости. Она сидела и смотрела, как пустая скорлупа, бывшая когда-то чоя, движется, стараясь сохранить равновесие, прийти в норму, не выдать себя.

– Ты ничем не сможешь мне помочь. Как только начинается невропатия, бахдар исчезает. Болезнь прогрессирует по-своему у каждого чоя. Я не знаю, сколько времени отпущено мне, – медленно ответил Палатон.

– Как твоя рука?

– Немного немеет вот здесь, – и Палатон ущипнул это место двумя пальцами. – Но общая боль ушла.

– Значит, невропатия только начинается. В твоих руках сотни нервов, ты вполне можешь позволить себе потерять один из них.

Она вызвала у него гнев.

– Женщина, я знаю, как устроен мой организм. Я знаю, что меня ждет, а ты – нет. Откуда ты можешь знать, что такое бахдар и что значит потерять его?

– Можешь удивляться, но я многое знаю об этом, – загадочно ответила Клео и встала. – Я закрою комнату, и тебе никто не помешает. А тебе предлагаю лечь и подождать. У нас здесь есть кредит. Если ты голоден, закажи себе что-нибудь – только до дневного перерыва. И никуда не уходи без меня.

Палатон бросил на женщину косой взгляд.

– Мне некуда идти.

Клео засмеялась.

– Ты удивился бы, если бы знал больше. Если местные жители узнают, что среди них оказался чоя, тебя замучают почетом до смерти. Они считают твое прикосновение талисманом. Тебе придется провести целый день, благословляя детей. Сейчас хозяин никого сюда не пустит, но если ты выйдешь, так просто от них не вырвешься. – Женщина водрузила шляпу на свои седоватые волосы и застыла в ожидании ответа.

– Я останусь здесь, – нехотя отозвался он и откинулся на спинку дивана. Брен уже согрел его внутренности. Сон показался приятной альтернативой спорам с этим существом.

– Я скоро вернусь. – Клео вышла из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Палатон устало закрыл глаза.

Он проснулся от ощущения, что за ним наблюдают. Хозяин отеля стоял на пороге комнаты, за ним прятались два ящеренка. Палатон подумал, что Клео оставила его не под такой уж надежной охраной, и сел.

– Уважаемый тезар, – хозяин отеля изъяснялся на вполне приемлемом трейде. – Это мое потомство. Умоляю вас, ради их блага…

Палатон протянул руку и ящерята подошли, каждый получил благословение. Зашипев от радости, они поползли прочь из комнаты.

Хозяин раздвинул широкие челюсти в подобии улыбки.

– Благодарю вас.

– Не за что, – Палатон заказал обед, как предложила Клео, долго выбирая и размышляя над каждым блюдом, не зная различий между ее и своим вкусом. – Принесите его после полуденного перерыва, – добавил он, и хозяин, вообще-то выглядевший несчастным, расслабился. Шлепая хвостом, он вышел из комнаты вслед за своим потомством.

В открытую дверь комнаты проник зной и убаюкал Палатона. Когда он вновь проснулся, за столом сидела Клео, переставляя принесенные хозяином блюда.

Палатон поднялся, и она произнесла:

– Наш корабль готов к отлету, сейчас его заканчивают заправлять.

– Ты успела завершить свои дела?

– Да, – ее глаза внезапно блеснули. – Мне хотелось успеть продать ферму и все вещи.

– Значит, ты не вернешься сюда?

– Нет, – Клео энергично покачала головой. – Ни в коем случае.

– Тогда выйдем отсюда, как только закончим обед. Я не привык вылетать, не проверив корабль.

Блеск в ее глазах внезапно усилился, и Палатон понял без объяснений – что-то в его словах напомнило ей Дамана. Он отвернулся, не в силах вынести причиненную им боль.


Корабль Дамана оказался стандартным крейсером, старым, но не слишком, оснащенным черным ящиком тезарианского устройства – Палатон ожидал гораздо худшего. Он покинул планету, неловко стартовав, но все же продемонстрировав триумф грубой силы над притяжением. Клео сидела в штурманском кресле, ее лицо застыло от напряжения, пока они пробивались через атмосферу.

– Я совсем забыла, – пробормотала она, – как это трудно.

Палатон не ответил ей, погрузившись в собственные мысли о предстоящем полете. Он прибавил оборотов так, чтобы они вошли в Хаос как можно скорее. Он никогда еще не появлялся в Хаосе, не имея ни малейшего представления о том, куда летит.

Клео протянула руку, дотронувшись до него. Странная привычка у этих людей, подумал Палатон, но не отстранился.

– Когда будешь готов, – пробормотала она, – я покажу тебе, куда лететь. Даман оставил мне видение.

Палатон в изумлении обернулся к женщине.

– У тебя есть дар?..

– Нет, конечно. У меня есть память. И Даман знал, что нам придется… то есть тебе придется улетать отсюда.

Мысль о столь близкой связи с чужим существом потрясла Палатона. Он уставился на Клео, забыв обо всех вспышках и сигналах приборов, которые предупреждали его о приближении к Хаосу.

Клео прошептала:

– Ты должен сделать это быстро. В последний раз я была в Хаосе очень давно. Я даже не знаю, смогу ли… Это труднее, чем я думала.

Только тут Палатон понял, что, как и Даман, женщина уже немолода. Конечно, она не могла войти в Хаос, как чоя. Он осторожно убрал ее руку, протянул свою и ласково прикоснулся к ее щеке.

– Смотри мне в глаза.

Она послушалась. Прекрасные глаза, успел подумать Палатон, разрывая паутину ее мыслей и достигая нутра.

Послание Дамана горело, сияло ослепительно ярким светом. Палатон принял его и вошел в нее, так быстро, как будто ощущал себя скальпелем, проникшим в рану, причинившим боль и тут же извлеченным наружу. Клео глубоко вздохнула и закрыла глаза, как только он из нее вышел. Она вздрогнула и закрыла лицо ладонями.

Палатон в ужасе отпрянул.

– Тебе больно?

– Нет, – она сотрясалась от рыданий. – О, Боже, мне показалось, что ты забрал его целиком. Я думала… думала, что ты ничего мне не оставил, – Клео вытерла мокрое лицо и всхлипнула. – Спасибо тебе.

Палатон смущенно пробормотал:

– Не стоит благодарить меня, пока путь не закончен, – и он приготовился войти в Хаос, молясь Вездесущему Богу, чтобы остатки его бахдара горели достаточно ярко и смогли осветить их путь.

Загрузка...