РАЗМЫШЛЕНИЯ, ВЕСЁЛЫЕ И ГРУСТНЫЕ

Происшествие на луже-водохранилище не прошло даром. Кореньков простудился. С вечера он зашмыгал носом. Мама сунула ему градусник под мышку, потом посмотрела на градусник, покачала головой, но ругать не стала. Утром вызвала врача, позвонила на работу, предупредила, что задержится ненадолго, врач придёт в первой половине дня. И в самом деле, вскоре пришла врач, пожилая, похожая на их прежнюю учительницу Евгению Фёдоровну. Сняв в передней пальто, прошла в комнату, заглянула Коренькову в горло, спросила, верней, не спросила, а сказала:

— Мороженое ел, в хоккей гонял. Тёплое молоко с мёдом. На ночь — чай с малиновым вареньем.

Как только она сказала про малиновое варенье, перед Кореньковым возникла небольшая вазочка на круглом столе, с вязким, словно тянучка, вареньем, фрегат «Паллада» с поломанными мачтами и оборванными парусами, сгорбленная спина Анны Николаевны, уходящей по скользкой, как каток, дороге, и он тяжело вздохнул. Врач истолковала этот вздох по-своему.

— Ничего, посидишь до понедельника дома и опять будешь гонять свою шайбу, — сказала она бодрым тоном.

Про то, чтобы завязывать горло, она ничего не сказала. Это мама сама надумала. Но Кореньков не стал спорить, позволил обмотать себе шею зелёным маминым шарфиком. После врача мама ушла на работу, и Кореньков остался один. Вообще болеть иногда бывает приятно, особенно когда ничего не болит. Утром не надо рано подниматься и идти в школу. Никто не торопит, не подгоняет — умывайся скорее, ешь скорее, одевайся скорее. А главное, никто не ругает. Потому что, если человек заболевает, его не ругают. И наконец, целый день — полная свобода. Обычно, когда Кореньков болел (с ним это случалось редко, но всё же случалось), он за день успевал посмотреть все фильмы, которые по телевизору показывали. А некоторые даже по два раза: вечером, а на следующий день ещё и утром. Но на этот раз ему было не до телевизора.

Проследив из окошка, как мама свернула за угол, к остановке, он отправился в ванную и снял с полки фрегат. Судьба давала ему шанс — несколько дней полной свободы. За это время он должен, обязан починить корабль. И Кореньков взялся за дело. Через несколько минут на его столе царил, если это вообще возможно, ещё больший хаос, чем обычно. Мелкие завитки деревянных стружек, вылетая из-под ножа, падали на стол, просыпались на натёртый пол.

Кореньков стругал будущую мачту фрегата кухонным ножом с чёрной пластмассовой ручкой. Нож был с широким тонким лезвием. Мама обычно резала им овощи и каждый раз, приступая к готовке, замечала укоризненно: «Опять взял нож!» А получив его от сына назад, тщательно мыла мылом, словно нож, которым строгали деревянную чурку, был невесть каким грязным. А как было не брать, когда он самый острый в доме? Вот и сейчас Кореньков достал из ящика кухонного шкафчика этот ножик. Работа доставляла ему удовольствие. Стружка срезалась тоненько и плавно. Лезвие ножа соскабливало её беззвучно, но в такт с движениями пальцев внутри у Коренькова звучала музыка, такая же тоненькая, как стружка, срезаемая ножом с чёрной ручкой. Но уже через час-другой энтузиазм его резко поубавился. Сделанная им мачта рядом с единственной уцелевшей настоящей смотрелась коряво и неуклюже. А ведь мачта — это было самое простое из всего! А паруса, а обшивка?! Самому ему фрегат не починить — это не вызывало сомнений. Нужно было искать помощь на стороне. Но где? Этому вопросу был посвящён военный совет, проведённый с забежавшим после уроков Борькой Авдеевым. В результате военного совета был составлен внушительный список мастерских по ремонту игрушек, мебели и туристского снаряжения. Игрушек — это понятно, а на мебели и турснаряжении настоял Борька.

— Мебель — это дерево, — уверенно сказал он. — Ты видел, какая она сейчас бывает. С финтифлюшками, завитушками, резьбой разной. Там такие мастера работают. Они тебе фрегат починят запросто!

Кореньков в глубине души сомневался, что Борька в своей жизни побывал хоть в одной мебельной мастерской, но так хотелось ему поверить...

— Ну хорошо, а туризм здесь при чём?

— Как то есть при чём?! — возмутился Авдеев. — Туризм ведь разный бывает. Есть пеший, а есть водный. А по воде на чём плавают?

— На чём? — Кореньков всё ещё не понимал, к чему клонит его друг.

— «На чём, на чём»! На яхтах, вот на чём! А яхта — это, между прочим, тоже парусник. А как ты думаешь, какой парусник починить легче — настоящий или игрушечный?!

Итак, список мастерских был утверждён, адреса выписаны из телефонного справочника. Дело оставалось за малым — когда туда идти.

— Как это когда? — удивился Борька. — С утра, естественно. Ты же в школу не ходишь.

— Не хожу, — вздохнул Кореньков, — только мама мне по пять раз на дню звонит, спрашивает, как я себя чувствую. Если я трубку не сниму, она ведь тут же примчится.

— Да, дела...

Друзья задумались.

— Слушай, — осенило Авдеева, — а ты сними трубку. Она позвонит, а у тебя занято. Можешь же ты, в конце концов, по телефону поговорить.

— С кем? — резонно поинтересовался Кореньков. — Вы же все в школе.

— Значит, когда уроки кончатся.

Порешили на том, что завтра Борька после школы зайдёт, и они вместе отправятся в поход по мастерским.

Весь следующий день Кореньков пребывал в приподнятом настроении. Сомнения насчёт того, что фрегат возьмутся чинить в мастерской, уже накануне вечером притупились, а к утру рассеялись вовсе. Всё будет в порядке! Жизнь продолжается!

И если бы ему сейчас кто-нибудь напомнил, что только совсем недавно он, Кореньков, хотел умереть, он бы очень удивился.


Это было в тот самый день, в тот самый час, когда он с растерзанным фрегатом пришёл домой и, получив взбучку от мамы, заперся в ванной. Шумела пущенная им вода, лежала мокрая одежда, которую он, вопреки приказанию мамы, не развесил, а бросил грудой на белые плитки пола. А он сидел и думал о том, как хорошо было бы вдруг взять и умереть. Он не пытался представить себе, каким образом он умрёт. Это не имело значения. Честно говоря, его привлекала не сама смерть, а то, что будет после неё, и, конечно, вовсе не в загробном мире, а здесь, где он прожил свои десять лет. И вот эту, если так можно выразиться, собственную жизнь после собственной смерти он представлял себе во всех подробностях. И она была утешительно прекрасна, потому что в ней его, Коренькова, очень любили и жалели. И мама не ругала его, а плакала о нём. Если бы случилось так, что в обычной, а не в той воображаемой им жизни, которая будет после его смерти, мама бы почему-либо заплакала, Кореньков очень бы всполошился и испугался. Но воображаемые слёзы вовсе не беспокоили его, не заставляли жалеть маму, а, напротив, радовали. Мама нисколько не была виновата в том, что он без спросу унёс фрегат, стоявший на этажерке, что потом на фрегат напал этот верзила, что Борька Авдеев струсил и в трудный час оставил Коренькова один на один с похитителем, но теперь все обиды обрушились на маму. Может быть, потому, что он столько и так мужественно держался, а теперь уже не хватило сил, и ему очень нужно было, чтобы кто-нибудь пожалел и утешил его. И лучше всего это могла бы сделать мама. Могла бы, но не сделала. И Кореньков сидел на ящике с бельём и жалел сам себя. Из-за журчания набегавшей в ванну воды он не сразу расслышал голос мамы.

— Ну, скоро ты? Я пельменей налепила, уже сварились. Иди, пока горячие!

Мамины пельмени Кореньков очень любил. А сейчас и вовсе, услышав про пельмени, ощутил, что здорово проголодался. Он мгновенно позабыл о собственной смерти, выключил всё ещё бившую в ванну струю, кое-как развесил мокрую одежду и пошёл есть пельмени.

Кореньков сидел за столом и ел, а мама смотрела, как он ест, обжигаясь и быстро глотая, смотрела на его замурзанное, неумытое лицо, на грязные руки и с тревогой думала о том, как трудно одной без отца воспитывать мальчишку.

Вот хоть сейчас: явился весь в грязи, ободранный, явно после драки, и хоть бы что! Даже не потрудился умыться как следует, хотя проторчал в ванной столько времени. Уже теперь он такой упрямый, всё норовит сделать по-своему, а что же будет дальше? Разве мало она старается? Разве недостаточно заботится о нём? Да вся её жизнь отдана ему. Сын всегда одет, обут, накормлен. В доме порядок. У него есть свой уголок, свой стол. И даже стоит этот стол, как советовала учительница, возле окна, чтобы свет падал с левой стороны, хотя из-за этого ей пришлось расставить мебель совсем не так, как хотелось. Над столом полки для книг и игрушек. У неё в детстве не было ничего похожего. Люди постарше и поопытней говорили, что мальчишку надо держать в руках, и она старалась это делать. Она держала себя с сыном строже, чем ей самой бы хотелось — для его же пользы, но всё равно ничего у неё не получалось.

Кореньков об этих грустных маминых размышлениях ничего не знал. Насытившись, он почувствовал усталость и уже больше ни о чём не думал, кое-как нацарапал уроки, лёг и уснул. А сейчас он сидел, ждал Борьку, и мысли у него были весёлые.

В начале второго Кореньков понял, что хочет есть, и отправился на кухню. На краешке плиты в маленькой алюминиевой кастрюльке стоял суп. Мама всегда наказывала обязательно подогревать его, но Кореньков не подогревал. И в тарелку он суп тоже не наливал — ел прямо из кастрюльки, стоя над плитой. И со стола не надо было убирать, и посуды мыть меньше — одна кастрюлька и мисочка из-под второго. На обед были щи с мясом. Кореньков выловил его из кастрюльки, посыпал солью и с удовольствием сжевал вместе с горбушкой чёрного хлеба, выпил юшку, отгоняя губами стылые пластиночки жира, доел картошку, а капустные остатки выбросил в унитаз, чего, конечно, не посмел бы сделать при маме. Так же быстро расправился со вторым, налил в чашку компот. В это время в передней прозвенел звонок. Кореньков не стал приотворять дверь на цепочку, как велела мама, а сразу распахнул её. Но это был не Борька. На площадке стояли Света и Наташа.

— Здравствуй, Кореньков! — официальным тоном сказала Света. — Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо чувствую, — невольно поддаваясь этому официальному тону и вместе с тем несколько смущённо отвечал Кореньков.

— Ирина Александровна велела принести тебе уроки, — сказала Света.

Этот визит был весьма некстати. Ведь они с Борькой собирались в поход по мастерским. А теперь что делать? Приходилось мириться с действительностью.

— Раздевайтесь, — пригласил Кореньков. В роли хозяина он вёл себя непривычно смирно, даже несколько галантно. Ещё немного, и он бы, наверное, повесил пальто девчонок на вешалку, но не решился. Девочки сами повесили свои пальто. Света, сняв красную шапочку, задержалась у зеркала, поправила волосы, густыми кольцами окружавшие её румяное личико.

— А тапочки у вас есть? — спросила Наташа.

Кореньков засуетился, вытащил из шкафчика под зеркалом две пары старых тапочек и поставил их перед девочками. Те сняли сапожки и переобулись в тапочки.

Наташа нерешительно остановилась посреди комнаты, а Света деловито подошла к столику Коренькова, открыла свой ранец, достала учебник и тетрадь. Но расположиться за столиком было негде.

— Ну и порядок у тебя, Кореньков! — возмутилась Света. Кореньков суетливо стал сдвигать в сторону свои поделки.

— А марки у тебя есть? — спросила Наташа.

— Были, — сказал Кореньков. — Целый конверт. Я их Борьке Авдееву сменял.

— Я тоже марки собираю, — сказала Наташа. — Животный мир. У меня целый марочный зоопарк: и олень, и белка, и медведь, и даже кенгуру.

— А я значки собираю, — сказала Света. — Мне папа привозит из командировок. В каком городе побывает, оттуда и значок.

— А я спорт собирал, — сказал Кореньков.

Так они болтали, позабыв про уроки, пока Кореньков не спохватился, что гостей принято угощать. Он подставил стул, влез на него и достал с верхней полки серванта коробку шоколадных конфет, припасённых мамой явно не для гостей Коренькова. Но Кореньков широким жестом открыл коробку с царевной Лебедью на крышке и положил её на полированный без скатерти стол:

— Ешьте!

Конфеты кругленькие, квадратные, продолговатые уютно лежали в пластиковых гнёздышках — каждая с таинственной начинкой, которую невозможно было предугадать, не раскусив шоколадный панцирь.

Девочки сначала несколько стеснённо, а потом с воодушевлением принялись за конфеты. И опять шёл разговор — теперь уже более непринуждённый и весёлый, то и дело раздавался звонкий хохот.

— А мы вчера у Анны Николаевны были, — сказала вдруг Света.

Кореньков замер с надкушенной конфетой в руке. «Тайное становится явным», — вспомнил он фразу, услышанную однажды по телевизору. Этого ещё только не хватало. Анна Николаевна им, конечно же, пожаловалась, и Мурзилка теперь всё разболтает в школе. «Представляете себе, Ирина Александровна, оказывается, Кореньков... » Дело, конечно, не в этом, но всё равно неприятно. И молчали ведь всё время. Марочки, конфеточки, хи-хи да ха-ха. А тут на тебе, такой сюрприз.

— Ну и что она вам сказала? — как можно небрежнее спросил Кореньков.

— А чего она может сказать? — удивилась Света. — В булочную послала, да и всё.

Значит, Анна Николаевна ничего не рассказала девчонкам про фрегат!

— А про меня она не спрашивала? — уточнил Кореньков на всякий случай.

— Нужен ты ей больно, про тебя спрашивать, — хмыкнула Света.

Всё-таки Анна Николаевна была молодец! И хотя обычно люди не очень любят тех, перед кем они провинились, Кореньков почувствовал к старухе самую искреннюю симпатию.

Загрузка...