ТАНЕЦ МАЛЕНЬКИХ ЛЕБЕДЕЙ

В квартире 89 дома 23 по Гвардейскому переулку уже не удивлялись, когда раздавался в коридоре один дребезжащий звонок — к старухе Полуниной. Заявлялся мальчишка, старательно вытирал ботинки об половичок у входных дверей, шагал в комнату старухи. Там тотчас же поднимался радостный собачий визг, и вскоре мальчишка выходил из комнаты, держа на руках собаку. Так на руках опасливо проносил он её взад-вперёд по ничейной территории коридора на прогулку и обратно. А недавно, когда прихворнула маленькая дочка Валентины, первоклассница Вика, и Валентина по больничному сидела с ней дома, пришли две девочки — опять же к старухе. Маленькая Вика каждый раз, услышав звонок, выскакивала в коридор, с молчаливым любопытством смотрела на мальчишку с собакой. Жиденькие хвостики, прихваченные жёсткими капроновыми бантами, торчали над её головой, как ушки на макушке.

— Мам, а кто он ей, старухе? — как-то спросила Вика, называя соседку Анну Николаевну просто старухой, как обычно звала её сама Валентина.

— Никто, — отвечала Валентина.

— А чего он ходит?

— Ну, ходит и ходит, — недовольно сказала Валентина и прикрикнула: — Не вертись в коридоре, из дверей тянет, ещё надует!

Когда пришли те две девочки, Вика опять задала тот же, видимо занимавший её вопрос:

— Мам, а они — кто? Тоже — никто?

— Отстань, — отмахнулась Валентина.

Сегодня, в субботний день, все соседи были дома. Даже маленькая Вика, обычно остававшаяся на продлёнке до вечера, вернулась из школы рано. В субботние нерабочие дни люди иной раз работают больше, чем в остальные — рабочие. Недаром по понедельникам Валентина, придя в своё ателье, где она работала приёмщицей лёгкого женского платья, поставив в угол возле батареи сапоги и достав из ящика в столе разлапистые, но удобные туфли, переобуваясь, жаловалась: «Ох, и устала я за эти выходные, будь они неладны!» «Да уж, наворочаешь за два дня на всю неделю», — откликалась уборщица-пенсионерка по имени Аврора Самсоновна, чей рабочий день вскоре уже кончался, и Аврора Самсоновна, захватив сумку со спортодеждой, с лёгким сердцем готовилась упорхнуть на занятия в группу здоровья.

Вот и теперь в разгар свободного субботнего дня в квартире 89 шла напряжённая работа. Супруг молоденькой Нины, студент-вечерник Саша, отоспавшись с утра, сидел и зубрил к очередному зачёту предмет с мудрёным названием ТММ, что означало: теория машин и механизмов. Муж Валентины, Фёдор, разложив на столе недавно купленные замки для будущей новой квартиры, проверяя надёжность, проворачивал то один, то другой запор ключами. Замки тихонько щёлкали, но Фёдор снова и снова вставлял ключ в скважину и поворачивал до упора. Казалось, он играет сам с собой в долгую скучную игру. Валентина с Ниной возились на кухне. Вика вертелась между ними. Анна Николаевна сидела в своей комнате. Она не любила выходить на кухню, когда там бывали соседки. Но теперь она сидела в своей комнате не одна. Рядом находилась живая душа. И не просто живая душа — собеседница. Может быть, кому-нибудь покажется, что это не совсем верно — назвать лохматую собачонку с кисточкой на хвосте собеседницей. Ведь собаки, в отличие от попугаев и ворон, разговаривать так и не научились, хотя собака, как известно, первая из всех обитающих на земле живых существ стала жить вместе с человеком, платя ему самой верной верностью, самой бескорыстной дружбой. Многому научилась собака за свою жизнь рядом с человеком, научилась охранять его, помогать ему на охоте, стеречь его стада. А главное, научилась любить его, не рассуждая, хорош или плох её хозяин. А вот произносить какие-либо слова так и не научилась. Но ведь для человека важно не слушать слова, важно, чтобы его понимали. А Дымка — Анна Николаевна всё больше убеждалась в этом — всё понимала. Вот и сейчас Анна Николаевна говорила ворчливо: «Ишь, безбожница, куда взобралась». Дымка, разлёгшись на старенькой кушетке между этажеркой и платяным шкафом, смотрела виновато. Впрочем, виноватость в её маленьких влажных глазах была несколько показной, как и ворчливый тон в голосе Анны Николаевны. «Ну, что смотришь? Скоро пойдёшь гулять!» — сказала Анна Николаевна, и при слове «гулять» Дымка понимающе махнула кисточкой хвоста. Анна Николаевна глянула на часы. Мальчишка обычно являлся аккуратно. Дымка угадывала его приближение ещё до того, как в передней раздавался звонок, спрыгивала с кушетки, бросалась к дверям. Надо сказать, что с некоторых пор и сама Анна Николаевна, не отдавая себе в этом отчёта, ждала мальчишку, она даже стала надевать вместо халата платье. Раньше так и сидела в халате. Весь день — одна в квартире. Вечером возвращались соседи, но они приходили к себе. А мальчишка приходил к ней. Иногда он заявлялся прямо из школы со спортивной сумкой на плече. Иногда успевал забежать домой и оставить свою сумку, и тогда в его руках был небольшой свёрточек в газете, а в нём явно — половина обеда, заботливо приготовленного мамой для сына. Развернув своё угощение, он с радостной щедростью предлагал его четвероногой приятельнице. А через несколько минут с такой же щедростью опустошал стоящую на столе сахарницу, покрикивая: «Барьер, Дымка! Барьер!» — сам прыгал через стул, показывая своей ученице, как именно надлежит ей выполнить команду, и бросал на пол кубик сахара. В следующий раз он притащил палку, и учение пошло успешней. «Взяла! Взяла!» — торжествующе вопил он, когда собака, поняв, чего от неё ждут, перемахнула через препятствие. «С ней можно в цирке выступать! А что? Подучу её ещё немного, и пойдём в цирк! Внимание! Начинается представление! Смотрите! Смотрите!» — кричал он Анне Николаевне. И уже, позабыв о собаке, поставил палку на переносицу и, задрав голову, старался удержать палку стоймя, поводя головой, плечами, руками и даже кончиком языка. Анна Николаевна смотрела и улыбалась бледными, давно позабывшими радость улыбки губами. Она продолжала улыбаться даже тогда, когда, уронив свою палку, мальчишка разбил стоявшую на столе тарелку. «Ой!» — испуганно воскликнул он и бросился поднимать с полу черепки. А губы Анны Николаевны всё ещё продолжали хранить улыбку.

Он забирался под стол и лаял, и сам смеялся. Размахивая руками, он рассказывал: «А этот его — раз! А тот его — два! А тут они: «Руки вверх!» Анна Николаевна не всегда понимала, о чём он говорил, но вслушивалась в его голос, вглядывалась в скуластое мальчишеское лицо, нестриженые вихры. Так утверждался Кореньков в этой большой просторной комнате со старой, ещё довоенной мебелью. Утверждался своим неуклюжим корабликом, привалившимся набок на полке этажерки, своими криками и смехом вперемешку с заливистым собачьим лаем, вознёй и прыганьем и даже звоном разбитой посуды. Казалось, сами стены этой комнаты, так долго стывшие в тишине, с радостью впитывали в себя новые звуки, нарушившие их многолетний мёртвый покой. И, даже когда мальчишка покидал их, они продолжали таить в себе следы его пребывания и ждать новой встречи.

Дымка, сладко дремавшая на кушетке между этажеркой и платяным шкафом, вдруг навострила уши и спрыгнула на пол. И следом раздался один звонок. Анна Николаевна открыла дверь и обомлела: на площадке стояли две уже знакомые ей девочки в красной и белой шапочках, а за ними целая гурьба ребят, галдящая на разные голоса. И эта многоголосая непрошеная ватага явно собиралась ворваться к ней в дом.

Анна Николаевна сердито глянула на девчонок и уже хотела захлопнуть дверь, как вдруг откуда-то из-за ребячьих спин раздался весёлый голос Коренькова:

— Анна Николаевна! Девчонки танцевать пришли!

— Кореньков! — цыкнула на мальчишку Лена. Она выступила вперёд, чтобы рассказать о празднике Восьмого марта и концерте, но не успела; старая женщина отступила от дверей, пропуская ребят, и молча зашлёпала в свою комнату. Ребята гурьбой ввалились в коридор.


Первые три класса все ребята — и девочки и мальчики — ходили в школу с ранцами. А в начале четвёртого мальчишки, кроме одного Игоря Агафонова, словно сговорившись, обзавелись спортивными сумками. Такая уж у них в четвёртом пошла мода. Верней, мода эта началась у старшеклассников. А за ними потянулись и все остальные, вплоть до четвёртого. И никакие уговоры родителей, что ранец и носить легче, и осанку правильную он вырабатывает, не помогали. Были и споры, и слёзы, и в конце концов родители сдались, потому что против моды бессильны даже родители. И вот сегодня после уроков, хотя это был не день Восьмое марта, а ближайшая к нему суббота, человек пятнадцать четвероклассников вместе с вожатой Леной направились сюда, в Гвардейский переулок. Несмотря на покрикивания Лены: «Построились! Подтянулись!» — они всю дорогу шагали нестройной гурьбой. Мальчишки с сумками, девочки и Игорь Агафонов с ранцами. Кроме того, почти у всех девочек были в руках одинаково пузатые пластиковые пакеты. А Игорь Агафонов нёс на ремешке магнитофон в чёрном футляре. Концертная бригада под предводительством Светы Мурзиной и Наташи Бочкарёвой направлялась к их подшефной Анне Николаевне Полуниной давать праздничное представление. Тимуровским шефом Анны Николаевны, как известно, был ещё и Кореньков, но этого никто не принимал во внимание. И Кореньков, который не состоял, как, например, Игорь Агафонов, Боря Авдеев, Валера и ещё кое-кто из мальчишек, в концертной бригаде, шёл просто так, не обременённый никакими обязанностями.

Когда они остановились у парадного под навесным лифтом, Лена подняла руку. В руке у неё был зажат целлофановый кулёчек с двумя веточками мимозы, и теперь он взметнулся вверх, как жёлтый флажок.

— Внимание! — провозгласила Лена. — Напоминаю: Мурзина и Бочкарёва поздравляют Анну Николаевну Полунину с праздником. Авдеев — цветы. Потом монтаж. Потом выступление танцевальной группы. За музыкальное сопровождение ответственный Агафонов. Предупреждаю...

Пока Лена говорила, Боря Авдеев потихоньку стукнул сумкой по спине стоящего впереди Коренькова — не со зла, просто так, потому что скучно было стоять и слушать Лену. Кореньков обернулся и тоже, размахнувшись сумкой, стукнул Авдеева.

— Кореньков! Ты зачем сюда явился? Драться? Если не будешь вести себя как следует... — Лена не успела сказать, что станется с Кореньковым в этом из ряда вон выходящем случае. Боря Авдеев потихоньку стукнул Игоря Агафонова, и Лена, тряся кулёчком с мимозой, воскликнула: — Авдеев! К тебе это тоже относится!

Они поднялись по лестнице, Света Мурзина нажала кнопку звонка, затем появилась и исчезла старая женщина, прежде чем Лена успела что-либо ей сказать.

В коридоре было прибито три вешалки. На одной из них одиноко висела тёмная одёжка Анны Николаевны. На второй — Сашина голубая куртка и Нинино пальтишко, то ли осеннее, то ли зимнее — на выбор, семисезонное, как, посмеиваясь, говорила сама Нина. А на третьей красовалась дублёнка с белой лохматой опушкой, финский плащ с тёплой подстёжкой, принадлежавший Фёдору, да пониже, на специальном крючке, ярким пятном сияло красное пальтишко Вики. Ребята побросали на пол свои ранцы и сумки и стали вешать пальто, занимая без разбора все три вешалки. На шум и вороний галдёж выскочила из кухни Вика, за ней — с не меньшим любопытством Нина и сама Валентина. Отложив конспект по страшному, как и каждый предстоящий зачёт или экзамен, ТММ, выглянул в коридор долговязый Саша. Вышел даже Фёдор. Валентина, увидев, что рядом с её дублёнкой навешана целая груда пальтишек, уже хотела было крикнуть, чтобы ребята не смели занимать чужую вешалку, но её отвлекла Вика. Одна из девочек, уже успевшая раздеться, раскрыла свой пластиковый пакет и достала оттуда белую коротенькую юбочку с лифом и бретельками, встряхнула, расправляя оборки. Это ещё во второй четверти, когда в школе начал работать танцевальный кружок, мама Оли Дорожко купила на всех участниц кружка белого нейлона, из которого обычно делают занавески. Она же достала и выкройки. Шили юбочки кому мама, кому бабушка, а Катя Озеркова — как говорили — сшила себе по выкройке сама. И вот теперь Вика с восхищением смотрела на белую юбочку в руках одной из девочек.

— Мам, и мне такую сшей! — попросила она.

— Я тебе ещё лучше сошью, — пообещала Валентина. — Только учись, чтобы всё на пятёрки, — а про вешалку говорить не стала.

— Пирогами пахнет, — потянул носом кто-то из мальчишек.

— Ага, мамка пироги печёт. С капустой, — сказала Вика. — Она всегда но субботам печёт.

Двери в комнату Анны Николаевны, пропустив ребят, так и остались распахнутыми. И теперь в дверях толпились соседи. По плану, составленному Леной, поздравить Полунину должны были Света Мурзина и Наташа Бочкарёва. Всё распределено. Света начнёт: «Дорогая Анна Николаевна!», а Наташа подхватит: «Поздравляем вас от имени всех тимуровцев... «... С Международным женским днём Восьмого марта!» — закончит Света. И следом Боря Авдеев преподнесёт цветы. Составляя этот план, Лена представляла себе, хоть и незнакомое, но приветливо улыбающееся лицо неведомой Анны Николаевны Полуниной, над которой её ребята так удачно начали шефство. Лена уже даже написала заметку о тимуровской работе отряда. «Наши тимуровцы взяли шефство над одиноким человеком, женой павшего смертью храбрых фронтовика, Анной Николаевной Полуниной, — писала Лена, — Когда Анна Николаевна заболела, пионерки Света Мурзина и Наташа Бочкарёва сбегали в аптеку за лекарством. Анна Николаевна была очень довольна и от всего сердца поблагодарила пионерок». О том, что Анна Николаевна Полунина была очень довольна и благодарила пионерок, Лена приписала от себя. Но она нисколько не сомневалась, что могло быть иначе. Заметка была одобрена Ириной Александровной. Ирина Александровна, прочитав её, внесла только одну поправку: слово «женой» она зачеркнула и сверху написала «вдовой», вот и всё. Ленина заметка должна была появиться на первом месте, следом за передовицей в праздничной стенгазете. Но сейчас эта Анна Николаевна Полунина, не воображаемая, а живая, в тёмном платье, с седым жиденьким пучком волос, не то чтобы с улыбкой, а с хмурым неудовольствием стояла посреди собственной комнаты, а в двери с удивлением и любопытством заглядывали какие-то посторонние люди. Лена забеспокоилась, что ребята могут растеряться в такой сложной обстановке и всё напутают, поэтому, нарушив тщательно составленный план, она выступила вперёд сама:

— Дорогая Анна Николаевна! От имени всех тимуровцев нашей школы, — громко и чётко начала Лена, — поздравляем вас с праздником...

— А какой это праздник у старухи? — громким шёпотом спросил Фёдор жену, прежде, чем Лена успела закончить. Валентина пожала плечами. Недоумённо молчали и Саша с Ниной. Только маленькая Вика догадалась:

— С Восьмым марта! — Как раз они на одном из уроков готовили к этому дню подарки мамам. Кто клеил коробочки из цветной бумаги, кто рисовал рисунки. Вика тоже нарисовала на листочке из альбома голубой цветок, над которым, протянув длинные лучи, сияло оранжевое солнце.

— Ёлки-палки! — пробормотал Фёдор. Не то, чтобы он не знал о празднике Восьмое марта. Напротив, каждый год к этому дню у них в таксопарке мужчины скидывались и покупали женщинам цветы — жёлтые мимозы или красные гвоздики, смотря что удавалось достать. Женщин в таксопарке работало мало, и тем приятней было в этот день видеть не суровое, как обычно, лицо диспетчера — громкоголосой Маши Лановой, а с непривычно милостивой, даже кокетливой улыбкой. Букетиков покупали много, не все женщины в этот день оказывались на месте, и оставшиеся неподаренными цветы разбирали кто хотел. Раза два приносил такие букетики Валентине и Фёдор. «Вспомнил!» — говорила в таких случаях Валентина, и трудно было догадаться, рада она вниманию мужа или недовольна, что оказывает он его всего только один раз в год. Но, по-видимому, Валентина всё-таки бывала довольна, потому что потом хвалилась и в своём ателье, и на кухне Нине: «А мой-то цветы притащил!» «Видишь, даже Фёдор и тот Валентину поздравил, а ты!.. » — допекала потом вечером Нина своего долговязого Сашу. «Нинок, я хотел, но замотался. Везде очереди за этими цветами, не подойти. Я тебе в другой день принесу. Ладно?»

Закончив свою поздравительную речь, Лена громким шёпотом скомандовала: «Цветы!», — и какой-то мальчишка — не тот, что шмыгал по коридору с появившейся недавно собакой, а другой, повыше ростом, с веснушками на носу, — преподнёс прозрачный кулёчек с жёлтой мимозой их соседке, старухе Анне Николаевне Полуниной.

Анна Николаевна всё ещё растерянно стояла посреди комнаты, теперь уже с мимозой в руках. И её морщинистые руки, державшие кулёчек, дрожали. Кореньков видел, как они дрожат, почему-то вспомнил, как она, сгорбившись, шла по скользкой дороге, опираясь на палку, и сказал:

— Да вы садитесь.

Анна Николаевна послушно опустилась в кресло.

Прозрачный кулёчек с жёлтыми веточками как бы напомнил им всем, стоящим в дверях, что в их квартире живёт ещё одна женщина. Да, женщина, которая когда-то была женой своего мужа, матерью своего сына и которой вот уже много-много лет никто не дарит цветы. И всем им в этот час стало как-то неловко и перед этой старой женщиной, живущей здесь так близко и так далеко от них, и перед этими мальчишками и девчонками, внезапно появившимися в её комнате. И перед собой. Всем — и Фёдору, и Нине с Сашей. Всем, кроме Валентины и Вики. Но Вика ещё была мала и многого не понимала. А Валентина никогда и ни перед кем не чувствовала себя неловко. Главным в жизни она считала умение протолкаться. Она так и говорила: «Сегодня я протолкалась, и вот... » — торжествующе показывала удачную покупку. Проталкивалась Валентина без устали всегда и везде. В троллейбусе, чтобы занять место раньше, чем на него успеет сесть кто-нибудь другой — безразлично кто. В своём ателье, чтобы получить отпуск на самый лучший летний месяц. Валентина не замечала людей вокруг. Все они были для неё на одно лицо — те, среди которых она должна протолкнуться. Выйдя замуж за Фёдора и оказавшись в квартире по Гвардейскому переулку полноправной хозяйкой, она первым делом передвинула кухонный столик Анны Николаевны к проходу возле раковины, а на его место поставила свой новенький шкафчик. Фёдор смущённо топтался на кухне, не решаясь переставлять соседкин столик. «Да он всегда тут стоял, Валь», — бормотал Фёдор, пытаясь сдержать натиск своей решительной жены. «Ну и что же, — возражала Валентина. — Она одна, а нас двое. А вскорости, может, и трое будет. А старухе всё одно».

Последние годы Фёдор не бывал у соседки, можно сказать, и не замечал её. Прошаркает она иной раз мимо по коридору, и всё. А больше сидит у себя, не поймёшь, жива или мертва. А сейчас, прислонившись к дверному косяку, он смотрел на мальчишку, который, стоя посреди комнаты, читал звонким голосом стихотворение, и вспомнил себя таким же пацаном в этой самой комнате. Нет, он, пожалуй, был тогда помладше, такой, как сейчас их с Валентиной Вика. Тоже был какой-то праздник. Наверное, Первое мая, потому что окно было открыто, и ветер болтал тюлевую занавеску. Занавеска шевелилась и щекотала Фёдора по затылку. Он сидел вон там, у окна. Они всей квартирой часто собирались по праздникам в большой комнате Полуниных — и сами Полунины с сыном Пашкой, и родители Фёдора, и другие соседи Ивантеевы, жившие всем многочисленным семейством в маленькой комнате, где сейчас живут Саша с Ниной. Приносили с собой стулья, хозяйки тащили на покрытый праздничной скатертью стол Полуниных что у кого имелось. Фёдор любил ватрушки с творогом, которые как-то по-особенному пекла Анна Николаевна, и муж Анны Николаевны, Фёдор Алексеевич, смеясь, подмигивал ему: «Ну, тёзка, ударим по ватрушкам!» Давно уже нет на свете ни Фёдора Алексеевича, ни Пашки, ни родителей Фёдора. Разъехались, получив квартиры, Ивантеевы. И они с Валентиной и Викой скоро переберутся в отдельную квартиру, и из тех далёких времён Фёдорова детства останется в этих стенах только старуха Полунина. Фёдор глянул на сухое желтоватое лицо старой своей соседки и опять почувствовал неловкость, как тогда, когда мальчишка вручал старухе мохнатую веточку мимозы. «Ёлки-палки, даже телевизора у неё нету, — подумал он с каким-то чувством вины. — У нас цветной, у Сашки с Ниной чёрно-белый, а у неё никакого. Мы сидим вечером по своим комнатам и смотрим. А она? Что же делает она вечерами-то?»

Пока Валера, Игорь Агафонов и ещё один мальчишка декламировали стихи, входящие в состав монтажа, подобранного Леной, девочкам танцевального кружка надо было подготовиться к своему выступлению.

— А где же переодеваться? — громким шёпотом спросила Оля Дорожко Лену. Лена растерянно оглядела комнату.

— У нас можно, — пришла ей на помощь Нина.

— У нас! Лучше у нас! — почти закричала Вика. Валентина недовольно глянула на дочку, но Вика уже потащила девочек за собой.

— Ой, как тесно! — воскликнула Света, едва протиснувшись за Викой. Мебель в комнате была сдвинута вплотную безо всякого порядка, а на другой половине стоймя стояли тахта, уткнувшись в стену четырьмя ножками, платяной шкаф, ещё два шкафа с полками без стёкол. На столе громоздились обёрнутые в бумагу стулья.

— Это гарнитур для новой квартиры, — пояснила Вика. — Мама достала. Как переедем, сразу поставим всё новое, а это увезём на дачу.

— И у нас такой же гарнитур. Чешский, — сказала Света.

— А у нас югославский, — похвалилась одна из девочек. — Югославский лучше, современней.

Всем войти в комнату было невозможно, девочки толпились в коридоре.

— Я же сказала, можно у нас, — повторила своё приглашение Нина.

Пока девочки переодевались в комнате Нины, мальчишки уже закончили свой монтаж. Игорь Агафонов, читавший стихотворение последним, погладил себя по волосам, потом, словно вспомнив, что ещё не всё сделано до конца, снова опустил руки и поклонился. Кореньков, сидевший на кушетке в обнимку с Дымкой, громко захлопал. Лена строго глянула на Коренькова, но следом за ним захлопали стоявшие в дверях Нина и Саша. Даже старая женщина, всё это время с мрачным видом сидевшая в кресле, несколько раз сложила свои сухонькие ладони. И Лена тоже захлопала.

— А сейчас, дорогая Анна Николаевна, наша танцевальная группа покажет вам фрагмент танца маленьких лебедей из балета знаменитого композитора Петра Ильича Чайковского «Лебединое озеро», — громко объявила Лена. — Только придётся освободить место, — добавила она. Прежде чем Анна Николаевна успела что-либо сказать, Кореньков соскочил с кушетки и, навалившись на стол, повёз его по полу в угол. Игорь Агафонов расправил шнур магнитофона.

— А куда включать? Где у вас розетка? — спросил он Анну Николаевну.

— Розетка? — Анна Николаевна ответила не сразу, тихо, словно через силу выдавливая из себя каждое слово. — Над кушеткой Павлика.

— Где? — не понял Игорь.

— Да вот тут, — показал Кореньков, снова взобравшись на кушетку.

Игорь воткнул вилку в штепсельную розетку, нажал кнопку магнитофона. Звука не было.

— Розетка не работает, — сказал Игорь и оглянулся на Лену. Лене тоже захотелось оглянуться, только она не знала, на кого можно оглянуться ей в этот момент. На хозяйку этой комнаты, их подшефную Анну Николаевну Полунину? Но Лена почему-то робела перед этой мрачной неприветливой старухой. Лена чуть было не оглянулась на Коренькова, который непонятно почему здесь всё знал и вообще вёл себя здесь... Как себя вёл Кореньков, Лена, пожалуй, затруднилась бы сказать. Потому что вёл он себя, как обычно, — вертелся, шумел, вскакивал. И не это удивляло Лену. Удивляло её, что эта мрачная сердитая старуха нисколько не сердится на Коренькова, а, напротив, как бы слушается его. Но тут через комнату прошагал долговязый Саша. До этого дня он тоже не бывал в соседкиной комнате. Здоровался со старухой, если попадалась она навстречу иной раз в коридоре, и проходил мимо, чтобы тотчас забыть о ней. Уж у кого-кого, а у него дел по горло. Нина и та обижается, что в кино с ней раз в два месяца выбирается, к родителям Нинкиным съездить некогда. До чужих ли тут старух! Но сейчас Саша подошёл к старенькой кушетке, взял у Игоря Агафонова шнур, так же, как перед этим Игорь, воткнул вилку в дырочки, потом прижал поплотней к стене розетку и, полуобернувшись к Фёдору, бросил:

— Не контачит.

— Сейчас законтачит! — откликнулся Фёдор и пошёл за отвёрткой. — Порядок, — сказал он через три минуты.

Игорь пристроил свой магнитофон на полке этажерки рядом с корабликом Коренькова и нажал кнопку.

И тотчас в комнате зазвучала мелодия танца маленьких лебедей.

Мальчишки подсели к Коренькову, взобравшемуся на кушетку с ногами, Фёдор с Сашей так и остались стоять у стены возле розетки. Маленькая Вика тоже проникла в комнату и устроилась на стуле. Анна Николаевна по-прежнему сидела в своём кресле с кулёчком мимозы на коленях. Только Нина с Валентиной продолжали стоять в дверях да рядом с ними нетанцевавшие Света с Наташей. Лена подала знак, и из коридора в комнату вереницей вплыли девочки в белых юбочках. Нина и Валентина посторонились, пропуская их.

— Ладненькая какая девчоночка, — кивнула Нина на шедшую впереди всей вереницы тоненькую Олю Дорожко, старательно выполнявшую движения незагорелыми ногами в носочках и танцевальных туфельках.

— Туфельки свои испачкают, полы вон страсть какие, — сказала Валентина.

Нина посмотрела на белые туфельки девочек, на серые ёлочки паркета, вздохнула:

— Да, сто лет полы не мытые.

— А ты бы взяла и вымыла, — сказала Нине Света.

— Тебя не спросила! — огрызнулась Нина.

— Мы и так не включаем её в очередь, — кивнула Валентина на сидящую в кресле Анну Николаевну. — Сами убираем и коридор и кухню. Что же, ещё и комнату ей убирать?

— Подумаешь, — сказала Света, по-прежнему обращаясь к Нине.

— Мала ещё взрослых учить! — сказала Нина, стараясь сохранить солидность, и добавила: — Небось дома и то не ты моешь, а мама.

— А у нас лаком полы покрыты, их не надо мыть, — возразила Света.

— Лаком... — проворчала Нина и, окинув взглядом грязный паркет, неожиданно закончила: — А вообще-то, какое дело — вымыть пол. Подумаешь, — повторила она только что сказанное Светой слово. — Вот возьму да и вымою. И будет ваша тимуровская работа, — засмеялась она.

— Мы сами вымоем, — сказала молчавшая всё время Наташа. — Только пусть Кореньков попросит Анну Николаевну, чтобы она разрешила.

— А почему — Кореньков? — не поняла Света.

— Не знаю, — ответила Наташа.

А танец маленьких лебедей продолжался. Смотрели с кушетки на танцующих девочек мальчишки, смотрела маленькая Вика, смотрели Фёдор и Саша. И Валентина с Ниной замолчали и тоже смотрели. Смотрела и старая женщина в тёмном платье, сидевшая в кресле в своей комнате. И сухое её лицо с носом пирамидкой стало теплей, словно немного разгладилось. Ей нравились эти чистенькие ладненькие девочки в белых юбочках с тонкими ручками. Нравилось смотреть, как они танцуют. И танец девочек, и музыка напомнили ей давние времена, когда они с мужем ходили в театр и в заводской клуб. Она смотрела на танцующих девочек и была довольна, что они пришли к ней. Такие хорошие девочки! А она ещё не хотела их впускать и не пустила бы, если бы не мальчишка, крикнувший из-за их спин весёлым голосом: «Анна Николаевна, девчонки танцевать пришли!» Она с удовольствием смотрела на девочек, но сердце её молчало, не билось тревожно и смятенно, не замирало от давней боли, к которой невозможно привыкнуть. Наверное, потому, что у неё никогда не было дочки. И не дочка ушла из её дома в тот далёкий и близкий год, в тот навеки незабываемый день. Ушёл сын.

Оборвалась музыка, раскланявшись, убежали переодеваться девочки. Все зашевелились, задвигались. Лена деловито открыла блокнот, подошла к соседям Полуниной, всё ещё стоявшим в дверях.

— Вы не знаете, как звали мужа Анны Николаевны, погибшего на фронте? — немного понизив голос, спросила она Нину. Нина посмотрела на Сашу.

— Не знаем, — сказал тот. — Мы здесь недавно живём, нам всего два года назад дали эту комнату.

— И вы не знаете? — спросила Лена Валентину.

— Слышала вроде, да не помню. Фёдор, — подозвала она мужа, — вот девушка интересуется, как старухиного мужа звали.

— Мужа, как и меня, Фёдором, — сказал подошедший Фёдор. — Я ещё мальцом был, а он, как увидит меня, всё «тёзка да тёзка».

— А по отчеству?

— Алексеич. Я Михалыч, а он Алексеич. А сына Павлом. Он в самом конце войны погиб, в сорок пятом. А Фёдор Алексеич — в самом начале. Хороший мужик был!

— Значит, у неё ещё и сын... — Лена о чём-то задумалась, потом спросила: — А этот Павел... Он в какой школе учился, не помните? В нашей на Воронцовском?

— Как не помнить! Помню! Вашей школы тогда и не было, её после войны построили. А мы учились в старой, за переездом.

— Жаль, — сказала Лена.

— Чего жаль? — не понял Фёдор.

— Если бы сын Полуниной Павел учился в нашей школе, мы бы его карточку на доску наших фронтовиков поместили.

— А какая разница?

— Всё-таки, — неуверенно пробормотала Лена. — Ну, ладно, я у директора спрошу.

— А чего тут спрашивать! — сердито сказал Фёдор. Он и сам не понимал, на кого он рассердился — на эту долговязую девчонку с блокнотом в руках или на самого себя. Просто в его памяти опять неожиданно выплыло невесть откуда и так до боли отчётливо: их длинный коридор и Пашка с вещмешком за плечами, стоящий уже у самых дверей. Оглянулся вполоборота на мать, что-то хотел сказать, но не сказал, ничего не сказал матери, только улыбнулся. А ему, стриженому пацану, помахал рукой. И он, Фёдор, крикнул, гулко, на весь коридор: «Бей фашистов! Возвращайся с победой!» И Пашка шагнул за дверь. Было слышно, как сбежал он вниз по лестнице — ведь лифта тогда в их доме ещё не было, его пристроили потом, после войны. Уже стихли Пашкины шаги, а Анна Николаевна всё ещё стояла в коридоре. Анна Николаевна и он, соседский мальчишка Фёдор. В квартире больше никого не было — ни родителей Фёдора, ни Ивантеевых, даже ивантеевская бабка куда-то ушла, должно быть в очередь за продуктами. Они стояли вдвоём в коридоре — Анна Николаевна и он, стриженый лопоухий пацан. И вдруг он увидел, что Анна Николаевна улыбается. Даже его, несмышлёныша, удивила её улыбка. Люди в то время вообще редко улыбались. Чаще плакали. Громко в несколько голосов плакали Ивантеевы, провожая на фронт отца. Рыдали навзрыд или молча глотали слёзы женщины прямо на улицах. Вот почему удивила его тогда улыбка на лице соседки. И сейчас Анна Николаевна всплыла в его памяти такой, какой она была тогда — в цветастом платье с голыми загорелыми руками, с копной каштановых волос. «Ёлки-палки, — мелькнуло у него. — Ведь она тогда была моложе, чем теперь моя Валентина!» А ещё он только теперь, спустя десятилетия, понял боль, отчаяние и мужество той её улыбки. Она ведь понимала, куда идёт её Пашка, понимала, что предстоит ему, как и его товарищам, тяжкий путь, но она не хотела, чтобы он унёс с собой в этот путь её боль и тревогу. И он с каким-то запоздалым страхом посмотрел на сидящую посреди комнаты старую женщину в тёмном платье с седым реденьким пучком волос, с желтоватым лицом. Он перевёл взгляд на долговязую девчонку, всё ещё стоявшую перед ним со своим блокнотом, и пробормотал невпопад:

— ... Она... Анна Николаевна... была такая... Она песни пела... Ватрушки пекла...

— Ватрушки! Какие ватрушки? — недоумевающе посмотрела Лена. Но Фёдор только махнул рукой, повернулся к жене:

— Пироги твои готовы?

— Готовы, а что?

— Что, что! Живём, как кроты — каждый в своей норе, — неожиданно закричал на Валентину Фёдор.

— Ты чего это развоевался? — повысила голос обиженная Валентина. — Я и на работе, и дома. Верчусь как белка в колесе.

— Ладно тебе, — притих Фёдор. — Ты вот что, тащи сюда свои пироги!

Валентина удивлённо глянула на мужа, но перечить не стала. Вышла на кухню и вернулась с блюдом пирожков.

— Ешьте! Ешьте, — приговаривала она, угощая ребят. Проголодавшиеся ребята быстро расхватали пирожки. Валентина подошла к Анне Николаевне.

— Отведайте пирожка!

Анна Николаевна медлила.

— Берите! Чего вы! — закричал Кореньков, жуя пирог. — Очень вкусные! — И Анна Николаевна взяла у соседки пирог.

Девочки уже переоделись в свои коричневые школьные платьица, спрятали белые юбочки в пластиковые пакеты. Лена была довольна тем, как прошло выступление её пионеров. И ребята выступили хорошо, ничего не напутали. И соседи Полуниной, хоть и были посторонними людьми, но, по-видимому, тоже остались довольны. И сама эта Полунина тоже как-то повеселела. Лена считала, что эту дружбу её пионеров с их подшефной неплохо закрепить. Хорошо бы, чтобы Полунина сказала ребятам несколько слов. И перед тем как попрощаться, Лена обратилась к Анне Николаевне и своим чётким голосом проговорила так, как обычно говорила на сборе:

— Анна Николаевна, в заключение расскажите нам немного о вашем муже, — она заглянула в блокнот, — Фёдоре Алексеевиче, и о вашем сыне, Павле, о том, как они героически сражались, как погибли...

Лена посмотрела на Анну Николаевну, и ребята смотрели на Анну Николаевну. А старая женщина, сидящая в кресле, вдруг заплакала. Она плакала молча, беззвучно, и слёзы её были мелкими, скупыми, они то останавливались, то вновь скатывались по желтоватому сухому лицу.

Лена знала, как надо отвечать на уроке, чтобы получить хорошую отметку, знала, как проводить пионерский сбор или выступить на собрании, но она не знала, что надо делать, если человек плачет. Она очень растерялась и оглянулась на ребят, но ребята и сами стояли растерянные и испуганные. На соседей, но смущённые соседи тихо один за другим покинули комнату, словно предоставляя старой женщине возможность выплакаться вволю. И Лена, не попрощавшись с подшефной своих пионеров, тоже вышла за дверь. За ней потянулись и ребята. Кореньков тоже пошёл за ребятами, но, пройдя до конца коридора, остановился и повернул обратно.

Анна Николаевна уже не плакала, хотя по-прежнему сидела в своём кресле.

— Анна Николаевна! — закричал Кореньков. — Помните, я вам про Борьку Авдеева говорил, как он на лошади верхом скакал. Он всё врёт — Борька. Он только посидел на лошадиной спине. А лошадь была с телегой. Это не считается, что скакал! — Он налёг на задвинутый в угол круглый стол и повёз его на середину комнаты.

Загрузка...