Глава III

— Силы к тебе вернутся, пусть и не сразу, — сказал магистр Оукхеллоу, приглашая Пакс к завтраку. — Давай лучше обсудим, что у тебя в душе творится, — добавил он и, отхлебнув козьего молока, уточнил:

— Если, конечно, тебя это по-прежнему волнует. Что скажешь?

Пакс покачала головой.

— Честно говоря, я об этом даже и не думала. Опасности, сражения, храбрость — все это сейчас так далеко от меня.

— Ну-ну, может быть, это и к лучшему. Глядишь, и сумеем спокойно поговорить о том, что тебя так волновало.

Киакдан отрезал еще по куску хлеба и протянул один из них Пакс. Она с удовольствием продолжала завтракать. До сих пор она боялась поверить в то, что у нее ничего не болит, и только сейчас начала осознавать, каким страшным грузом давила боль все это время. Сейчас для нее и в самом деле было не очень важно, сможет ли она в будущем снова стать солдатом. Ей было достаточно того, что она может сидеть вот так за столом и завтракать, не ощущая боли в истерзанном теле. Она почувствовала на себе взгляд киакдана и, подняв глаза, улыбнулась ему. Тот, добродушно усмехнувшись, сказал:

— Ну, по крайней мере, той колдовской отравы в тебе больше нет. Это я по твоему лицу вижу. А теперь скажи, готова ли ты?

— К чему?

— К тому, чтобы поговорить о храбрости. Пакс заметила, что вся напряглась, и попыталась усилием воли заставить себя расслабиться.

— Да, — сказала она.

— Очень хорошо. Тогда слушай. На мой взгляд, твой разум затмили два ошибочных убеждения. Во-первых, ты почему-то решила, что быть храброй ровно настолько, насколько храбры в большинстве своем люди, — недостойно тебя. Тебе, видите ли, храбрости нужно куда больше, чем остальным. Так ведь это гордыня, Паксенаррион, чистой воды гордыня. Вот ты и пришла к выводу, что жить с той мерой храбрости, которая дана каждому нормальному человеку, — это просто позор. Но это же смешно. Посмотри на себя: ты молодая, крепкая, теперь еще и здоровая, силы и ловкости тебе не занимать. Тебе и так дано больше, чем многим. А ты почему-то решила, что не сможешь прожить, если не истребуешь у богов еще чего-нибудь.

Пакс вспыхнула. С этой точки зрения она свое поведение никогда не рассматривала.

— Паксенаррион, я бы хотел, чтобы ты подумала обо всех тех обыкновенных людях, которых ты обычно даже не замечаешь. Они живут своей жизнью, постоянно подвергаясь множеству опасностей: болезни, разбойники, пожары, бури, стаи волков, грабители, убийцы, всякого рода нечистая сила, и самая страшная опасность — это война. У большинства из них нет оружия, практически никто не умеет им пользоваться. У них нет ни времени, ни возможности обзавестись клинком и овладеть навыками ведения боя. Прошлую зиму ты прожила среди них. Теперь ты знаешь, ты прочувствовала, как беззащитна крестьянка против вооруженного человека или городской ремесленник против банды грабителей. Их жизнь полна страха в той же мере, как твоя жизнь в последние полгода. Тем не менее они продолжают жить и что-то делать. Они пашут землю, выращивают хлеб, они ткут материю, из которой шьют для тебя одежду, они делают посуду, сыр, варят эль, изготавливают обувь, мастерят телеги, строят дома. Все то, чем мы пользуемся, делают вот эти испуганные люди. Ты отчего-то решила, что не хочешь быть такой, как они. Но ведь ты еще должна стать такой, как они. Ты должна дорасти до них. Ты должна обрести в себе такую же храбрость, какая есть в каждом из них, прежде чем задумываться о большем.

— Но ведь вы… вы же сами сказали, что у них нет храбрости.

— Вовсе не так. Я сказал, что они боятся. И вот здесь кроется твоя вторая ошибка. Храбрость — это не какая-то сумма денег, большая или меньшая, что лежит у тебя в кошельке. Ее нельзя потратить, потерять, растранжирить. Храбрость от рождения присуща всем живым существам.

Это то самое свойство, которое поддерживает в них жизнь. Она позволяет им противостоять опасностям и трудностям этого мира. Пойми, Паксенаррион, ведь та же самая храбрость, которая присуща тебе, заставляет желудь упасть на землю, раскрыться и пустить росток в поисках пропитания. Да, его можно растоптать, и он может погибнуть. Но до тех пор, пока он жив, в нем, как и в любом живом существе, остается ровно столько храбрости, сколько отпущено ему природой.

Пакс почувствовала, что запутывается в этих рассуждениях.

— Все это звучит странно и непривычно, — сказала она.

— Да, потому что ты была воином среди воинов и привыкла думать о храбрости, как о презрении опасности. Я прав?

— Наверное, да. По крайней мере, мы считали, что храбрость — это способность идти вперед, сражаться и не позволять страху овладеть тобой.

— Совершенно верно. Но самое главное в твоем перечне — это способность идти вперед. А тяга к опасности, к ее преодолению в какой-то мере присуща каждому. Вспомни хотя бы, как ведут себя маленькие дети. Они специально залезают высоко на дерево, чтобы испытать страх и преодолеть его. Впрочем, этот дар проявляется в людях в разной степени. Воину он не помешает ни в коем случае. Умение подавить в себе страх не будет лишним для профессионального солдата. Но не это главное, Паксенаррион, даже для того, кто избрал военную службу делом своей жизни. Идти вперед, преодолевать себя — вот что составляет смысл храбрости. Даже самый великий воин может очутиться в такой ситуации, когда опасность оказывается настолько велика, а противник настолько превосходит его по силам, что ни о каком боевом задоре, ни о какой радости от участия в сражении уже не может быть и речи. И что тогда? Неужели воин должен бежать с поля боя и бросить тех, кого он защищает и кто зависит от его храбрости, только потому, что такое сражение ему не по вкусу?

Пакс покачала головой.

— Согласен. Конечно нет. Ты сама наверняка попадала в такие ситуации. Справедливо и то, что тот человек, который не находит удовольствия в противостоянии врагу и преодолении опасности, вряд ли добровольно выберет путь воина.

Другое дело — крайняя необходимость. Вспомни своего покровителя Геда. Ведь в соответствии с легендой, до того, как пришла опасность, он не был воином. Ему и его близким пришлось взяться за оружие. Предположи, что на самом деле ему вовсе не нравилось воевать, но он сделал все что мог, и сделал это неплохо. Разве это делает его образ недостойным почитания и уважения?

— Нет конечно, — ответила Пакс. — Но исходя из того, что вы говорите, получается, что я могу навсегда остаться такой. А я все-таки хотела бы понять, смогу ли я снова стать солдатом.

Киакдан долго смотрел на нее оценивающим взглядом.

— А что ты понимаешь под словом «такой»? Ты чувствуешь себя точно так же, как и в тот день, когда пришла сюда?

Пакс мгновение подумала.

— Нет. Пожалуй, уже нет. Я чувствую, что мое состояние заметно улучшилось, но мне все же хочется стать такой, какой я была раньше.

— Согласен. Быть такой, как раньше, куда более приятно. Не чувствовать страха, знать, что тобой восхищаются… Пакс понурила голову.

— Да, вы правы. Но, кроме того, я могла, например, помогать другим…

— Я знаю, ты сделала много доброго. Но раз уж у нас зашел разговор о том, останешься ли ты такой, какая сейчас, мы должны разобраться, какой ты стала и какой хочешь быть. Нужно выяснить, что у нас тут за росток. — С этими словами он ласково прикоснулся к ее руке. — Дуб это, вишня или ива? Как ни крути, а на дубе вишни не вырастут, как и желуди на иве. С другой стороны, Паксенаррион, в прошлое вернуться нельзя. Ты никогда не станешь точно такой, какой была раньше. Все, что с тобой происходит, оставляет след в твоей душе. Но любое дерево, сколько бы ран оно ни получало, каким бы засушливым ни выдавался год, — если оно выживает, оно остается самим собой. Дуб будет дубом, если До этого был дубом. Так и ты всегда останешься собой, Паксенаррион, и все, что было, останется в тебе — все хорошее и все плохое.

— Я понимаю, — кивнула Пакс, — но я этого не чувствую. се то, что было раньше, до Колобии… оно осталось где-то Далеко. Я не ощущаю его в себе.

— Это мы постараемся изменить. Никуда оно не делось, просто глубоко спряталось. Начнем прямо сегодня. Вставай-ка. Мне кажется, у тебя вполне хватит сил на небольшую прогулку. Солнечный свет тебе не повредит.

Они шли узкой тропинкой, петлявшей по роще. Киакдан постепенно перевел разговор на юность Пакс, потом на ее самые ранние воспоминания. В какой-то момент образы из далекого детства нахлынули на нее. Она вдруг вспомнила, как ее отец помогал разродиться овце, как вытирал насухо только что появившегося на свет ягненка, как она шла рядом с отцом, а тот после целого дня работы в поле еще нес на плечах ее младшего братишку. Вспомнила Пакс и то, как зимними ночами жутко выли волки, бродившие вокруг кошар и дома. Она вспомнила, как тянула под уздцы упрямого пони, помогая отцу вспахивать единственный пригодный для посева клочок земли неподалеку от их дома. Вспомнила, как мать, стоя на крыльце, выбивала полосатые одеяла, которыми они укрывались по ночам. По прошествии стольких лет отец уже не показался ей мрачным, упрямым и жестоким чудовищем, каким она помнила его по последним дням, проведенным дома. Она увидела его сильным, любящим жену и детей человеком, который всю жизнь трудился с восхода до заката солнца, чтобы обеспечить более или менее сносное существование своим близким.

Вечером, сидя у очага, Пакс призналась:

— Он ведь так поступил, заботясь обо мне. Мне тогда казалось, что он меня ненавидит. Но он просто хотел для меня спокойной и безопасной жизни. Вот почему он тогда…

Киакдан кивнул.

— Он предвидел, сколько опасностей будет грозить тебе, если ты покинешь дом и станешь солдатом. Родителям не надо быть провидцами, чтобы предчувствовать беды, поджидающие их детей. Одна мысль о том, что его дочь окажется под градом ударов мечей, пик, стрел, что она будет ранена, что она будет умирать где-то в чистом поле, среди чужих людей…

— Да, — кивнула Пакс. — Тогда я об этом не думала. Я жаждала почувствовать настоящую опасность.

— Уж чего-чего, а опасностей на твою долю выпало предостаточно. Ну ладно, ты уж особо-то не переживай. Посмотри на себя: какая из тебя крестьянская жена? Если уж человеку втемяшилось стать воином, лучше ему в этом не перечить. Согласись: даже сейчас, после всего, что с тобой случилось, выйти замуж за хозяина свиной фермы и жить тихой жизнью — это, прямо скажем, не по тебе.

— Конечно. Только теперь я стала бы плохой крестьянской женой уже по другой причине.

— Справедливо подмечено, — согласился киакдан. — И я думаю, жизнь твоего свиновода — как там его звали? — оказалась счастливее с любой другой женщиной, которую он взял себе в жены.

Ферсина Амбейссона Пакс не вспоминала уже много лет. Она даже не задумывалась над тем, на ком он мог жениться, когда она сбежала. Сейчас ей не без труда удалось восстановить в памяти его круглое, добродушное, покрытое ранними морщинами лицо. Выглядел он, как ни странно, совсем как Сабен, только рыжий.

— Надеюсь, ему повезло с женой, — искренне сказала она.

— Хороших жен в мире немало, — ответил колдун и перевел беседу на другую тему.

Разговор о прошлых годах жизни Пакс занимал теперь каждый день по несколько часов. Она рассказала киакдану о своих первых днях в роте герцога Пелана, о первых друзьях, появившихся у нее среди сослуживцев, о неприятной истории, случившейся у нее с Коррином и Стефи. Этот случай заинтересовал магистра гораздо больше, чем Пакс могла предположить. Он вызнавал у нее все новые и новые детали этого скандального инцидента, причем зачастую расспрашивал о том, что, с точки зрения Пакс, не имело никакого отношения к делу.

По ходу этих разговоров прошлое Пакс становилось для нее более ясным. Смутные образы превращались в воспоминания о реальных событиях. Она вновь восстановила мысленную связь между собой сегодняшней и той непоседливой Девчонкой, любительницей приключений, не дававшей скучать ни родителям, ни старшим братьям. Постепенно, шаг за шагом она мысленно доросла до самой себя в юности, когда, еще неопытной, но столь же упрямой девушкой, она сбежала из дома, чтобы стать наемным солдатом. Пришел черед и освежить в памяти первые сражения бок о бок с надежными товарищами по роте герцога. Вот там, в те годы, она и была, пожалуй, по-настоящему самой собою — дерзкой, целеустремленной, решительной и умеющей хранить верность единожды данной присяге. Тогда она начала замечать, что в людях одни и те же черты характера могут проявляться в качестве их сильных сторон и в качестве их слабостей — все зависит от конкретной ситуации. Присягнуть на верность герцогу Пелану означало стать членом братства благородных воинов. Оказаться в начале воинского пути в каком-нибудь полубандитском отряде беспринципных псов войны означало раз и навсегда пустить свою жизнь по другому руслу.

Как-то раз, прогулявшись по роще и присев на залитой солнцем поляне, Пакс обратилась к киакдану:

— Раньше мне никогда не приходилось думать о выборе. Я решала для себя: этот человек хороший, а этот плохой. Третьего было не дано. Пелан пытался объяснить мне, что я не права, но тогда я по-настоящему его не понимала. Лишь намного позже до меня стало доходить: в жизни нужно решать, кому можно доверять, а кому нет. Решать каждую секунду, оценивать каждый свой поступок — правилен он или нет.

Колдун кивнул:

— Для воинов это самое трудное дело. Ты сама знаешь, Паксенаррион: воинам приходится учиться подчиняться, причем подчиняться, не задавая вопросов. Очень часто на вопросы просто нет времени. Вот почему некоторые из нас — я имею в виду киакданов — не хотят иметь дела с воинами. Многие из тех, кто избрал этот путь, оставаясь верными присяге, утрачивают способность самостоятельного выбора между добром и злом. Таким образом вольно или невольно они выступают на стороне хаоса, а не порядка. Для такого человека, как ты, кто избрал для себя — или, быть может, был избран высшими силами — стать участником великой битвы добра со злом, нужно уметь не только сражаться, но и думать, принимать решения.

Пакс кивнула:

— Теперь мне это ясно. А раньше? Могу ли я сказать, что всегда принимала решения самостоятельно? Я делала то, что мне приказывали, и признавала за теми, кому подчинялась, право распоряжаться моей судьбой. Я заранее была уверена, что они абсолютно правы во всем, и старалась даже не задумываться над смыслом приказов. — На некоторое время Пакс замолчала, размышляя о прошлом. — Даже в те мгновения, когда я начинала сомневаться, — например, в тот раз, когда я решила, что герцогу лучше убить Синьяву одним ударом, — я ведь потом даже и не вспоминала об этом.

— Верно подмечено. Ты выбрасывала из головы эти мысли и снова становилась нормальным солдатом. А потом раз за разом тебе предоставлялись все новые возможности вырваться из этих узких рамок, начать думать своей головой. Вспомни о тех случаях с талисманом Геда — ты же сама мне рассказывала.

— Я помню. Помню, как всячески старалась избежать необходимости принять очередное решение. — Пакс вздохнула и потянулась. — Интересно. При этом я была уверена, что никогда не отказываюсь принимать вызовы судьбы, а оказывается, я их даже не видела. Может быть, это и есть трусость?

Киакдан пожал плечами:

— А разве мы уже определили, что такое трусость? Вот ты: почему ты, например, раз за разом отказывалась принять вызов? Если только потому, что была уверена, будто твой удел — подчиняться командиру, это одно дело. Но если ты боялась риска принять не правильное решение, боялась ошибиться…

— Так оно и было. И при этом я, да и все остальные были уверены, что я — храбрейший из храбрых солдат. Может быть…

— Может быть, ты просто боялась чего-то, как все боятся? Ничего в этом страшного нет. Не бывает человека без недостатков. Мы как раз сейчас пытаемся разобраться в том, кто ты есть на самом деле и кем ты можешь быть. И для этого вовсе нет необходимости каяться в какой-то несуществующей вине.

Пакс внимательно поглядела на колдуна.

— Но ведь вы сами говорили…

— Я говорил только, что ты постоянно отказывалась принимать какие-то решения. А теперь от тебя требуется признаться в этом себе самой, а вовсе не мучиться из-за того, что когда-либо в прошлом ты могла сделать что-то иначе, и тогда твоя жизнь пошла бы совсем по-другому. Прошлого не изменишь и не вернешь. Если захочешь, можешь принять этот вызов в любой момент, хоть сейчас, начиная с сегодняшнего дня.

— Это правда? Вы думаете, я смогу?

— Разумеется. Только пойми: я вовсе не уговариваю тебя немедленно вновь стать солдатом. За много лет службы ты не раз оказывалась в ситуации, когда требовалось принять решение. Сейчас у тебя больше свободы: ты можешь сначала решить для себя, что хорошо, а что плохо, что верно, а что неверно, и лишь затем действовать в соответствии со своим выбором.

Пакс задумалась над словами колдуна, а когда обернулась переспросить его о чем-то, киакдана на месте не оказалось. Привыкшая к такому поведению повелителя священной рощи, Пакс осталась сидеть на месте, размышляя над его словами.

Вернулся он не один. Незнакомец, шедший за ним следом, явно принадлежал к племени эльфов. Пакс неловко вскочила на ноги, вдруг осознав, что за все это время не видела ни одной живой души, не считая киакдана.

— Знакомься, это Паксенаррион, — сказал колдун эльфу. — Она была тяжело ранена нашими Черными братьями.

Эльф что-то пробурчал себе под нос, и киакдан нахмурился.

— Халлерон, — обратился он к эльфу, — ты прекрасно знаешь, что они не миф, что они существуют. Паксенаррион, это Халлерон, эльф из Лионии. Он говорит, что эльфам-рейнджерам, стерегущим границы королевства со стороны Южных холмов, не хватает личного состава для патрулирования. Кажется, так это у вас, военных, называется. Сдается мне, это дело вполне подошло бы тебе. Жизнь на свежем воздухе тебе не повредит. Поднаберешься сил, восстановишь утраченные навыки владения оружием. Я думаю, моей рекомендации будет достаточно, чтобы тебя взяли на службу.

Пакс была столь поражена таким предложением, что не нашлась с ответом. Эльф хмуро посмотрел на нее и обернулся к киакдану.

— Нам только доходяг не хватало, — сказал он колдуну по-эльфийски. — Пусть ищет себе санаторий где-нибудь в другом месте. И кстати, это случайно не та, о которой я слышал? Ну, та, которая из Фин-Пенира…

Пакс почувствовала, как волна гнева охватила ее — впервые за несколько месяцев.

— С вашего позволения, — обратилась она к Халлерону на прекрасном эльфийском языке, — я бы не хотела, чтобы потом обо мне говорили, что я подслушиваю чужие разговоры, делая вид, будто не понимаю языка, на котором они ведутся.

Эльф удивленно посмотрел на нее:

— Прошу прощения за невежливые слова в ваш адрес. Я не знал, что вы владеете нашим языком.

— Она еще много чего умеет, — усмехнулся киакдан. — И уверяю тебя, что для ваших лесных прогулок сил у нее достаточно.

Киакдан и эльф пристально смотрели друг на друга. Пакс физически ощутила столкновение двух волевых личностей. Эльф словно горел изнутри невидимым пламенем, киакдан же, напротив, становился все мрачнее и суровее, будто могучее старое дерево. В конце концов эльф, кивнув головой, сдался.

— Киакданы черпают силы в корнях мира, — эти слова эльфа прозвучали как известная всем цитата. Затем Халлерон обернулся к Пакс:

— Не могу не признать, что мои братья, рейнджеры-пограничники, нуждаются в помощи. Если вам действительно интересна такая работа и вы знаете воинское дело, мы будем рады принять вас в свои ряды.

Пакс посмотрела на киакдана. Его лицо было непроницаемо. Подсказки или помощи ждать от него теперь не приходилось. Пакс вспомнила все, что он ей говорил, подумала и решилась:

— Я буду счастлива прийти на помощь истинным эльфам, — вежливо сказала она. И добавила:

— В любом благородном деле.

Она бросила короткий взгляд на киакдана и заметила, что в его глазах сверкнула довольная искорка.

Эльф кивнул.

— Решено. Я собирался отправиться в путь сегодня же вечером. Но если вам… то есть тебе нужно время, чтобы набраться сил, если ты еще слишком слаба, чтобы отправляться в дорогу…

Пакс вдруг поняла, что чувствует себя прекрасно.

— Нет, я готова идти, когда потребуется. Единственное, чего бы я хотела, — это поесть на дорогу.

— Ну, разумеется, — улыбнулся эльф. — А кроме того, тебе еще нужно будет собрать вещи.

— У меня ничего нет. — Она вспомнила свой дорожный мешок, плащ, другую одежду, но даже не бросила взгляда в борону киакдана.

Эльф удивленно поднял брови. Пакс неотрывно смотрела ему в глаза. Наконец он отвел взгляд и обратился к колдуну:

— Магистр Оукхеллоу, скажите, мы сможем поужинать у вас?

Тот кивнул, но тотчас же передумал:

— А почему бы по такому случаю нам не сходить в город, на постоялый двор?

Говоря эти слова, он внимательно смотрел на Пакс. Она физически ощущала на себе его взгляд. Понимая, что отступать некуда, она приготовилась к тяжкому испытанию.

Впрочем, к ее удивлению, испытанием это не стало. На улицах городка ее никто не узнал. Скорее на одного из ее спутников — на эльфа — кое-кто бросал косые подозрительные взгляды. На постоялом дворе эльф и киакдан заспорили, кому платить за ужин. Эльф выиграл это почетное право. Сначала Пакс опасалась отрывать взгляд от тарелки, но любопытство взяло верх, и она стала оглядываться по сторонам.

Помещение не было переполнено, как вечером, но Пакс все же заметила несколько знакомых лиц. Как обычно, в углу сидел Мал, и в его руке, как всегда, была зажата огромная пивная кружка. Неподалеку от дверей на кухню сидела мать Хеббинфорда, присматривавшая за порядком и заодно вязавшая очередной шарф. На минуту в зал заскочила Севри. За то время, что Пакс не видела девочку, та изрядно подросла. Похоже, никто не собирался узнавать впервые появившуюся на людях Пакс. Мало-помалу она успокоилась. Она внимательно прислушивалась ко всем звукам, к разговорам, звону посуды; все это казалось чрезвычайно громким после тишины в роще киакдана. Но, к удивлению Пакс, ничто за все время обеда не напугало ее, как это случалось раньше. Ей даже почти захотелось, чтобы кто-нибудь узнал ее. Почти. На десерт киакдан заказал пироги. Эльф откинулся на спинку стула и оглядел помещение. Пакс принялась незаметно рассматривать его. Он был на полголовы выше нее, волосы у него были темные, а глаза — цвета морской волны. На кожаной куртке, накинутой поверх рубахи и длинных штанов, виднелись характерные потертости на плече и поясе — явный след от долгого ношения перевязи с оружием и колчана со стрелами. Поймав на себе взгляд Пакс, эльф улыбнулся:

— Могу я поинтересоваться у тебя, где ты выучила наш язык?

— Один из истинных эльфов в Южных горах оказал мне такую честь, обучив меня, — ответила Пакс, не вдаваясь в подробности. Если этот эльф знает, что она бывала в Фин-Пенире, то догадается и обо всем остальном.

— Для человека ты говоришь на нашем языке очень неплохо. Большинство из вас слишком непоседливы и нетерпеливы, чтобы найти время и потратить силы на его изучение.

За Пакс ответил киакдан:

— Хоть Паксенаррион и принадлежит к человеческому роду, но упорства ей не занимать. А кроме того, она умеет и любит учиться. — С этими словами колдун улыбнулся Пакс и приподнял кружку с элем в знак того, что собирается выпить за ее здоровье.

— Странное дело, — удивленно, но скорее довольно произнес эльф. — Неужели юные расы наконец-то научатся у старших терпению? — С этим вопросом он обратился, естественно, не к Пакс, а к киакдану.

— Опыт, нас всему учит опыт, — сказал киакдан. — Всему свое время. Надеюсь, что доблестный эльфийский народ не забыл те давние дни, когда самих эльфов называли юной расой.

— Да вроде не забыли мы ничего. Как бы далеко ни отстояли от нас эти времена, память о них сохранилась в наших преданиях и легендах. — Сказав это, эльф оглянулся на Пакс. — Еще раз прошу прощения за бестактность, проявленную мной при знакомстве с тобой.

— Я не обиделась, — вежливо, не желая сказать чего-нибудь лишнего, произнесла Пакс. Она как раз задумалась о том, не были ли киакдан и этот эльф старыми противниками. Впрочем, вряд ли колдун опять стал бы впутывать ее в какую-нибудь темную историю. Хотя, вспомнив свой последний разговор с ним, она засомневалась и в этом.

Когда они вышли с постоялого двора, солнце клонилось к холмам на западе. По дороге по направлению к Северному перекрестку прошла группа солдат. Пакс поежилась.

— Замерзла? — спросил ее эльф.

— Нет. Так, вспомнила кое-что. — Пакс посмотрела на киакдана, и тот улыбнулся ей в ответ.

— Паксенаррион, — сказал он, — если тебя когда-нибудь снова занесет в эти места, в моей роще тебе всегда будут Рады.

— Благодарю вас, господин Оукхеллоу, и хочу сказать… Но киакдан уже уходил прочь, махнув на прощание рукой и даже не Пакс, а пробегавшему в сторону постоялого двора ребенку. Выдержав небольшую паузу, эльф вежливо, но настойчиво сказал:

— Нам пора. Не хотел бы заранее тебя запугивать, но идти нам далеко, а если учесть, что ты еще не оправилась после тяжелых ран, то поспевать за мной тебе будет нелегко.

Пакс еще несколько секунд смотрела в спину уходившему киакдану. По правде говоря, она не ожидала, что расстанется с ним вот так поспешно.

— Я… ну да, все правильно. Конечно, я готова.

— У тебя что, действительно ничего нет? Где твои вещи?

— Я же сказала, у меня только то, что на мне.

— Ну-ну. Сдается мне, эти сапоги долго не продержатся. Пакс посмотрела на свои ноги.

— Ничего. Носила я сапоги и похуже, и куда как долго. Эльф рассмеялся характерным для его народа смехом, похожим на звон серебряного колокольчика.

— Ну что ж, отлично. Пойдем тогда сначала сюда. — Он махнул рукой вдоль дороги.

Пакс последовала за ним, сначала на шаг-другой позади, а затем, поравнявшись, решила идти бок о бок с эльфом, пока позволяла ширина дороги. Они пошли на восток от города по той же самой дороге, по которой Пакс явилась сюда полтора года назад. Роща киакдана осталась слева от них, по правую руку тянулись ряды крестьянских домиков. Пакс попыталась вспомнить, в которых из них жили ее знакомые. Вон в том, втором справа, кажется, жила та женщина, связавшая ей носки. Эти носки оказались настолько крепкими, что продержались вплоть до самой прошлой зимы. Миновав последнее вспаханное поле с зеленым покровом еще не созревшей пшеницы, эльф свернул с дороги.

— Так будет короче, да и на глаза никому попадаться не будем, — пояснил он. — Шагай прямо за мной, стараясь попадать в мои следы. Так тебе будет легче идти по пересеченной местности.

Пакс такие указания не понравились, но вступать в пререкания ей тоже не хотелось. Она собиралась обдумать все то, что сделал для нее киакдан, то, о чем они с ним говорили, и решить для себя, стоило ли ей принимать предложение поступать на службу к лионийским рейнджерам. Час за часом она молча шла след в след за эльфом. Пока было светло, ей не составляло труда поспевать за ним. Когда же сгустились сумерки, она с удивлением обнаружила, что на том месте, где земли касалась нога эльфа, некоторое время остается слабое, чуть заметное свечение. Это облегчало ее задачу, потому что, ступая точно по следам своего провожатого, она всегда обнаруживала под ногой ровную плотную поверхность.

К ночи Пакс изрядно устала. Даже наступая на светящиеся следя эльфа, она умудрялась время от времени спотыкаться и сбиваться с ритма. Как далеко они ушли и в какую сторону, она не знала. Отыскивать в траве следы Халлерона и одновременно отслеживать путь по звездам она не успевала. Судя по запахам и траве под ногами, Пакс поняла, что, пройдя какое-то время по лесу, они вышли на открытое место, а затем вновь углубились в лес.

— Отдыхать будем здесь, — неожиданно сказал эльф. Пакс огляделась. Они оказались на опушке леса, там, где небольшие группы деревьев, аккуратные рощицы постепенно сменяются полянами и лугами. Выбрав раскидистый дуб неподалеку от ручейка, эльф расстелил на земле плащ. Пакс потянулась, выгнула спину, несколько раз наклонилась. Неторопливые и нерегулярные прогулки с колдуном по роще никак не подготовили ее к столь стремительному и долгому переходу. Ноги у нее горели, и она прекрасно знала, что наутро они будут ныть и болеть еще сильнее.

— Ну вот, — сказал эльф и, показав на плащ, добавил:

— Ляг и поспи немного. Дежурить буду я.

Пакс присмотрелась к выражению лица эльфа, стараясь выяснить, не издевается ли он над нею. Но улыбка Халлерона была почти дружеской.

— Ты проделал точно такой же путь, как и я, и при этом шел впереди и указывал дорогу, — возразила Пакс.

— Я умею отдыхать по-другому. Если тебе доводилось общаться с эльфами, то ты прекрасно знаешь, что мы очень редко спим так же глубоко, как вы. А кроме того, киакдан сказал, что ты еще не окончательно оправилась после серьезных ран. Так что не спорь, ложись спать. Нам предстоит еще Долгий путь.

Пакс села на постеленный плащ и разулась. Отставив сапоги в сторону, она увидела, что Халлерон внимательно смотрит на шрамы у нее на лодыжках.

— Это те раны, которые тебе нанесли наши Черные братья? — спросил он.

— Ну, не они сами, — ответила Пакс. — Это сделали орки по их команде.

Эльф при этих словах нахмурился и отвернулся.

— Мы слышали, что эти ребята водят дружбу с темными силами, но, честно говоря, до конца я в это не верил. Хотя орки, прямо скажем, и сами не подарочек, но общаться с воплощением зла, по-моему, не стал бы и самый злой колдун.

Пакс покачала головой, удивляясь сама себе. Оказывается, она могла теперь говорить на эту тему, не впадая в истерику.

— Там, где я была, киакномы, вернее, их командир — он был иунизином — командовал орками, как слугами. Они у него были на положении обычных солдат. Меня взяли в плен во время внезапного налета на наш лагерь. Иунизин приказал оркам и другим пленным сражаться со мной. Во время первого боя мне даже не выдали оружия.

Эльф, изменившись в лице, посмотрел на нее.

— Ты вышла на бой без оружия?

— Сначала — да. Потом мне оставили оружие одного из убитых мной орков. Вот только на следующий бой передо мной выставили сразу нескольких противников.

— И сколько раз… — перебил ее Халлерон, — …в скольких поединках ты участвовала?

— Точно не знаю. Вернее, сейчас я уже и не вспомню. Если судить по количеству шрамов на моем теле, то их было немало.

— Тем не менее ты выжила. — Эльф неотрывно смотрел Пакс в глаза. — В жизни бы не подумал, что человек способен остаться в живых, попав в плен к Черным братьям и к тому же заработав столько ран. А ты не только жива, но и ничуть не похожа на калеку. Сдается мне, нам, эльфам, придется еще многому поучиться, чтобы понять вас, людей. Кто же сумел излечить отравленные раны?

— Киакдан. Другие тоже пытались испробовать на мне свои целительные заклинания. На некоторое время они снимали боль, но раны так и не затягивались. Киакдан придумал что-то другое. Мне действительно стало легче.

— Ну ладно, на сегодня хватит разговоров, — не столько Пакс, сколько самому себе сказал эльф. — Я думаю, в Лионии у нас еще будет время поговорить.

Хотя долгий ночной переход изрядно утомил Пакс, мысли, крутившиеся у нее в голове, не давали ей покоя, и уснула она только под утро. Проснувшись, она обнаружила, что полдень уже давно миновал и теплые лучи послеобеденного солнца приятно ласкают ей лицо. Эльфа рядом не было. Пакс огляделась, потянулась и направилась к ручью, чтобы умыться и попить воды. Тело ее действительно ныло, но тем не менее, чуть размявшись, Пакс обнаружила, что вспоминает вчерашний переход вовсе не как пытку. Вернувшись к дубу, она наткнулась на эльфа, который напряженно глядел в ту сторону, откуда они пришли накануне.

— Что-то случилось? — спросила Пакс. Лично она не видела ничего, кроме деревьев, травы и порхавших с ветки на ветку птиц.

— Нет, — ответил эльф. — Я просто так смотрю. Красиво здесь. Да и вообще красиво везде, где рукотворные поля, мосты и постройки не портят природный пейзаж. А что касается непрошеных попутчиков — можешь не волноваться. Нас никто не побеспокоит. Не знаю, поймешь ли ты меня правильно, но я наложил на нас специальное заклятие. Теперь ни один смертный не сможет увидеть нас по дороге.

— Вот как? — Пакс огляделась, подсознательно пытаясь обнаружить вокруг какой-нибудь таинственный светящийся ореол или иное доказательство свершившегося колдовства. Но все вокруг выглядело как обычно.

— Есть хочешь? — спросил Халлерон. — Выходить нам еще только через несколько часов. В те часы, когда наши тела не отбрасывают резкой тени, идти будет легче.

Пакс действительно изрядно проголодалась и с интересом наблюдала за тем, как эльф развязывал свой небольшой дорожный мешок. Оттуда он извлек плоский сверток, развернул его и пояснил:

— Это наша походная еда. Что-то вроде ваших сухарей. Попробуй.

Пакс взяла из его рук кусок хлеба, действительно напоминавший на вид и на ощупь сухари, которые использовались в роте герцога во время долгих переходов. Пакс привычно впилась в сухарь зубами, рассчитывая на сопротивление жесткого, высушенного теста. К ее удивлению, эльфийский сухарь оказался хрупким и легким. Пронзив кусок сухаря насквозь, ее зубы звонко стукнулись друг о друга. Эльфийский хлеб не был похож ни на что, что ей доводилось есть раньше, но на вкус он был неплох. Куска среднего размера вполне хватило, чтобы утолить ее голод. Поев, Пакс заметила, как силы возвращаются к ней.

В ту же ночь они пересекли границу Лионии и попали в дремучий лес. Деревья становились все выше, а подлесок все гуще. Путникам пришлось идти по едва заметной извилистой тропе, проложенной неизвестно кем в этих зарослях. Во время одной из остановок эльф показал Пакс на какие-то ягоды и сказал:

— В это время года путешествовать по лесу лучше всего. По крайней мере до конца осени с голоду помереть практически невозможно, даже в самой чащобе. Конечно, при условии, что ты разбираешься в съедобных и ядовитых растениях.

— Лично я в лесу плохо ориентируюсь и разбираюсь, — призналась Пакс. — Там, где я выросла, все деревья были наперечет. Даже наша деревушка называлась Три Пихты, потому что только эти самые три пихты росли у нас по соседству.

— А, бескрайние Северо-Западные болота! Бывал я и неподалеку от Трех Пихт. С твоей точки зрения, это было давным-давно. Я был в Кингс-Форресте — это еще дальше на запад, — и на обратной дороге попал в заваруху. Твои соотечественники отбивались от огромной орды орков. Разумеется, я помог им сражаться против этих мерзких тварей. Набег был отбит, но ценой немалых потерь среди местных крестьян.

— Орки бывали в наших краях во времена моего дедушки, или нет, подожди, кажется, прадедушки.

— А после того в ваших краях, насколько мне известно, не было войны. С чего же ты решила стать солдатом?

— Даже не знаю. Наверное, сказки, легенды, древние песни. А еще у меня был двоюродный брат, который сбежал из дома и стал солдатом. Когда он как-то раз заехал домой на побывку и рассказал нам о своей жизни, я поняла, что мне прямая дорога туда, в солдаты.

— Ну и как тебе армейская жизнь? Не разочаровалась? Пакс не могла не улыбнуться.

— Да ты что! Мне нравилась даже жизнь новобранца. Хотя не скрою: молодым солдатам частенько достается та работа, которая никому не в радость. Зато я никогда не забуду тот день, когда впервые взяла в руки меч. Как сейчас вспоминаю чувство радости, охватившее меня тогда. Нет, потом, конечно, всякое бывало. Далеко не все мне нравилось. Взять, например, некоторые военные кампании на юге…

— Ты участвовала в общем походе против Синьявы? Пакс кивнула. Эльф же со вздохом сказал:

— Политая горючими слезами земля стала еще горше. Вот когда мы жили там, на юге…

— Что? Разве эльфы обитали в тех краях? — удивилась Пакс, которая всегда была уверена в том, что эльфы живут только на севере.

— Это было очень давно. Кое-кто из людей полагает, что их предки, люди из Аара, изгнали нас из южных земель, но в их историю и летосчисление вкралась ошибка: мы ушли оттуда намного раньше.

Пакс хотелось спросить, почему так произошло, но она не решилась. Лишь спустя еще несколько часов перехода, когда солнце встало над горизонтом, Халлерон продолжил рассказ:

— Эльфы далеко не всегда поступают мудро и справедливо. Мы тоже наделали немало ошибок там, в той стране, которую вы называете Ааренисом. Это мы виноваты в том, что в ту землю вошло горе и зло. — Тут Халлерон затянул песню на незнакомом Пакс древнем эльфийском наречии. Даже не зная слов, можно было понять, что эти длинные ритмичные строки повествуют о горьких и печальных страницах истории. Заканчивалась песня фразой, которая, к удивлению Пакс, была ей знакома. Оказывается, с этих же строчек начинал другую песню Адхиэл, которого Пакс доводилось слышать раньше.

— Ну вот, пора и отдохнуть, — неожиданно для нее сказал Халлерон. — Ты пока не жалуешься, но, судя по сбившемуся ритму твоих шагов, я чувствую, что ты устала.

Вскоре они подошли к небольшой поляне, где из-под груды валунов вытекал кристально чистый ручеек. Напившись ледяной воды, Пакс сказала:

— Расскажи мне о Лионии. Все, что я знаю об этой стране, — лишь то, что у Алиама Хальверика где-то в этих краях есть замок. А еще мне известно, что король Лионии — наполовину эльф.

Халлерон стал отвечать ей нараспев, глядя куда-то вдаль.

— Это было спустя долгое время после того, как эльфы отошли на север, и задолго до того, как люди пришли в Ааренис, когда башни Аара все еще возвышались над Южной пустыней. Непроходимые леса покрывали все пространство от гор до Хоннергейта и дальше до границы бескрайнего моря травы — Страны Быстрых Лошадей. В Кзордании лес доходит на севере вплоть до самой Страны Льда, где не растет ничего, кроме мха. Мы жили в лесах между горами и Великой рекой. В северные леса и другие враждебные нам места мы наведывались лишь изредка. — Замолчав и задумавшись о чем-то, эльф вдруг посмотрел на Пакс и спросил:

— Слушай, а ты случайно не та Паксенаррион, которая разбудила Проклятый Лес?

— Ну, было дело.

— Понятно. Тогда ты знаешь, что эльфы в основном живут не в построенных из камня или дерева домах. У нас есть особые места, где мы собираемся и отмечаем наши праздники, обсуждаем и решаем проблемы нашего народа. Так вот, ты видела одно из самых древних эльфийских святилищ в этих краях. Там же произошла трагедия. Темные силы пришли к нам из Аарениса, и самый могущественный из наших магов смог лишь задержать это нашествие на то время, которого остальным хватило, чтобы бежать. Маг заплатил за свой подвиг страшную цену, попав на долгие века в рабство к черным силам.

— Это тот, которого я видела, тот самый? Эльф кивнул.

— Да. Он рисковал собой, чтобы спасти остальных. Спастись самому ему не удалось. Для нас, эльфов, нет участи страшнее, чем плен и подобное рабство. Человек, по крайней мере, всегда может надеяться на смерть, которая избавит его от страданий. Никто из вас не живет и ста лет. А для эльфа плен означает бесконечное страдание безо всякой надежды на избавление. — Голос Халлерона дрогнул, и он поспешил отвернуться.

Пакс не смогла придумать, что сказать ему в утешение, и предпочла промолчать. Дожевав свой кусок сухаря, она еще раз сходила к ручью, чтобы попить. Когда она вернулась, эльф прогуливался по поляне, явно пытаясь успокоиться. Пакс осторожно спросила:

— Мы пойдем дальше нынче ночью?

— Нет. Я договорился с рейнджерами встретиться с ними здесь, у этого ручья. Если ты не очень хочешь спать, я бы мог рассказать тебе еще немного о Лионии.

Пакс кивнула, и эльф, расстелив на траве плащ, лег рядом с нею.

— Я уже говорил тебе, как эльфы пришли сюда, — продолжил свое повествование Халлерон. — Но эти края вовсе не были необитаемыми. В скалистых грядах, прорезающих эти леса, жили карлики и гномы. По самим лесам кочевали огромные племена орков. Этих мы шаг за шагом изгнали отсюда. Жили здесь и другие народы и племена, все не вашей, не человеческой расы. Все они очень быстро ушли отсюда, и мы даже не успели толком установить с ними отношения. Долгое время эти леса принадлежали нам одним. Мы старались привести их в порядок и сделать удобными для жизни. Мы выкорчевывали, пересаживали и выращивали все новые и новые деревья, цветы и мхи. А потом… потом пришли люди. — Эльф замолчал, задумался и далеко не сразу продолжил свой рассказ. — Сначала здесь появился корабль Морского Народа. Они бежали от врагов вверх по Хоннергейту. Найдя подходящее место, они расчистили часть берега и посеяли там свою пшеницу. Мы наблюдали за ними издалека. Еще одна колония появилась на побережье, там, где сейчас находится Баннерлит. Потом возникло поселение на другом берегу устья реки. К побережью прибывали все новые и новые корабли. Мы созвали Эльфийский совет и на нем решили познакомиться с пришельцами.

— И что произошло?

— Первые люди, прибывшие сюда, были скорее воинами, чем мастерами ведения переговоров. Я полагаю, они решили, что без труда изгонят нас из окрестных лесов. Все к тому и шло, но однажды случилось так, что сын одного из капитанов и люди из экипажа корабля выручили эльфа, на которого напала стая волков у самого берега. Как из отдельных чистых нот рождаются стройные аккорды и гармоничные мелодии, так и единственный благородный поступок делает возможной дружбу. Вскоре произошло разделение: те, кто согласился жить вместе с нами, поселились на южном берегу. Остальные уходили дальше на север. Эльфы — не самые желанные гости в Паргуне и Костандане. Затем другие люди стали появляться с юга. Они были совсем не похожи на тех, первых поселенцев. Эти люди обосновались в Финте и Тсайе. Когда мы впервые встретились с ними, у них были припасены для нас добрые слова, а не клинки. Многим из них доводилось встречаться с эльфами в горах к западу от Южных Болот. Здесь, в самой Лионии, мы заключили с людьми договоры и поделили между собой земли, леса и поля. Мало-помалу у нас появились смешанные браки, в этих семьях стали рождаться дети. К тому времени, когда Лиония доросла до того, чтобы стать настоящим королевством, в жилах королевской семьи уже текла эльфийская кровь. Впрочем, у нынешнего короля ее присутствие можно считать чисто символическим.

— Значит, Лиония сейчас поделена между эльфами и людьми?

— Да — насколько могут смертные и бессмертные разделить между собою что-либо. Среди тех, с кем тебе предстоит нести службу, есть как люди, так и эльфы. Большая часть из них — дети от смешанных браков.

— Из них? — спросила Пакс. — А разве ты сам — не один из них?

— Я? — Халлерон усмехнулся. — Нет. Я к рейнджерам не имею никакого отношения. Просто так получилось, что магистр Оукхеллоу проведал, что им нужно подкрепление. Вот он и решил использовать меня как посланника и проводника. Он, как и все киакданы, никогда не упускает возможности обратить себе на пользу любую ситуацию.

— По-моему, ты его недолюбливаешь.

— Я — его? — переспросил эльф. — А впрочем, какая разница? Киакданы чужды эльфам, хотя знают они нас лучше, чем многие. Нам же до них нет никакого дела. Когда-то они заняли наше место у Великого Дерева. Некоторые из нас так и не простили им этого, и никто из нас не забыл об этом. Поэтому нельзя сказать, что я люблю или не люблю киакданов. Я их уважаю.

Пакс устало потянулась. По правде говоря, она обрадовалась, узнав, что ей не придется шагать всю предстоящую ночь до самого утра.

— Ты бы поспала, — предложил ей эльф. — Я останусь на страже.

Загрузка...