ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Семейство Ратон жило в одном из самых элегантных домов Ратополиса — в великолепном голландском сыре. Гостиная, столовая, спальни, все необходимые для прислуги комнаты и помещения были распределены с большим вкусом и комфортом. Ратон и его семья считались одними из самых знатных жителей города и пользовались всеобщим уважением.

Это возвращение к прежнему положению ничуть не заставило возгордиться достойного философа. Каким он был раньше, таким должен был остаться и впредь, то есть скромным в желаниях, не честолюбивым, настоящим мудрецом, которого Лафонтен не преминул бы сделать президентом крысиного совета. Всякий, кто послушался бы его советов, поступил бы вполне благоразумно. Единственным отличием было то, что у него развилась подагра, и он ходил на костылях, пока болезнь эта не приковывала его окончательно к его большому креслу. Он приписывал подобное состояние своего здоровья сырости на отмели Самобрив, где они прозябали в течение нескольких месяцев. Хотя он ездил на самые прославленные курорты, он вернулся домой, страдая еще сильнее прежнего. Это было тем прискорбнее для него, что, — крайне оригинальное явление, — эта подагра делала его неспособным ко всякой дальнейшей метаморфозе. И действительно, метампсихоза не могла произойти у животных, заболевших этой болезнью богачей. Итак, Ратон должен был остаться крысой, пока болезнь его не пройдет.

Но Ратонна вовсе не была философом. Представьте себе только ее положение, когда, обратившись в даму и даже в знатную даму, ей придется остаться женой простой крысы, да еще крысы, больной подагрой. Ведь этого было достаточно, чтобы умереть от стыда! Итак, она была более раздражительна, более сварлива, чем когда-либо, вечно ворчала на супруга и бранила слуг по поводу плохо исполненных приказаний (хотя они были исполнены плохо только потому, что были плохо переданы) и вообще портила жизнь всему дому.

— Нужно же, однако, вылечиться, милостивый государь, — говорила она, — и я сумею заставить вас это сделать!

— Я был бы очень рад этому, дорогая моя, — ответил Ратон, — но я боюсь, что это невозможно, и что мне придется примириться с моим положением крысы…

— Крысы! И я… я буду женой крысы! да на что я буду похожа!.. А тут еще, вдобавок ко всему, дочь наша полюбила мальчишку, у которого за душой нет ни гроша!.. Какой позор! Представьте себе, что в один прекрасный день я буду принцессой; ведь и Ратина также будет принцессой…

— Так, значит, я буду принцем! — заметил Ратон не без некоторого ехидства.

— Вы? принцем? С хвостом и лапами? Вот так принц, нечего сказать!

Такие разговоры и жалобы слышались от Ратонны по целым дням; чаще всего она старалась сорвать свою злобу на кузене Ратэ. Правду сказать, несчастный кузен сам подавал повод для вечного издевательства над собой.

И на этот раз происшедшая с ним метаморфоза была не полной. Он был крысой лишь наполовину, — крысой спереди, но рыбой сзади, с хвостом мерлана, что делало его в высшей степени забавным. Попробуйте-ка понравиться в таком виде прекрасной Ратине или даже другим крысам Ратополиса!

— Но что же я, наконец, сделал природе, чтобы она так жестоко обращалась со мной! — вздыхал он. — Что я такое сделал?

— Спрячь, пожалуйста, этот противный хвост! — говорила Ратонна.

— Не могу, тетя!

— Так отрежь его, болван; отрежь его!

И повар Рата предлагал ему приступить к подобной операции, затем приготовить этот рыбий хвост с каким-то особенным соусом. Какое бы это было восхитительное угощение для праздничного дня вроде сегодняшнего!

Праздничный день в Ратополисе? Да, мои дорогие! Вся семья Ратонов готовилась принять участие в общественных развлечениях. Ожидали только Ратину, чтобы отправиться в путь.

* * *

В эту самую минуту у дверей дома остановилась карета. Из нее вышла фея Фирмента, в платье, сотканном из золота. Она приехала навестить покровительствуемую ею семью.

Если она и смеялась подчас над смешными притязаниями Ратонны, над забавной болтовней Рата, над глупостью Ратаны, над жалобами кузена Ратэ, — она очень высоко ценила благоразумие Ратона, обожала хорошенькую Ратину и изо всех сил содействовала ее будущему браку с Ратином. В ее присутствии мадам Ратонна не смела уже упрекать молодого человека тем, что он даже не был принцем.

Итак, фею приняли с восторгом, осыпая ее благодарностями за все, что она уже сделала и еще сделает впоследствии.

— Потому что мы очень нуждаемся в вас, госпожа фея! — сказала Ратонна. — Ах, когда же я, наконец, стану дамой?

— Терпение, терпение! — успокаивала ее Фирмента. — Нужно предоставить природе действовать, а на это нужно известное время.

— Но почему же она хочет, чтобы у меня был рыбий хвост, хотя я и обратился в крысу? — жаловался кузен, строя жалобную гримасу. — Госпожа фея, нельзя ли было бы меня как-нибудь избавить от него?

— Увы, нет, — ответила Фирмента, — и, надо сознаться, вам сильно не везет! Это, вероятно, происходит от вашего имени — Ратэ! Будем, однако, надеяться, что у вас не будет крысиного хвоста, когда вы обратитесь в птицу!

— О, — воскликнула госпожа Ратонна, — как бы мне хотелось быть королевой птичьего павильона!

— А мне — хорошей жирной индейкой, с трюфелями, — наивно заметила добрая Ратана.

— А мне — королем птичьего двора! — добавил Ратэ.

— Вы будете тем, чем будете, — возразил отец Ратон. — Что касается меня, я — крыса, и я останусь крысой благодаря моей подагре; и, в конце концов, лучше быть ею, чем нахохливать перья, как многие из знакомых мне птиц!

В эту минуту дверь раскрылась, и на пороге показался Ратин, бледный и расстроенный. В нескольких словах он рассказал всю историю крысоловки, и как Ратина попала в западню хитрого Гордафура.

— Ах, так вот как! — ответила фея. — Так ты еще можешь бороться, злобный колдун! Хорошо же! Посмотрим, кто из нас сильнее.

Загрузка...