II Я наказана; даю определение рецидива; участвую в делах семейных

Самое худшее в дежурстве на кухне — рабочий халат. Он был красного цвета, сделан из негнущейся жесткой ткани, и в нем я выглядела толстухой. На спине была приклеена на липучку надпись маркером, которая гласила: «Анна Баланчина должна научиться контролировать себя». Поначалу надпись нельзя было разглядеть из-за длинных волос, но потом меня заставили надеть на голову сетку. Я не сопротивлялась. Без нее ансамбль был бы неполным.

В то время как я собирала подносы и стаканы одноклассников, Скарлет кидала на меня сочувственные взгляды, от которых становилось только хуже. Я бы предпочла отбывать срок в полностью недружелюбной обстановке.

По понятным причинам я приберегла стол Гейбла Арсли напоследок.

— Не могу поверить, что она была моей девушкой, — сказал он тихим голосом, который тем не менее я отлично расслышала.

Несмотря на то, что мне в голову пришло с полдюжины ответов, я улыбнулась и промолчала. Во время дежурства по кухне не полагалось говорить.

Я отвезла тележку с подносами на кухню, потом вернулась в столовую, чтобы за оставшиеся пару минут съесть свой обед. Скарлет сменила привычное место и теперь сидела с Вином; она тянулась к нему через стол и смеялась какой-то его шутке. Бедняжка Скарлет. Ее технику флирта сложно было назвать утонченной, а у меня было чувство, что с Вином напор вряд ли сработает.

Мне не хотелось сидеть с ними — от меня пахло кухней и пищевыми отбросами, но Скарлет помахала мне рукой:

— Анни! Сюда!

Я устало потащилась к их столу.

— Чудесная сеточка, — сказала Скарлет.

— Спасибо, — ответила я. — Предполагается, что я буду носить ее целый день, как и халат.

Поставив на стол поднос, я уперлась руками в бока.

— Хотя халату не помешает пояс.

Я сняла халат и положила его на скамейку рядом с собой.

— Аня, ты уже встречалась с Вином? — спросила Скарлет. Она слегка приподняла бровь, давая мне понять, что это тот самый парень, о котором она говорила.

— В кабинете директора. Она была занята — выпутывалась из неприятностей, — ответил Вин.

— И так всю жизнь, — сказала я и начала есть рагу из овощей в манере, которую, надеюсь, можно было назвать благовоспитанной. Несмотря на то, что меня тошнило от запаха, есть хотелось ужасно.

Прозвенел звонок, Вин и Скарлет ушли, и я начала есть так быстро, как только могла. Я заметила, что Вин забыл свою шляпу на столе.

Как только прозвенел второй звонок, он вернулся в столовую.

Я протянула ему шляпу.

— Спасибо, — сказал он. Он собрался было уходить, но потом сел на стул напротив меня. — Кажется, невежливо оставлять тебя тут одну.

— Все в порядке. Ты опоздаешь. — Я собрала на вилку остатки рагу. — Кроме того, я люблю побыть одна.

Он обхватил руками колено.

— В любом случае сейчас у меня время для самостоятельной работы.

Я внимательно посмотрела на него.

— Поступай как знаешь.

Скарлет он нравился, и я не могла флиртовать с ее парнем, какие бы у него ни были красивые руки. Если папа чему и научил меня, так это верности.

— Как ты познакомился со Скарлет?

— На уроке французского, — сказал он и замолчал.

— Ну, я закончила, — сообщила я. Самое время ему было уйти.

— Ты кое-что забыла, — сказал он и снял сетку с моих волос, слегка задев рукой лоб, и мои кудри упали на плечи. — Сетка, конечно, симпатичная и все такое, но мне ты больше нравишься без нее.

— О, — произнесла я, ощутила, что покраснела, и приказала себе перестать краснеть. Этот флирт начал меня раздражать. — Почему ты перешел в эту школу?

— Мой отец стал заместителем в команде окружного прокурора.

Все знали, что нынешний окружной прокурор Силверстайн просто марионетка. Он был слишком стар и слишком болен, чтобы работать эффективно. Быть вторым номером фактически значило руководить, но без утомительной необходимости проходить выборы. Должно быть, дела пошли совсем плохо, раз пришлось назначить кого-то из Олбани. Также выбор человека со стороны означал смену власти. Я подумала, что вряд ли что-то может быть хуже, чем текущее положение дел. Я плохо помнила, что именно случилось с бывшим заместителем; вероятно, он, как обычно, либо не справился с обязанностями, либо был вором. Возможно, и то и другое.

— Так что, твой отец сейчас новый главный коп?

— Он думает, что пора вычистить всю грязь, — сказал Вин.

— Удачи ему.

— Да, возможно, он довольно наивен, — пожал плечами Вин. — Сам называет себя идеалистом.

— Эй, ты же говорил, что твои родители — фермеры, — сказала я.

— Только мама. Она сельскохозяйственный инженер, специализируется на оросительных системах. Что-то вроде волшебницы, которая выращивает зерно без воды. А мой папа был окружным прокурором в Олбани.

— Так ты мне соврал!

— Нет. Я сообщил тебе только те сведения, которые напрямую касались твоего вопроса. А он, как ты помнишь, состоял в том, откуда на моих руках мозоли. И конечно, сведения о том, что мой отец был окружным прокурором в Олбани, к мозолям не относятся.

— Нет, я думаю, что ты не сказал мне ничего о своих родителях потому, что ты знал, кто был мой отец, и…

— И? — подтолкнул он меня.

— И, возможно, ты подумал, что мне не захочется говорить с человеком, чья семья находится на противоположной с точки зрения закона стороне от моей семьи.

— Трагическая любовь и все в этом духе…

— Подожди, я не говорила…

— Беру свои слова обратно. И прошу прощения, что невольно ввел тебя в заблуждение. — Он посмотрел на меня с улыбкой. — Но это неплохая мысль, Аня.

Я сообщила Вину, что мне пора на урок, что, собственно говоря, было правдой. Я уже опоздала на пять минут на урок американской истории двадцатого века.

— Увидимся, — сказал он и нахлобучил шляпу на голову.


На доске рукой мистера Бири было написано: «Те, кто не учит историю, обречен ее повторять». Я не знала, было ли целью высказывания вдохновить нас, или это была иллюстрация к уроку, или шутка, призванная побудить нас учиться.

— Аня Баланчина. Как славно, что вы к нам присоединились, — сказал мистер Бири.

— Прошу прощения, мистер Бири. Я была на дежурстве в столовой.

— И это, мисс Баланчина, представляет собой пример таких социальных проблем, как преступление, наказание и рецидив. Если вы сможете рассказать мне, почему это так, я не пошлю вас к директору за опоздание.

Я была знакома с мистером Бири только один день, поэтому не знала, шутит он или нет.

— Мисс Баланчина. Мы ждем.

Мне с трудом удалось сдержать язвительную улыбку:

— Преступник или преступница наказаны за совершенные действия, но само наказание ведет к другим преступлениям. Меня подвергли наказанию за драку, наказанием было дежурство в столовой, но именно это дежурство и задержало меня.

— Дзинь! Дайте этой женщине приз, — сказал мистер Бири. — Вы можете сесть, мисс Баланчина. А теперь, мальчики и девочки, кто из вас может сказать мне, что такое «сухой закон»?

Алисон Вилер, симпатичная рыжеволосая девочка, в будущем, вероятно, лучшая выпускница нашего класса, подняла руку.

— Мисс Вилер, на моих уроках не требуется поднимать руку. Я бы предпочел проводить их в форме обсуждения.

— Хорошо, — сказала Алисон, опуская руку. — «Сухой закон» — это другое наименование для первого запретительного законодательства, действие которого длилось с 1920 по 1933 и ограничило продажу и употребление алкоголя в США.

— Очень хорошо, мисс Вилер. Есть ли в классе мужественная душа, которая осмелится высказать предположение, почему я решил начать наш учебный год с урока о «сухом законе»?

Я попыталась не обращать внимания на то, что все мои одноклассники уставились на меня.

Наконец Чай Пинтер, главная сплетница класса, предположила:

— Возможно, это имеет отношение к запретам на шоколад и кофеин в наши дни?

— Дзинь! Ты не настолько глупа, как может показаться, — провозгласил мистер Бири. Оставшееся время до конца урока он читал лекцию о «сухом законе», о том, что трезвенники верили, будто запрет на употребление алкоголя волшебным образом решит все проблемы общества, избавит от бедности, насилия, преступности и так далее. И движение трезвости одержало победу — в удивительно короткие сроки, так как совпало с другими мощными движениями, большинство из которых не имело отношения к алкоголю. Алкоголь был всего лишь поводом.

Я знала о запрете на шоколад совсем немного, так как он был введен еще до моего рождения, но во всем этом было много похожего на «сухой закон». Папа всегда говорил мне, что в самом по себе шоколаде нет ничего дурного, он лишь попал в водоворот, включающий продукты питания, наркотики, вопросы здравоохранения и деньги. Наша страна выбрала шоколад, так как людям, облеченным властью, надо было что-то бросить, а без шоколада они вполне могли прожить. Папа когда-то сказал: «Каждое поколение крутит рулетку, Аня, и сектор, в котором окажется шарик, объявляют „добром“. Самое смешное, что никто не подозревает, что она вращается и каждый раз шарик оказывается в другом месте».

Я все еще думала о моем отце, когда осознала, что мистер Бири обращается ко мне по имени:

— Мисс Баланчина, не хотите ли вступить в спор о том, почему «сухой закон» был в конце концов отменен?

Я прищурила глаза:

— Почему вы спрашиваете именно меня?

Мне хотелось, чтобы он высказал это вслух.

— Только потому, что я не слышал, чтобы вы принимали участие в дискуссии, — соврал мистер Бири.

— Потому что людям нравилось пить свое виски, — глупо сказала я.

— Это правда, мисс Баланчина. Но есть еще кое-что помимо этого. Возможно, что-нибудь из личного опыта?

Я начинала ненавидеть этого человека.

— Потому что запрет чего бы то ни было ведет к появлению организованной преступности. Люди всегда найдут способ добыть то, что им надо, и всегда будут преступники, готовые им это предоставить.

Прозвенел звонок. Я была рада, что все закончилось.

— Мисс Баланчина, — позвал меня мистер Бири. — Задержитесь ненадолго. Меня беспокоит, что мы с вами не очень хорошо начали этот год.

Я могла бы притвориться, что не слышала его, но не стала этого делать:

— Я не могу. Я опоздаю на следующий урок, а вам известно, как относятся к рецидивистам.


— Я думаю, не позвать ли Вина погулять с нами в пятницу, — сказала Скарлет. Мы ехали домой из школы.

— О-о, Вин. Он мне нравится, — сказала Нетти.

— Это потому что у тебя отличный вкус, дорогая, — сказала Скарлет и поцеловала Нетти в щеку.

Я закатила глаза к потолку.

— Если он настолько тебе нравится, спроси его сама. Почему тебе обязательно нужна я? Я же буду вам только мешать.

— Анни, — заныла Скарлет, — не будь такой дурочкой. Если мы будем только вдвоем, я буду выглядеть в его глазах странной девушкой, которая сама его пригласила. А если рядом будешь ты, то обстановка будет более похожей на обычную и дружескую.

Скарлет повернулась к моей сестре:

— Нетти, ты согласна со мной, правда?

Нетти помолчала секунду, кинула на меня взгляд и кивнула:

— Ну, если все пойдет хорошо, вам двоим стоит подать сигнал Анни, что пора уходить.

— Да, что-то вроде вот этого. — И Скарлет подмигнула мне, как героиня мультфильма, скривив половину лица.

— Действительно незаметно, — сказала я. — Вин ни за что не догадается.

— Перестань, Анни! Я должна застолбить участок, опередив претенденток. Признай, что он просто создан для меня.

— На основании чего? Ты же его едва знаешь.

— На основании того, что… что… Нам обоим нравятся шляпы!

— И он очень симпатичный, — добавила Нетти.

— И он симпатичный, — сказала Скарлет. — Клянусь, Анни, я больше тебя ни о чем никогда не попрошу.

— Ладно, — ворчливо согласилась я.

Скарлет поцеловала меня:

— Я люблю тебя, Анни! Я подумала, может быть, мы зайдем в заведение, которое держит твой двоюродный дядя, Толстяк?

— Боюсь, это не самая лучшая идея, Скарлет.

— Почему?

— Неужели ты еще не слышала? Отец нашего Мистера Совершенство — новый глава полиции.

Глаза Скарлет расширились от изумления:

— Неужели?

Я кивнула.

— Тогда нам надо найти что-нибудь юридически нейтральное, — сказала Скарлет, — что здорово ограничивает выбор мест, где можно повеселиться.

Автобус остановился на Пятой авеню, и мы втроем прошли оставшиеся шесть кварталов до моего дома. Скарлет, как обычно, шла делать со мной уроки.

Мы вошли в подъезд и миновали пустую комнатку консьержа (после того как последнего убили и его семья подала иск, правление дома решило, что не готово нести такие расходы), затем поднялись на лифте к квартире.

Скарлет и Нэтти направились к моей комнате, а я зашла к бабуле. Имоджин, бабушкина сиделка, читала:

— «Начну рассказ о моей жизни с самого начала и скажу, что я родился в пятницу в двенадцать часов ночи (так мне сообщили, и я этому верю). Было отмечено, что мой первый крик совпал с первым ударом часов».[4]

Я не была особой любительницей чтения, но голос Имоджин был мягким, он убаюкивал, так что я обнаружила, что уже какое-то время стою в дверном проеме и слушаю. Она дочитала до конца главы (та была не особо длинная), а затем закрыла книгу.

— Ты подошла к самому началу, — сказала Имоджин мне. Она подняла обложку книги, чтобы я могла увидеть заглавие: «Жизнь Дэвида Копперфилда».

— Аннушка, когда ты пришла? — спросила бабуля. Я подошла к ней и поцеловала в щеку. — Мне бы хотелось что-то немного более энергичное, — сказала она, наморщив нос. — Девушки, пистолеты… Но это все, что у нее было.

— Дальше будет интереснее, — заверила ее Имоджин. — Надо немного потерпеть, Галя.

— Если книга будет слишком длинной, я умру, — ответила бабуля.

— Пора завязывать с черным юмором, — строго заметила сиделка.

Я взяла книгу и поднесла ее к лицу. От пыли защипало в носу. Запаху книги был соленый, с кислинкой. Обложка разваливалась в руках. Книги прекратили печатать еще до моего рождения (по причине высокой цены на бумагу). Когда-то бабуля говорила мне, что во времена ее детства существовали огромные магазины, заполненные бумажными книгами. «Не то чтобы я часто ходила по книжным магазинам. У меня были занятия получше, — говорила она с грустью в голосе. — Ах, молодость!» Сейчас почти все было перенесено на электронные носители, а сами бумажные книги были измельчены и переработаны в более нужные вещи вроде туалетной бумаги и денежных купюр. Если ваша семья (или школа) обладала настоящей бумажной книгой, к ней относились как к большой ценности. (Кстати, черный рынок бумаги был одной из сфер деятельности семьи Баланчиных.)

— Ты можешь взять ее почитать, если хочешь, — сказала мне Имоджин. — В самом деле, дальше будет гораздо интереснее.

Сиделка моей бабушки была заядлой коллекционеркой бумажных книг. Это казалось мне до смешного старомодным. Зачем человеку все эти грязные стопки бумаги? Однако для нее книги были ценностью, и я знала, что предложение почитать ее книгу было знаком уважения с ее стороны.

Я отрицательно покачала головой:

— Нет, спасибо. Мне и так приходится очень много читать для школы.

Я предпочитала читать с доски, да и не особенно любила художественную литературу.

Имоджин проверила напоследок приборы моей бабушки и пожелала нам спокойной ночи.

— Надеюсь, ты нашла Леонида, — сказала бабуля после того, как сиделка ушла.

— Нашла. — Я замолчала. Неизвестно было, стоило ли тревожить бабулю историей, где и с кем был Лео.

— Он был в Бассейне с Пирожковым и Толстяком, — сказала бабуля. — Я спросила его сегодня утром.

— И что ты думаешь?

Бабуля пожала плечами и закашлялась.

— Может быть, это к лучшему. Хорошо, что Семья заинтересовалась твоим братом. Лео тесно с нами, женщинами. Ему пора найти товарищей-мужчин.

Я покачала головой:

— Мне все это не нравится, бабушка. Пирожкову не стоит доверять.

— И все же он член Семьи, Аня. А родственники заботятся друг о друге. Так всегда было и всегда будет. Кроме того, Толстяк кажется достойным человеком, — сказала бабушка и снова закашлялась. Я налила ей воды из кувшина на прикроватном столике. — Спасибо, девочка.

— Лео говорил, что ему предлагали работать в Бассейне.

Глаза бабушки на мгновение расширились, она задумчиво кивнула.

— Этого он мне не говорил. Ну, там работали мужчины, еще более… простые, чем Лео.

— Например?

— Например… пример… Вспомнила! — Она победно улыбнулась. — Виктор Попов. Он был моим ровесником. Рост под два метра, весил сто пятьдесят килограмм. Был бы классным игроком в футбол, если бы только мог запомнить правила. Другие парни звали его Быком в лицо, а за спиной — Ослом. Если требовалось разгрузить грузовик, все время звали Быка. Вне зависимости от степени технического прогресса всегда есть нужда в тех, кто бы занимался физическим трудом.

Я кивнула. В словах бабушки был смысл. Первый раз после исчезновения Лео я немного расслабилась.

— А что случилось с Быком?

— Это неважно.

— Бабуля!

— Выстрел в голову. Он истек кровью. Это позор, — бабушка покачала головой.

— Это трудно назвать хорошим концом. И у Лео нет телосложения Быка, — сказала я. Мой брат был высок, но узок в кости.

— С моей точки зрения, девочка, для ведения бизнеса нужны все типы людей. И твой брат уже большой мальчик.

Я сжала зубы.

— Аннушка, ты слишком похожа на своего отца. Ты хочешь контролировать все на свете, но не можешь. Подожди, пока ситуация — а она вряд ли серьезна — прояснится. Если нам будет нужно вмешаться, мы сделаем это. Кроме того, возможно, Лео никогда не бросит свою клинику. Он слишком любит животных.

— Так что, ничего делать не будем?

— Иногда это единственное, что остается, — сказала бабуля. — Хотя…

— Да?

— Возьми плитку шоколада из шкафа, — приказала она.

— Шоколад не решит всех проблем, бабушка.

— Он решает чертовски много, — сказала она.

Я зашла в шкаф, отодвинула пальто и открыла дверцу сейфа. Отодвинула ружье. Взяла плитку шоколада — «Особый темный Баланчина». Положила на место ружье. Закрыла дверцу сейфа.

Что-то было не так.

Пропало оружие — отцовский «смит энд вессон».

— Бабуля? — позвала я.

Она не ответила. Я подошла к ее кровати — она уже заснула.

— Бабуля, — повторила я и потрясла ее за плечо.

— Что? Что? — пробормотала она.

— Оружие пропало, — сказала я. — Из сейфа. Отцовский револьвер.

— Он тебе нужен сегодня ночью? Лучше возьми «кольт», — захихикала она, смех перешел в приступ кашля, и я дала ей воды. — Должно быть, Имоджин передвинула его. Кажется, она говорила что-то об уборке и о том, что небезопасно хранить оружие в одном месте, или… прости. Я не помню.

Лицо ее погрустнело, она выглядела жалкой и потерянной. Мне захотелось плакать. Она улыбнулась:

— Не беспокойся так, дорогая. Спросишь ее завтра.

Я поцеловала бабушку в щеку и вышла. Путь в мою комнату лежал мимо двери в комнату Лео. Она была закрыта, но я видела, как через щель внизу пробивается свет. Должно быть, он вернулся, когда я беседовала с бабушкой. Я посмотрела на часы. Было четыре часа десять минут — несколько рановато для возвращения с работы.

Я постучала в дверь.

Нет ответа.

Я постучала снова.

И снова никто не ответил. Я прижалась ухом к дереву и услышала едва различимые приглушенные рыдания.

— Лео, Лео, я знаю, что ты тут. Что случилось?

— Уходи! — сказал Лео охрипшим от слез голосом.

— Я не могу так поступить, Лео. Я же твоя сестра. Если что-то случилось, я должна знать, что именно, чтобы помочь.

Я услышала звук закрывающегося замка.

— Пожалуйста, Лео. Если ты не откроешь мне прямо сейчас, мне придется взломать замок. Ты же знаешь, я могу это сделать.

Мне много раз приходилось это делать, когда Лео случайно или намеренно закрывал себя в комнате.

Лео открыл дверь.

Его глаза были красными от слез, дорожки соплей блестели под носом. Когда мой брат плакал, он выглядел от силы на шесть лет. Его лицо порозовело, сморщилось и стало походить на розу или на кулак.

Я обняла его, отчего он заплакал еще сильнее.

— Ох, Лео, что же случилось? Это связано с Джексом?

Лео отрицательно затряс головой. Еще через полминуты плача Лео смог рассказать мне о причине своих слез. Он не мог смотреть мне в глаза, но в конце концов сообщил, что потерял работу в ветеринарной клинике.

— Не беспокойся, Лео. — Я погладила его по спине так, как ему всегда нравилось. Когда он немного успокоился, я попросила его рассказать, что случилось. Оказалось, что ветеринарную клинику закрыли. После того как Лео вернулся с обеда, некто из Управления по вопросам здравоохранения города Нью-Йорка провел внеплановую инспекцию. Клинику уличили в пятидесяти одном нарушении (большинство из них имело отношение к поддержанию чистоты) и приказали немедленно прекратить работу.

— Но там все было чисто, — сказал Лео. — Я знаю, что все было чисто. Моя работа в том, чтобы наводить чистоту, и я хорошо работаю. Все говорят, что я хороший работник, Анни.

— Это не твоя вина, — уверила я своего брата. Такие вещи происходили каждый день. Очевидно, что клиника не платила нужному человеку в Управлении по вопросам здравоохранения. — Слушай мое предсказание. Я могу поспорить на что угодно, что клиника откроется через пару недель, и ты немедленно вернешься к работе.

Лео кивнул, но выглядел не до конца убежденным:

— Они увезли животных, Анни. Ты же не думаешь, что им причинят вред, правда?

— Все будет в порядке.

Несколько лет назад началось было движение за то, чтобы запретить держать в городе домашних животных, но оно вызвало волну протестов. Однако некоторые люди думали, что животные, не приносящие пользу, были напрасной тратой ограниченных ресурсов. Если честно, я не была уверена, что с животными будет все в порядке, но говорить об этом Лео не стоило. Я отметила про себя, что надо позвонить начальнице Лео, доктору Пикарски, и спросить, не могу ли я чем-нибудь помочь.

Лео сказал, что очень устал, так что я уложила его в кровать и накрыла одеялом, предупредив, что разбужу его к ужину.

— Я не плакал при них, — сказал он. — Когда все это случилось, мне захотелось плакать, но я не заплакал.

— Ты молодец, — сказала я.

Я выключила свет и закрыла за собой дверь.

В моей комнате Нетти и Скарлет расположились на кровати, заняв ее целиком, но я была не в том настроении, чтобы воевать с младшей сестрой, так что просто села на полу.

— Все в порядке? — спросила Скарлет.

— Как обычно. Семейные проблемы, — ответила я.

— Ну а мы с Нетти зря время не теряли. Составили список мест, куда можно пригласить Вина вечером в пятницу.

— Мне это кажется несколько преждевременным, учитывая, что он еще не согласился, — заметила я.

Но Скарлет не обратила внимания на мои слова. Она протянула мне исчерканную руку со списком, который гласил:

Маленький Египет

Логово льва

Умножение

Какое-нибудь представление или концерт

Ко…

Часть слова под пунктом пять стерлась.

— И что последнее?

Скарлет искоса глянула на список.

— Комедия. Ну, это все равно была дурацкая идея.

— Маленький Египет, — сказала я.

— Ты выбрала его, потому что он ближе всего к твоему дому, — упрекнула Скарлет.

— Ну и что? Если он никогда не был там, ему будет интересно. Кроме того, ты же хотела, чтобы я ушла в подходящий момент?

— Верно, — ответила она. — Если все пойдет хорошо.

Когда Скарлет ушла, было уже почти пять часов, и мне, как и Нетти, пора было делать домашнее задание.

— Дуй отсюда, — скомандовала я.

Нетти встала.

— Тебе стоит сказать ей правду, — сказала она.

— Иди делай домашнее задание, — сказала я, села за стол и положила перед собой доску. — Что сказать и кому?

— Скарлет. Тебе надо сказать Скарлет, что тебе нравится Вин.

Я затрясла головой:

— Мне не нравится Вин.

— Ну, тогда тебе надо сказать ей, что ты нравишься ему.

— С чего ты взяла?

— Я была там вчера. Я все видела, — сказала Нетти.

Я повернулась и пристально взглянула на сестру:

— Скарлет его первая увидела.

— Это глупо.

— И я только что порвала с одним…

— Пффф… — Нетти закатила глаза. — Если ты ей не скажешь, будут неприятности.

— Что ты можешь знать о таких вещах? Ты же еще маленький ребенок.

Честно говоря, я не понимала, почему я так долго говорю на эту тему.

— Кое-что я знаю, Анни. Не каждый день на пути попадается суперский симпатичный парень, которому плевать, что у нас за семья. Обычно ты общаешься с придурками вроде Гейбла. И ты нравишься Вину, что почти чудо. Ты ведь не самый приятный в общении человек, знаешь ли.

— Немедленно иди заниматься, — приказала я. — И закрой за собой дверь!

Нетти поспешно двинулась к двери, но перед тем, как закрыть ее, прошептала в щель:

— Ты ведь знаешь, что я права.

Главная разница между мной и Нетти (кроме волос) заключалась в том, что Нетти была романтиком, а я — реалистом. Я не могла позволить себе быть романтичной — с девяти лет мне нужно было заботиться о ней, и о бабуле, и о Лео. Нет, я не была слепой. Я видела, что я, похоже, нравлюсь Вину, и если честно, мне было не все равно. Но он едва знал меня; возможно, ему просто нравились брюнетки, или грудь третьего размера, или он запал на мои феромоны, или… что там еще делает одного человека привлекательным для другого. Любовь — это напрасная трата времени. Моя мать влюбилась в моего отца, и посмотрите, что сделала с ней любовь — убила на тридцать девятом году жизни.

Но нельзя сказать, чтобы воображение не рисовало мне возможные положительные стороны влюбленности.

Я уже было принялась за домашнюю работу, когда вспомнила, что нужно позвонить доктору Пикарски насчет Лео.

Я взяла телефон (мы нечасто делали звонки, принимая во внимание, насколько велика была плата, да и наша семья традиционно подозревала, что линии прослушивают) и набрала домашний номер Пикарски. Мне она нравилась. Я общалась с ней пару раз в процессе приема Лео на работу, и она всегда была откровенна со мной. И что гораздо важнее, всегда добра к Лео. У меня было чувство, что я ей обязана.

Она ответила, и голос ее звучал расстроенно.

— Ох, Аня, — сказала она, — я думаю, что ты уже слышала. Человек из управления такое нам устроил!

Я спросила доктора Пикарски, как звали чиновника.

— Вендель Йорич, — ответила она, и я попросила ее повторить имя по буквам. У моей семьи все еще остались кое-какие знакомства в правительственных кругах, и я надеялась, что мне удастся немного ускорить процесс.

После звонка Пикарски я поговорила с мистером Киплингом, нашим семейным юристом. (Целых два звонка за день!) Киплинг был нашим адвокатом с моего рождения. Отец говорил мне, что я могу всегда положиться на него, а такого отец не говорил почти ни о ком.

— Значит, ты хочешь, чтобы я выписал этому мистеру Йоричу чек? — спросил Киплинг, выслушав всю историю.

— Да. Или, ну, вы знаете, конвертик с деньгами.

— Конечно, Аня. Ты же знаешь, «чек» — просто технический термин. Я и не собирался выписывать кому-то из Управления здравоохранением чек. Впрочем, все равно может потребоваться пара недель, чтобы уладить вопрос. Так что держись, Аня, и скажи Лео, чтобы тоже держался.

— Спасибо, — ответила я.

— Как начало учебного года? — спросил Киплинг.

Я тяжело вздохнула в трубку.

— Настолько плохо?

— Даже не спрашивайте. Я ввязалась в драку в первый же день, но не по моей вине.

— Звучит очень похоже на Лео. На Лео-старшего, я имею в виду. — Киплинг ходил в школу вместе с папой. — А как Галина?

— Как обычно: бывают дни хорошие, бывают плохие, — ответила я. — Выживаем как можем.

— Твой отец гордился бы тобой, Аня.

Я уже собиралась было попрощаться с Киплингом, но решила спросить, что он знает о Якове Пирожкове.

— Парень на побегушках, который хочет стать крупной шишкой. Думаю, что этого не случится. Никто в организации не воспринимает его всерьез, особенно его собственный отец. А так как его мать не была, ну, ты знаешь, женой Юрия, Джекс чертовски озабочен вопросом, настоящий ли он Баланчин. Честно говоря, мне жаль парня.

Кстати, упомянутый Юрий — Юрий Баланчин, сводный брат моего отца и мой дядя. Он взял на себя управление делами Семьи после убийства папы.

— Ты уже решила, в какой колледж будешь поступать? — сменил тему мистер Киплинг. — Мое предложение помочь тебе определиться с колледжем все еще в силе.

— Спасибо, мистер Киплинг. Я буду иметь в виду. — Если бы я даже собиралась отправиться в поездку по колледжам, я бы взяла с собой Лео.

— Буду очень рад помочь тебе, Аня.

Я повесила трубку. Разговоры с мистером Киплингом делали меня одновременно и более, и менее одинокой. Иногда я воображала, что он — мой отец. Я представляла жизнь, в которой твой отец — уважаемый обществом человек, адвокат. Я думала, что значит иметь отца, который помогает тебе выбрать колледж, отца, который был бы до сих пор жив. Даже до смерти папы я порой представляла, что прошу мистера Киплинга удочерить меня.

Но у него уже была дочь. Ее звали Грейс, и она училась на инженера.

В конце концов я открыла домашнее чтение по истории, но в дверь постучали. Это был Лео:

— Аня, я хочу есть.

Так что я отложила доску и пошла удовлетворять насущные потребности своей семьи.

Загрузка...