Глава одиннадцатая В БЕГАХ

На третий день безумной скачки Лупин догнал свою любимую дочушку.

Он уже и верить перестал, что удастся ему совершить такое чудо. Последние сто верст старик кулем висел в седле, цепляясь то за поводья, то за конскую гриву, лишь бы не упасть. Болели все кости, живого места, казалось, не было, тело сгорало изнутри, плыл перед глазами мир и исчезал вообще, но Лупин мчался вперед, зная, что никогда не сможет вновь залезть на лошадь, если уж из седла свалится.

Посланные вдогон казаки не дремали, и расстояние меж ними и преследуемыми неумолимо сокращалось. Они делали то, до чего не додумались ни Машков, ни Лупин: «лыцари» искали в каждом встречном поселении свежих лошадей, избивали жителей и спешили вперед.

Тем временем Машков с Марьянкой добрались до маленького укрепленного городка на Туре. Лошади были уже в мыле, еще немного – и падут. Взгляду беглецов открылись три деревянные хижины, окруженные крепким палисадом, и маленькая часовенка, в которой служил совсем еще молоденький священник. Работы у него в этих землях было невпроворот, он проповедовал веру Христову перед остяками и татарами, показывал им иконы со святыми, обещал язычникам жизнь вечную, – что понимали они иначе, чем церковь православная, – и рьяно крестил новообращенных, удивляясь покладистости этих людей.

О том, что остяки верили, будто, погрузившись в купель со святой водой, они обретут бессмертие, и поэтому так охотно принимали крещение в новую веру, милому священнику ни за что было не догадаться. А когда во время ледохода померли девять человек, отказавшихся креститься в православие, а все остальные, сбрызнутые святой водицей, выжили, новое учение было повсеместно принято за волшебную силу.

Машков в одиночку прискакал к воротам палисада, чтобы узнать, кто обитает в маленьком городке. Охотники разошлись по лесным заимкам, строгановским людям он был в лицо неизвестен, всего лишь казак, а потому и совершенно неинтересен, с казаками торговое дело не сладишь, по рукам с такими не ударишь. Их следует просто опасаться, иначе вообще без порток останешься.

Так что по-дружески приветствовал осторожничавшего Машкова лишь местный священник.

– Ой, а ты не Иван ли Матвеевич часом будешь? – воскликнул он, распахивая настежь двери часовенки. – Ермаков лучший товарищ? Братец, да что ж ты делаешь-то здесь? Только не говори, что ты один в живых остался!

– Да нет, за палисадом еще один дожидается, – с усмешкой ответил Машков. – Борька наш.

– Посыльный атамана? Веселый такой паренек? Как же вы сюда попали, какими судьбами?

– С тайной миссией к Строгановым мы посланы, – вздохнул Машков, который иногда выкручиваться был большой мастак. – А у Ермака все в порядке. Победу вот большую одержали, и теперь плывет воинство наше по Тоболу к Иртышу! Ну, как тебе новость моя, преподобный отец?

– Прииди на грудь мою! – священник и в самом деле растрогался до глубины души. – Здесь тоже все идет отлично! Христианство бальзам суть для душ языческих.

Машков вернулся к палисаду, дал знак Марьянке – дескать, спокойно все. Она спешилась и привела замученных лошадей к конюшне.

– Место здесь славное! – сказал Машков. – Красивых лошадушек видал я. Церкви, вестимо, принадлежат, ну, а церковь людям помогать должна, так что наши они будут! Сразу поменяем и дальше поскачем?

– Я выспаться должна, Иванушка, – прошептала Марьянка, прижимаясь к дрожащей лошадке. Глаза девушки запали. Лицо стало серым от пыли степной, маленькое, жалкое, словно у заморенного ребенка. – Два, три часа сна – не больше! Можно?

– Да, можно, – Машков приобнял Марьянку, почти что волоком волоча в домишко священника. Тот бросился навстречу «Борьке», расцеловал трижды в чумазые щеки, уверяя, что страшно рад принимать в гостях лучших друзей Ермака Тимофеевича, и, даже не подозревая, что те у него задумали коней увести, веселился от души…

– Скажи… – спросил священник, когда Машков с Марьянкой пили горячий сбитень, – как поживает там Вакула Васильевич?

– Лет эдак через двадцать в Сибири собственное воинство из кулаковских деток появится! – весело хмыкнул Машков. Сбитень, попавший в голодный желудок казака, навевал воспоминания о старых добрых казачьих временах. На мгновение позабыл Иван о Марьянке, пускаясь в рассказы о героических похождениях отца Вакулы, и слезы наворачивались на глаза от тех воспоминаний. И только когда Марьянка пребольно толкнула его ногой под столом, он всхрапнул, воровато покосился на нее и сказал со смущенной гримасой на лице:

– Ладно, об этом лучше помолчать, преподобный отец. У нас тут за столом малец совсем еще неопытный сидит. Ха, а полба-то[5] до чего замечательная!

После вечери, ради которой в городок пришли несколько остяков, притащив священнику еды в ожидании заслуженного благословения, – ради вечной жизни чего только не сделаешь, – ворота палисада закрылись.

Марьянка уснула тотчас же, как только на лавку прилегла. Машков устроился рядом, схватив девушку под одеялом за руку, и забыл обо всем мире за воротами уснувшего городка. Тихо посвистывая носом, похрапывал местный служитель Божий, не столь оглушительно, к счастью, как отец Вакула.

Ночью его разбудил страшный стук в ворота, полумертвый от усталости голос все кричал и кричал надсадно;

– Отворите! Уши отлежали, что ли? Отворите!

Молоденький священник проснулся и бегом бросился на улицу, глянул в незаметную щель в палисаде и с трудом признал в замученном старом всаднике Александра Григорьевича Лупина.

– Не прекращаются чудеса Господни! – воскликнул священник и бросился к воротам. Он обнял Лупина и потянул в укрепленный городец. – Тень Вакулы Васильевича верная! И ты тоже с тайной миссией какой на Русь направляешься? Может, к епископу Успенскому путь держишь?

– Значит, эти ребятки уже у тебя, братец? – Лупин ввалился в домишко священнослужителя. «Еще десять шагов, – подумал он, – и я упаду. Все кости себе отбил… Человек ли я еще? Не может человек такую скачку пережить!»

– Спят они, – и поп указал на лавку в углу. – Разбудить их тебе, что ль?

– Нет, нет, пусть себе отдыхают, – Лупин добрел до спящих Машкова с Марьянкой, рухнул рядом и с благодарностью принял из рук молоденького священника чашу со сбитнем. Пил и все смотрел на дочь. Словно малый ребенок, лежала она рядом с широкоплечим Машковым, как будто защиты искала и сострадания. И сколько же силы неведомой таилось на самом деле в этом нежном теле!

«Я нашел ее, – счастливо подумал Лупин, смахнул с глаз слезу и еще раз глянул на Марьянку. – Я нашел ее…»

Он вытянулся на полу, вздохнул хрипло и сразу же заснул.

Шестеро ватажников, пущенных в погоню, были всего в пяти часах пути от них.


Звук маленького колокола разбудил их поутру ни свет ни заря.

Священник дергал за бечеву, к которой был привязан небольшой церковный колокол.

Лупин подскочил первым, тихо застонал, потому что даже после сна болели все старые косточки, проковылял к огромной печи и зачерпнул кипятка в глиняную плошку. Остякская баба хозяйничала на кухне в домишке священника, помешивала какое-то варево в горшках и недобро поглядывала на казаков.

Потом проснулся Машков, сел на полу и громко возмутился:

– Там никто под зад этому звонарю дать не может?

Тут уж и Марьянка глаза открыла и первым делом увидела отца, сидевшего у печи и хлебавшего теплый взвар.

– Папенька… – прошептала она, все еще не веря собственным глазам. А потом закричала, протягивая к отцу руки. – Папенька! Ты нашел нас! Ваня, он догнал нас, догнал!

– Кто? – все еще сонно пробубнил Машков. – Догнал? – это слово мгновенно пробудило в нем дух борьбы. – К оружию! – закричал он. – Марьянушка, прячься! Я один задержу их!

И только схватившись за пистоль, разглядел Лупина, с блаженным видом попивавшего взвар. Варево остячки пахло на удивление соблазнительно и аппетитно.

– Александр Григорьевич! – удивленно ахнул Машков. – Молодец, батя!

Догнал нас все-таки!

Марьянка внезапно замерла, опустив протянутые было к отцу руки. «Я же Борька, – пронеслось в голове. – Мужчина! Я не могу вот так повиснуть на шее у другого мужчины!»

– Как… как ты, папенька? – спросила девушка и прижала руку к бешено бьющемуся сердцу.

– Да все кости болят, словно с медведем в лесу обнимался, – Лупин зачерпнул деревянной ложкой вкуснейшее варево. Остячка поставила еще три плошки на стол и враждебно уставилась на казаков. В ее взгляде читалось: да вам в жратву плевать надо, или потравить бы вас, как крыс! – Садитесь, давайте, есть будем.

Священник все еще звонил в колокол. Служители Божьи они все такие, любят позанудствовать. Охотники уже давно ушли в лес, лавка Строгановых еще не открывалась. Кто ж спозаранку покупать что придет?

Машков и Марьянка сели за стол, но к еде так и не притронулись. Увидев вновь Лупина, о голоде беглецы совсем позабыли.

– Ну, искал нас Ермак? – тихо спросил Машков.

Священник притомился звонить в колокол к заутрене, на которую никто так и не пришел, покашлял смущенно, сплюнул на пол и глянул в окно, может, появится все-таки хоть кто? Но в городе было пусто.

– Когда я деру дал, все еще спокойно было, – так же тихо ответил Лупин. – У нас часов семь в запасе есть, коли правильно я все рассчитал, – и Александр Григорьевич довольно огладил бороду. – Я лошадей, как черт, гнал. Но сейчас нам свежие лошадушки нужны. До Урала наши не выдюжат…

– Да есть здесь коняги! – прошептал Машков. Поп стоял у маленького алтаря, подле четырех неумело нарисованных икон и самозабвенно молился. – В конюшне церковной…

– Иван Матвеевич! – предостерегающим тоном произнес Лупин.

– А что лучше, батя: коня украсть или зазря погибнуть?

– Вот он, чертовски казацкий вопрос!

– Вспомни о нашем положении, Лупин!

– Может, с попом по-доброму сговориться получится?

– А что, церковь хоть что-то отдавала добровольно? Она, всегда такая благоразумная, разве обменяет хорошее на плохое? Я тебя спрашиваю, Александр Григорьевич!

Лупин вздохнул, допил взвар и с любовью глянул на Марьянку.

– Только сам все сделай… – тихо попросил он. – Я ж на все глаза закрою. Как-никак я теперь дьяк. Когда выезжаем?

– Не знаю, батя, – широко улыбнулся Машков. – Да и какой ты дьяк, тоже не знаю.

– Самим епископом Успенским в сан помазанный и посвященный! – возмутился Лупин. К званию дьяка он очень привык. И всегда оскорблялся, когда подвергали сомнению его сан. – Так когда выезжаем?

– Да прямо сейчас и выезжаем, – ответила Марьянка. – Возможно такое?

Лупин кивнул головой. Все его тело болело нестерпимо, сдавливало судорогой, горело. «На коня сами меня пусть затаскивают, – подумал он. – Вот как в седле окажусь, может, и оправлюсь…Что значит боль, когда дочушку через Пояс Каменный целой и невредимой провести надобно? Вот как до Пермских земель доберемся, тогда и из седла валиться начну. Я точно землю целовать буду. Как же, на Русь святую возвращаемся! И что нам тогда казаки?»

– Нам нужно одежу сменить! – вслух произнес Лупин.

– Зачем? – опешил Машков, поправляя пояс. – Я ведь еще не печник, а Машков Ванька, казак!

– Дурак ты! Да с тобой мигом царевы стрельцы расправятся, как с вором с большой дороги! – выкрикнул Лупин. – Али позабыл про то, что не больно ваше «лыцарство» жалуют?

– Нет, что за мир, что за люди! – скорбно вздохнул Машков и отложил в сторону ложку. – Мы этому царю Сибирь покоряем, мы его богатейшим государем в мире делаем, благодаря нам станет Русь когда-нибудь непобедимой… а он нас к казни лютой приговаривает! Вот это и есть царская благодарность?

Священник как раз закончил утреннюю молитву, подошел к столу, сел, глянул на троицу гостей несколько укоризненно.

– Жрете, а не молитесь! – с упреком произнес он. – Брат Лупин, а я-то на твою помощь рассчитывал!

– Я с казаками разговор о спасении души имел, – и Лупин чуть не подавился, увидев преподлейшую ухмылку Машкова.

– Вот и правильно! – весело воскликнул священник. Еще не подозревая, что уже через несколько минут радоваться ему будет нечему…

– Вот так-то! – важно кивнул головой Лупин. Покосился на Машкова, на дочь, понял, что они уже готовы. Тогда старик поднялся и поковылял к дверям. – Как там на улице?

– Солнечно и тепло, брат мой.

– Да, Господь добр к чадам своим…

Лупин постарался побыстрее выбраться из избы. Он захлопнул за собой дверь, пошел к лавке, которая, наконец, открылась, вытащил из кармана золотое кольцо, подаренное когда-то отцом Вакулой.

– Дайте за него портки и рубаху крестьянскую, – сказал он и выложил кольцо на прилавок. – Для мальца худого… только повыше меня, но вполовину тощее…

– За это кольцо, старик? – протянул приказчик строгановский. Он проверил кольцо на зуб, посмотрел на свет и презрительно хмыкнул. – Не такое уж оно дорогое…

– Оно такое дорогое, чтобы за него всем вам башку снести, – спокойно отозвался Лупин. – К чему строгановским людям старого человека обманывать? Портки, рубаху и сапоги в придачу, иначе сами без портков останетесь!

С грубыми людьми никогда толком не поторгуешься, особенно в такой глухомани, у черта на куличках. Кольцо действительно было не из дешевых, старик прекрасно знал об этом… А потому приказчик начал думать честно и быстро нашел на полках и в ларях все, что требовалось Лупину.

А тем временем в домишке священника дела шли далеко не так безоблачно и гладко.

Машков скинул с себя одежонку, оставшись в одной льняной исподней рубахе. Рубаха была короткой и почти ничего не прикрывала, остячка замерла, во все глаза уставившись на казака, и даже молоденький священник позабыл донести ложку до рта.

– Али ума совсем лишился? – прошептал он. – Хочешь на дворовую мою навалиться? В церкви, у меня на глазах?! Машков, Бога побойся!

– Да кому нужна эта овца косоглазая? – грубо рявкнул Машков. – Мне ты нужен, батюшка!

– Иван Матвеевич! – задохнулся от ужаса священник. Он подскочил на лавке, забился в угол, выставив перед собой крест, словно от черта косорылого защищаясь.

Машков задумчиво глянул на него, размышляя, а пройдет ли ему в плечах ряса поповская. А то еще чего доброго по швам трещать начнет. Вот по росту подойдет точно. Только плечи узковаты будут…

– Раздевайся! – заорал Машков.

Юный священник, дрожа всем телом, взмахнул крестом.

– Изыди, сатана! – пронзительно завизжал он. – Не прикасайся ко мне, боров заспанный! Борька, у тебя оружие с собой… вразуми ты его!

– Да ладно тебе, отче, убудет от тебя, что ли… – спокойно отозвалась Марьянка. – Машкову всего лишь ряса твоя нужна. Просто выразился он невнятно.

– Да не может он рясу на себя надеть! Только помазанный в сан человек…

– Давай сюда! – рявкнул выведенный из терпения Иван Матвеевич. Он вырвал из рук священника крест, помахал им над головой, вспомнив Вакулу, трижды пропел «аллилуйя». – Ну, помазанный я теперь али как? Помазанный! Только пасть еще раз открой, так отанафемствую, родная мать не узнает! Сымай рясу, даже если в ней блох и вшей немерено!

Священник дрожал. Получив увесистый подзатыльник, стащил с себя рясу, заливаясь слезами, и бросил ее Машкову.

– Что с тобой сталось, Иван Матвеевич? – жалобно прорыдал он. – О, Господи! О, Господи! Как же Сибирь проклятая вас изменила! Не вы ли под стягами священными в Мангазею путь держали?

– А в сутане на Русь возвращаемся! – усмехнулся Машков. – Разве ж то не доброе знамение? – он натянул на себя рясу и поморщился недовольно: в плечах жало немилосердно, ворот вообще не застегивался. – Ты, чего ж, преподобный, жрать побольше не мог, чтоб пошире стать? – зло бросил Иван. – Эвон как я теперь выгляжу!

– Как черт поганый! – огрызнулся священник, набираясь храбрости.

– Придется тебе везде объяснять, что отожрался ты в землях покоренных! – со смехом заметила Марьянка.

Дверь распахнулась, и в избу влетел Лупин, зажимая в руках крестьянскую одежонку для Марьяны. Влетел и замер, узрев Машкова в сутане. «Что нам с ним-то делать? – думал он всю дорогу до часовенки. – Где для этого борова одежонку сыскать?» И вот теперь Иван заговорщицки подмигнул Лупину. Александр Григорьевич перевел глаза на сжавшегося в углу за печкой священника. Остячка превратилась в столп соляной. Два полураздетых мужчины – и никто ее не насилует, да это что с людьми-то делается, а?!

– Нет, так никак нельзя! – произнес Лупин, оправляясь от шока. – Машков, сейчас же переодевайся! Ты оскорбляешь мое сердце, сердце верующего человека!

– Если б не был ты отцом… э-э… ну, сам знаешь, кого, я б тебе сейчас так влепил! – проворчал Машков. – Я в рясе останусь! В ней через Пермские земли пробираться стану! А кто попробует задержать меня или смеяться удумает, тому башку так зааминю! С аллилуйей в придачу! – и Машков рванулся к дверям, подозрительно глянув на Марьянку. Та смеялась, и это успокаивало.

«А ведь это она умыкнула меня от казаков, – поду мал Иван и сердце его затрепетало от потаенной радости. – Но сама настоящей казачкой сделалась! Эх, в жизнь настает, Марьянушка!»

– Пойду за лошадьми! – сказал он от дверей. – Александр Григорьевич, да успокой ты брата своего во Христе…

Марьянка торопливо переодевалась в крестьянскую одежонку. Священник, увидев ее без казацкой ру бахи, завел глаза.

– Борька… – простонал он. – А… а… ты… нет, точно перед Богом еще сегодня предстану.

Остячка с визгом бросилась прочь из избы священника.

– Сибирь – земля волшебная! – набожно вздохнул Лупин. – Разве ж ты не слышал, преподобный, что в Мангазее людишки есть, у которых рот на затылке держится? Вот, смотри, что с нашим Борькой сотворилось! Вот почему срочно нам нужно к епископу обители Успенской. Может, явит чудо…

Он помог Марьянке, подхватил ее за руку и торопливо выбежал из избы. На улице Машков седлал хорошо откормленных коней из церковной конюшни, а два строгановских приказчика, которых Иван пинками выгнал из лавки, помогали ему грузить вещи на запасных лошадей. Работали они молча, со страдальческим выражением на лицах. Еще ни разу в жизни не доводилось им встречаться с таким грубым служителем Божьим… Даже Вакула Васильевич сначала благословлял, а уж только потом бил!

В девять утра со сборами было покончено. На красивых лошадях Лупин, Марьянка и Машков выехали из укрепленного городца. Молоденький священник стоял в дверях своего домишки и проклинал их на чем свет стоит, позабыв о приличествующем ему смирении. Приказчики, запершись в лавке, строчили донесение Строгановым…

Часа через четыре в ворота въехали шестеро преследователей. Спешились перед часовенкой и начала обыскивать каждый дом.

– Как поживаешь, батюшка? – крикнули казаки, врываясь в избу священника. Тот стоял на коленях перед алтарем в портках Машкова.

– Не проезжали ли здесь Машков, Лупин и Борька?

– Еще как проезжали! – мрачно ответил священник. – Черт бы их побрал совсем!

– А портки-то Ивановы! – приглядевшись, ахнул один из казаков. – У него такие были! Я их сразу узнал!

– А там, на столе шапчонка Борысина лежит! Да!

Они оттащили священника от алтаря и выволокли прочь из домишки. Поп кричал и даже пытался сопротивляться поначалу, а потом начал плакать.

Четверка других казаков уже допрашивала строгановских приказчиков, прихватив из лавки пару отличных собольих шкурок и бочонок с медом.

– Эй ты, висельник! – крикнул священнику есаул. – Что ты с ними сделал? Почему их тряпье у тебя валяется?

– Обобрали они меня до нитки! – еще горше взвыл священник. – Сутану, лошадей, крест – все, все забрали! Господь еще покарает их!

– Что ж, Машков всегда настоящим казаком останется, – с потаенной гордостью в голосе сказал есаул. – Давно они отсюда деру-то дали?

– Часа с четыре будет…

– Тогда мы их догоним! – казаки бросились к лошадям. – Нам бы их до гор Уральских достать! Гой! Гой!

Они взмахнули ногайками, дико крикнули и погнали лошадей к воротам.

К Уралу! В Пермские земли им соваться нельзя, Ермак воспретил, а они точно держались приказа. Каждому из них было обещано по тысяче целковых, если доставят к Ермаку Тимофеевичу головы Машкова, Лупина и Борьки.

И на этот раз Ермак действительно собирался заплатить…


По небу плыли рыхлые бесформенные облака, веяло теплом. Казаки сидели на ладьях и глядели на ближние бугры, над которыми синим маревом колебался нагретый воздух. На солнце было хорошо, радостно. Вакула не утерпел и, несмотря на мрачный вид Ермака, запел густым басом:


За Уральскими горами-горушками,

там, где пашенка распахана легкая…

Ой, распахана!

Чем да распахана?

Гой, чем да распахана?

Распахана не дрючком да не сохою,

чем да распахана легка пашенка?

Ой, да распахана?

Копьями казацкими.

Ей, да копьями казацкими.

Чем да засеяна пашенка?

Чем да засеяна легка пашенка?

Не рожью да не пшеницей, ой да не рожью,

не пшеницей. Чем засеяна?

Гой, да чем засеяна?

Ой, казачьими головушками, головами да казацкими.

Чем та пашенка заборована?

Ой, да чем же заборована?

Копытами конскими, ой да копытами конскими…


Ермак досадливо отвернулся от Вакулы. Нашел время петь, черт длиннорясый!

А они все погоняли лошадей. Тем самым путем, что когда-то плыли на ладьях по Туре. И повсюду натыкались на следы, оставленные когда-то Ермаковой ватагой, – на брошенные плоты, на каменный вал стоянки, который ставили они на ночевках, даже кострища прогорелые и то на земле остались. С болью в сердце вглядывался Машков в свидетельства их бывшего марша по Сибири, на это приключение тысячи казаков, кучки монахов, купцов и охотников, которое когда-нибудь будет занесено на скрижали мировой истории…

Вскоре они покинули берега Туры и помчались вдоль каменистого берега Тагила, добрались до Шаравли, вдоль которой они когда-то волочили на себе тяжелые ладьи… Здесь Лупин вместе со своими «детушками» переночевали в пещере, которую обнаружили в скалах. И на следующее утро вновь пустились в путь.

Еще трижды ночевали они в укрепленных лагерях и станах, встречая колонны переселенцев, посланных Строгановыми через Каменный Пояс. Машков все больше входил в роль священника, несмотря на слишком тесную рясу.

Проповеди его очень не нравились Лупину, старик считал такое поведение оскорбительным и богохульным, а Машков благословлял обозный люд, отправлявшийся в чужую им Сибирь со смешанными чувствами радости и страха в сердце. Торговля с покоренными землями шла довольно бойко; Строгановы покоя не знали. Едва завоеванные области перевели дыхание, а люди осознали, что их кто-то там покорил, как в поселениях уже сидели первые строгановские управляющие, которые что-то там выменивали, что-то покупали, а что-то продавали. У людей не оставалось времени даже повозмущаться нахрапистостью новых хозяев…

Они везли деньги и новые товары, и если хотелось выжить в этом мире, имея крышу над головой и детей, было в общем-то не так и важно, кто вами правит – Кучум или Иван. Неважно тогда, кому молиться – Христу или Аллаху. Земледельцы, рыбари, охотники – люд безразличный к вопросам высокой политики. Народ хочет жить… а политика – это игрушка богатых или тех, кто хочет набить мошну…

На Серебрянке, старой сибирской дороге, по которой раньше бродили только монахи, Машков с Марьянкой и Лупиным решили передохнуть в небольшой расщелине в скалах.

– Что дальше-то делать будем? – озабоченно спросил Лупин. Костер догорал, ночь была светлая, теплая и удивительно тихая, ночь для влюбленных, и Машков судорожно ломал голову над тем, как бы дать понять «бате», чтоб поискал другую какую пещеру, потому что больше всего на свете Иван мечтал сейчас покрепче обнять Марьянку. А там… и не только обнять. Лупин спал вполглаза и вполуха и сразу же просыпался, едва только слышал какой шорох, а потом укоризненно бормотал, глядя на влюбленного казака:

– Иван Матвеевич, ты хотя бы о том подумай, что на тебе сейчас сутана монашеская!

Вежливый такой совет не облизываться на прелести дочери в присутствии отца. Машков слушался, но в ту теплую лунную ночь кровь просто кипела в жилах…

– То есть как это, что дальше делать будем? – удивился Машков. – А тебе вот не слишком жарко, батя? Рядом еще одна пещера есть, там попрохладнее будет…

Лупин глянул на него с укором, и Машков покаянно опустил голову.

– Я ведь что имел в виду, что делать-то будем, когда до Чусовой доберемся? Плот сделаем и по реке поплывем? Так быстрее путь пройдет, да и отдохнуть сможем, сил набраться…

Машков подумал о том, как придется обходить на плоту водовороты; и только головой помотал.

– У меня лошадь есть! Я больше ни в жизнь, ну, ни когда на плот или на лодку не сяду! На конях поедем и точка!

– Но по воде было бы проще, – заметила Марьянка

– Нет! – Машкову было нелегко спорить с Марьян кой. И он даже удивился, что на этот раз она так легко уступила. – Да оставьте вы мне хоть что-то на память о моей веселой казачьей жизни! Коня хотя бы!

Насколько веселой может быть казачья жизнь, они узнали, едва спать легли. Вдалеке раздались крики конское ржание, Машков и Лупин подскочили и схватились за оружие. Один из тех обозных мужиков, которого Машков благословлял на жизнь в Сибири, бежал по каменистой тропе. На лбу была кровавая ссадина.

– Казаки! – прокричал он. – В двух верстах отсюда Я сбежал, а то они бы до смерти меня забили! О вас спрашивают, о каком-то Машкове, что попом прикидывается. Никак это ты, батюшка?

– Я! – вздохнул Машков. – Благословенно твое возвращение! Ступай к Строгановым и расскажи им, что казаки творят, да попроси три свечки большие в монастыре Успенском поставить.

Обозник перекрестился и бросился прочь, укрыться от казаков.

– Я Знал, что Ермак прикажет погоню за нами снарядить, – вздохнул Лупин. – Умеет ненавидеть наш атаман, словно баба обманутая!

– Я и не думал, что они нагонят нас! – Машков достал из седельной сумки порох со свинцом и поделил между собой и Лупиным на равные кучки. Марьянка вскинулась:

– А мне?

– А ты в пещере останешься! – отозвался Машков

– И что глупости-то говоришь? – возмущенно вскрикнула девушка.

– Я приказываю тебе! – вмешался Лупин.

Дочь глянула на отца так, что Александр Григорьевич внезапно очень хорошо понял Машкова, жаловавшегося на то, что Марьянка взглядом убить может.

Вот и сейчас она вытянула пистоль из-за пояса и схватила Машкова за руку.

– Это наш последний бой будет, —твердо сказала Марьянка. – Там земля пермская лежит. Там жизнь наша новая ждет нас! Так неужто я за жизнь эту бороться не буду? Машков! – она сказала «Машков», и Иван Матвеевич вздрогнул. – Ты приволок меня в Сибирь, добычей называя, а теперь я тебя на Русь, как добычу, беру! Или ты еще что сказать хочешь?

– Да больше ни слова, Марьянушка, – ответил Машков, дал ей пороха со свинцом и пошел с Лупиным к выходу из пещерки.

– Трус! – проворчал Лупин в темноте. – Ты у нее в руках, словно осел в поводу.

Машков промолчал. «Что тут ответишь, – подумал он. – Старик никак забыл: любой влюбленный мужчина ведет себя, как осел… Это-то и делает любовь такой прекрасной».


Борьба была короткой, все решилось довольно быстро. Когда речь идет о жизни и смерти, не будешь долго задумываться о том, против кого борешься… Если надо, то и против прежних товарищей.

Шесть казаков въехали в ущелье, где затаились Машков с Лупиным, и были расстреляны с двух сторон, даже не увидев своих противников в лицо… не сумев оказать сопротивления…

Прозвучали выстрелы, трое казаков упали на землю. Ночь была светлая, видно было хорошо, куда целиться, знали. У Машкова с Лупиным было по два пистоля, вот и два других казака рухнули с лошадей на тропу, как подкошенные. -

С последним ватажником не все так просто сладилось. Его лошадь испугалась выстрелов, встала на дыбы и сбросила всадника. Он тотчас же вскочил на ноги, выхватил саблю из ножен, но Машков оказался проворнее, да и не ожидал казак его появления в сутане. Иван Матвеевич Машков, да чтоб попом заделался? Вот бы Ермак посмеялся!

На расправу с ним хватило считанных мгновений.

– Никак это ты, Пашка Хромов? – крикнул Машков. – На старого друга охотишься?

И нанес удар. Лупин вышел из-за скалы, с другой стороны уже бежала Марьянка с кинжалом в руке.

– Все кончено! – произнес Машков и привалился к скале. – Хромова за мной на охоту Ермак-атаман погнал. Я с ним в детстве в песке на берегу Дона крепости лепил. Боженька, смилуйся ты надо мной, но не мог я иначе, не мог! – Иван бросил саблю, нелепо махнул рукой и заплакал.

Они похоронили шестерых ватажников в одной из небольших пещер, завалили камнями вход. Лошадей они взяли с собой, и тут Лупин нехотя признал:

– Глупо было бы, на плоту добираться. А кроме того, от кого нам теперь бежать-то? Все кончено, дорогие мои. Мы теперь свободные люди, слава Богу!


…На берегу Тобола Маметкуль разбил свой лагерь. Тридцать уланов берегли его покой. Маметкуль безмятежно лежал на толстом войлоке у костра и мечтательно смотрел на пламя. В котлах воинов варилась баранина. Ржали кони, монотонно шелестел камыш.

Казаки забрались в густые заросли и зорко наблюдали за татарским становищем. Покоем и миром дышала бескрайняя степь. Два воина сняли котел и поставили перед вожаком. Маметкуль брал руками горячие куски мяса и, обжигаясь, жадно глотал их. За день он изрядно наголодался.

Насытившись, Маметкуль вновь откинулся на спину, и верный воин набросил на него лисью шубу – ночи все еще были холодные. Маметкуль лежал молча, глядел на своих воинов. Красные отсветы пламени колебались на смуглых лицах. Кто-то взял чунгур[6] и провел по струнам, но Маметкуль поднял голову и приказал:

– Спать… Завтра трудный день будет!

Огонь уже еле теплился. Лиловые гребешки пламени пробежали по мокрой ветке и погасли. Постепенно улеглись татарские воины.

Казаков пробирал мелкий озноб. В воде холодной стоять – шутка ли? Наконец, они тихо выбрались из камыша и бросились на становье врага.

Первым вскочил Маметкуль и схватился за клинок. Яростно крича, он звал своих уланов, но многие уже пали под ударами казацких сабель.

Маметкуль бился ожесточенно, понимая, что отступать некуда. Казаки тесно окружили его и еще уцелевших воинов. Становище покрылось порубанными телами.

Маметкуль продолжал отбиваться, поранил пятерых уже, а на самом – ни царапины.

– Погоди, враз ему башку долой! – крикнул один из рассвирепевших ватажников.

– Нет! – крикнул Кольцо. – Гpex такого рубить. Ермак наказал целехоньким брать!

Взвилась в воздух веревка и петля захлестнула Маметкуля.

Тут набежали казаки, навалились на воина и сыромятными ремнями крепко прикрутили руки за спину.

– Ты не смеешь так! – закричал Маметкуль властно и зло. – Я – племянник ханов, а ты казак – черная кость. Я сам пойду.

Кольцо хмуро ответил:

– А по мне хоть сам хан.

Маметкуль побледнел, стиснув зубы, пошел к ладьям. Ремни врезались в тело и терзали, но он терпел, сохраняя неприступный вид.

Как только стало известно о пленении Маметкуля, Ермак поднял казаков. Ватага принарядилась, кто привесил сбоку турецкий ятаган, кто сабельку – «лыцарство» выглядеть достойно должно! Нарядился и Ермак. Был он в кафтане тонкого синего сукна, на поясе – сабля, которую добыл когда-то атаман в бою с персами.

Постарался Ермак Тимофеевич добродушно улыбнуться Маметкулю.

– Ты бился, как воин, и вот твоя сабля, пусть при тебе будет! – по-дружески обратился атаман к пленнику.

Ватажники только переглянулись: ловок, ой, ловок как всегда, Ермак Тимофеевич! Знает, как с этим чудом-юдищем обойтись!

Маметкуль бережно взял из рук атамана свой клинок и поцеловал его.

– Ты – друг мой отныне, не подниму на тебя сие оружие! – сказал он дрогнувшим голосом так громко, что услышала вся ватага казачья.

– И ты не пленник, а гость дорогой! – ответил Ермак. – Пожалуй за стол с дальнего бранного поля!

Специально для приема плененного Маметкуля поставили на берегу большой белый шатер, крытый войлоком. Пленник с любопытством огляделся. Знакомый шатер – никак от Таузана казакам достался.

Первый ковш меда поднял Ермак.

– Послужили наши казаки Богу и Руси! – вымолвил атаман. – Помянет еще нас русский человек, когда придет на сибирскую землицу. Так за воинство, живот свой тут положившее!

– Да будет так, Ермак Тимофеевич, – откликнулся отец Вакула и приложился к меду.

Маметкуль поколебался мгновение, но встал и поднял ковш:

– За всех вас и Ермака!

Вскорости казаки запели и каждый, кто чем мог, хвалиться начал. Даже захмелевший Маметкуль в спор полез:

– Где найдешь лучших лучников? Да только у нас в земле Сибирской! Стрела, как игла, пронижет дуб.

– Все верно, добрые у тебя лучники, царевич, – в охотку согласился Ермак. – Много нашего храброго люда побили они, немало наших перекалечили. Но дозволь сказать: не пронизать стреле дуба, а вот свинцовой пчелкой глубоко врежешь! Глянь, царевич!– за поясом у Ермака две пищали были с чеканными стволами. Взглянул на них Маметкуль и лицом потемнел:

– Для храбреца милее сабельный бой. Нет на свете лучше сибирских клинков.

– Погоди! – протянул мускулистую руку Ермак и предложил: – Уж коли на то пошло, в деле и испытаем. Айда на простор!

Они вышли из шатра на берег, осиянный майским солнцем. Стали друг против друга.

– Моя сабелька справной работенки. Не солжет против себя! – уверенно вымолвил Ермак, подкинул серебряную монету и на лету рассек ее пополам.

Маметкуль просиял, но тут же крикнул:

– А моя – лучше! Гляди!

Он засучил широкие рукава бешмета[7], подбросил деревянный шар, услужливо поданный ему отцом Вакулой, и мгновенно, на лету, прошел через него острием сабли; не дав затем распасться половинкам, царевич снова сверкнул клинком, и шар распался уже на четыре части.

– Любо! Хороша рубака! – похвалил Маметкуля отец Вакула.

– Да, в честь с таким тягаться! – согласился Ермак и велел добыть длинный волос из конского хвоста. Принесли волос и доску гладкую. Ермак сам опоясал доску волосом, выхватил вновь саблю, блеснул глазами и так ловко прошелся лезвием вдоль, что волос распался надвое.

– Эдак мы с Ванькой Машковым в юности шалили, – весело сказал он, вспомнил друга и тут же помрачнел…

А Маметкуль даже онемел от изумления. Затем, придя в себя, сказал:

– Велика верность твоих очей! На острие моего клинка – синий пламень! Полюбуйся! – он бросил волос на лезвие и тот сразу распался, будто и в самом деле его коснулся синий пламень.

– Добра закалка! – по достоинству оценил клинок Ермак и зазевался.

На глазах у стражи царевич бросился бежать. Он влетел в воду, еще миг и… свобода. И в это мгновение Вакула вскинул пищаль.

– Стой, не гоже! Не уйдешь! – закричал казачий пастырь и, видя, что Маметкуль не слушается, прицелился и выстрелил. Пленник беспомощно рухнул в воду.

– Эх, подбили-поранили! – загомонили казаки. – И кому мила неволя? – вместе с Вакулой они выволокли раненого царевича на берег, отнесли в шатер. Перевязали, дали глотнуть меду.

Царевич лежал, вытянувшись, безучастный и равнодушный ко всему.

Ермак склонился над пленным.

– Я тебя даже понимаю, – грустно проговорил он. – Планида[8] у меня, верно, такая: всяк от меня на волю утечь думает. Ну, да с тобой не выйдет. Отправлю тебя за Каменный Пояс, в Москву. Пусть царь с тобой разбирается.

Маметкуль вскинулся и крикнул:

– Убегу я!

– Куда побежишь-то? – с усмешкой отозвался Ермак. – В Москве тебе вольней будет, нежели здесь. Да и от стрелы своих же погибнуть можешь. А Сибирь стала русской землей, другое время здесь настает.

– Я подыму племена, верные мне, и верну степи! – в запальчивости перебил пленник.

Ермак прищурился недобро:

– Не ты ли мне только что в верности клялся? Не пойдут за тобой, царевич! – усмехнулся атаман. – Надоело остякам да вогулам ясак[9] платить хану! Пойми ты, горячее сердце, ушло оно, твое время, ушло… Поедешь в Москву! – вдруг резко закончил атаман и отвернулся от Маметкуля.

Приготовили ладью отдельную, убрали коврами и усадили в него плененного царевича. Иван Кольцо с тремя десятками казаков отправились к Строгановым. Ладья уплывала все дальше и дальше, с каждым взмахом весел обращаясь в далекую точечку на широкой реке, и, наконец, растаяла в серой мути туманов.

Маметкуль чувствовал себя обреченным. Его провезли по Туре, по зеленым просторам Зауралья – но ни татары, ни вогулы, ни остяки даже не вышли хоть издалека взглянуть на него. Все быстро зарастало быльем. И тут понял Маметкуль: былое ушло навсегда и не воротится вновь.

Свобода – очень странная штука.

Всяк из вас старается заполучить ее, удержать во что бы то ни стало… Но вот она в руках, а вместо желанной жар-птицы держишь костлявую монашку. Вот и Машкову со товарищами еще предстояло понять истину сию, едва они оказались в Пермских землях.

За спиной у них был нелегкий путь через Пояс Каменный, вдоль берегов Чусовой, реки, ставшей воротами в Сибирь. И вот тут-то обозные мужики принесли им первые тревожные новости:

– У нас и летом нынче холодно! – честно сказал обозный возница Машкову, оглядев его разодранную монашескую рясу. – Не знаю, откуда ты бредешь, батюшка, вот и дивлюсь, чего ж ты, поп, а без бороды ходишь…

– А она у меня вшей была полна! – заявил Машков, не давая времени вмешаться Лупину. – Сибирских вшей, ядреных! Мне что, их с собой на Русь тащить следовало? Ну, уж нет! Вот и пожертвовал я своей бородой, чтобы Русь в чистоте оставить!

– Ага! Расскажешь это стрельцам царским! – обозный с сомнением посмотрел на Ивана Матвеевича. – Вся земля наводнена нонами самозваными, От деревни к деревне бродят, проповедуют и воруют безбожно! Новый лихой люд пошел, ничего святого не осталось! Вот стрельцы и ловят всякого, а там и казнят, не задумаются! А чего им, стрельцам, долгого разбираться? Тaк что ты, отче, побереги себя!

– Вот и попади, как кур в ощип, – вздохнул Машков, глядя вслед обозному крестьянину. – Ну, и чему ты у Вакулы Васильевича научился, батя?

– Материться по-черному пить и баб для понатаскать! – мрачно усмехнулся Лупин. – Так что точно заметут нас стрельцы!

Машков оглядел свой наряд. Грязная, вся в пятнах, драная ряса. Когда светило солнце, тело бесстыдно просвечивало в прорехи.

– Мне новая одежа нужна, батя!

– Но как? Ежели мы ж деревню какую пойдем, нас мигом сдадут стрельцам! – вздохнула Марьянка. – Сами ж только что слышали: селяне им помогают, самозваных попов в отместку ловят!

– Ну, а что делать-то тогда? – возмутился Машков. – Тогда одежду украсть надобно! Я ж всегда говорил: взять лучше, чем испрашивать…

– Иван Матвеевич… – укоризненно протянула Марьянка. – Так ли может печник честный рассуждать?

– Лупин, батя, она мне просто сердце из груди вырывает, едреный корень! – жалобно простонал Машков. – Может, хоть ты чего дельного насоветуешь, батя?

– Я бы один дальше поехал, осмотрелся, – ответил Александр Григорьевич. – Один-то я не попадусь. Заодно и одежонку тебе присмотрю, – он задумчиво глянул на Машкова, потом перевел взгляд на Марьянку. – Вот оно, это прекрасное слово – свобода! – вздохнул тяжко старик. – В Сибири тебя хотел убить Ермак, в России об этом царь-государь, судя по всему, мечтает, потому что ты посупостатничал вдосталь когда-то на Дону, да Волге, а в пермской земле тебя повесят, потому что ты – поп самозваный. Куда бы ты нос, Иван Матвеевич, не сунул, везде – беда! Тяжело же нам будет спокойное местечко для жизни найти!

– В Москве и найдём, – спокойно сказала Марьянка. – Там никто у нас не спросит, кто такие да откуда пожаловали.

– Москва, тю! – Лупин упрямо глядел в сторону. Леса и каменистые прогалины, Чусовая, впадающая где-то далеко в Каму, места, где всяк себя вольным чувствует, но только нет здесь воли для Машкова. – Ты хоть знаешь, дочушка, где Москва-то? Сколько верст преодолеть придется? Тысячи верст с гаком, а гак тот с версту будет… Да и доберемся ли мы еще до Москвы-то?

– Никак ты боишься, папенька? – Марьянка обняла Машкова за плечи, прижалась к нему крепко, а он пощадил ее по волосам задумчиво. Иван вглядывался в даль, и уголок его рта чуть подрагивал. – Мы до Сибири добрались и из Сибири на Русь вернулись. Вот и до Москвы доберемся… Мы всего добьемся, всего в этом мире удивительном достичь сможем, ибо мы любим… Любим!

Загрузка...