Глава 8. Встреча.

1.

Уйти быстро у Захара не получилось. Лишь только к городу подошли крестоносцы, стражу на стенах удвоили. Теперь ночью на пролете стоял не один, а двое, а под утро и все трое ополченцев. Кроме того, ввели проверки – каждые полчаса мимо проходили воины из числа воинов самого эмира.

Беспокоился толстый Кюшюр, не спал ночей его командир Салим-гази, начальник обороны пролета. От суеты и нервотрепок они даже похудели.

Конечно, можно было бы попробовать зарезать напарника, сбросить веревку и спустится. Но уж очень чутко спали остальные стражники. При малейшем лязге из дверей выбегало подкрепление. А убить человека – это не крынку молока выпить, тут без практики шума не избежать, а опытным душегубом Пригодько не был.

Потому Захар ждал.

…Крестоносцы, добравшись до цели, немного опешили от громадины города. Впрочем, Антиохия, центр и бывшая столица владений Византии в Азии, поражал любого. Три с половиной сотни башен, стены в пятьдесят локтей высотой и толщиной достаточной, чтобы по ним могла проехать упряжка из четырех лошадей, горы, затрудняющие блокаду и делающие невозможным подкоп – давили на самомнение непрошенных гостей.

И поначалу те не слишком досаждали запершимся мусульманам осадой.

Тем, кто добрался сюда через заснеженные перевалы и засушливые плато, долина Оронта казалась райским уголком. Стада местных крестьян, не успевших убраться подальше, шли под нож, припасы дали повод пирам. Воинство веселилось, совершенно не заботясь тем, что будет дальше. Настолько не заботясь, что никто из многочисленных паломников даже не удосужился блокировать Антиохию со стороны гор, отчего через ворота в южных и западных частях крепости шел непрерывный поток подкреплений и еды. Через эти же дыры в осадных порядках защитники совершали вылазки, смело жаля фуражиров и рубясь с разъездами.

Крестоносцы предавались отдыху, ожидая осадных машин, греческих специалистов-инженеров, божьего знамения и чуда, наконец.

Горожане же могли надеяться только на соседних эмиров. И еще они знали, что весь мусульманский мир идет на помощь!

2.

К зиме ситуация поменялась. С холодами в долину пришел голод. Кнехты и рыцари с тоской вспоминали дни, когда они бросали на угли целые туши телят и овец. Местность, способная при рачительном отношении прокормить и большую прорву, оказалось выжатой до нитки и последнего ягненка.

Разъезды фуражиров, высылаемые крестоносцами, становились все многочисленней, забирались все дальше.

В конце декабря тридцатитысячное войско Боэмунда и Роберта Фландрского, вышедшее в поисках сена и зерна, натолкнулось на армию дамасского эмира, спешащую к Антиохии. В кровопролитном бою большие потери случились и у тех и у других, но дрогнул и сбежал эмир.

Чуть позже, в феврале, тот же Боэмунд опрокинул и прогнал войска Ридвана, эмира Халебского, также пробовавшего пробиться к городу.

Вожди мусульман поняли, что в одиночку никому из них Антиохию не освободить. Как не хотелось каждому примерить на себя корону Защитника веры, но приходилось мириться с очевидным. Понемногу сельджукиды начали договариваться об объединении.

В то же время в долине понемногу-понемногу начались работы. Напротив ворот воздвигли башни, закрывающие вылазки и подвоз припасов. Стучали топоры, готовя лестницы и фашины. Христово воинство готовилось к штурму.

Захара же к весне повысили в звании. Как угораздило? Да уж… Бывает… Презабавная история приключилась.

…В конце января бдительность стражи немного улеглась. Настолько, что красноармеец решился на побег. По тому, какие слухи к нему доходили, все силы христиан уже добрались до стен города. Значит, друзья были где-то здесь.

Темной безлунной ночью он подпоил напарника. Когда усталый ополченец уснул, Пригодько вытащил веревку с перекладиной, приладил деревяшку между зубцами, убедился, что камень, привязанный к концу, достигает земли. После чего начал быстро паковать вещи. Оставить баклажку, теплый плащ ему не хотелось. Да и слухи доходили, что по ту сторону крепостной стены голодают, так что пару мешочков с мукой и чечевицей придутся кстати. А такие вещи не складывают заранее – вопросов потом не оберешься.

Пока то да се, слышит Захар – шум какой-то новый! Веревка заходила ходуном, лязганье. Глянул вниз, а там… шишаки чужих шлемов. Норманны, державшие осаду напротив! То ли в секрете сидели, вылазку карауля, то ли искали двери тайные, что в каждой крепостной стене есть, да только углядели викинги веревку и по ней решили в город пробраться.

Пригодько тихо зашептал, чтобы не спешили, он сам, шипит, из христиан, поможет, мол. А те по веревке ползут, сопят да глазами позыркивают. Русич, зная нрав лангобардов, топор в руку взял, да копье у ног положил. И тут началось!

Первый, что выскочил, сразу в бой полез. Не то немецкого не знал, не то туговат на ухо был, а, может, что свое имел на уме – кто их берсерков знает? Только на слова Пригодько он чихать хотел. Вылез и сразу с секирой на Захара прыгнул. Да хорошо так прыгнул. Не ожидай такого выкрутаса Пригодько, развалил бы его норманн с первого удара. А так только секирой о камень искры высек, да пошатнулся. Захар его тупой стороной копья в грудь пнул, а сам продолжает рычать, что свой он, мол, охолонись! Куда там! Крутанулся юлой норманн, подпрыгнул и секирой в голову саданул. Чутка только не довел. Вернее, промахнулся, благо русич тоже не стоял на месте.

За спиной крестоносца еще двое появилось. Один вылез, другому помогает.

Тут уж понял Захар, что медлить нельзя. Не будут его расспрашивать, порубят через минуту.

На третий удар викинга, он пошел на сближение, принял древко секиры на копье. Норманн сверкнул мечом в левой руке, но Захар, зная их манеру боя еще по Хобургу, ждал удара и сам толкнул противника, что есть силы. Тот качнулся, да назад отшагнул. В темноте только не рассчитал немного, к краю стены добрался. Почувствовав, что нога уходит в пустоту, дернулся, выпрямился струной, да только Захар напора не сбавил – полетел викинг со стены птицей страусом. Снизу еще чмякнуть не успело, как Захар развернулся к двум оставшимся противникам. Один из них только на руках через край переваливался, второй, увидев смерть товарища, щит из-за спины тянул. Его то русич копьем и ударил, в живот метя. Норманн, даром что увалень, шустрый оказался, увернулся ужом и отпрыгнул подальше, споткнулся, полетел наземь, чертыхаясь.

У башни, за спиной норманна, крики раздались, это опоенный напарник прочухался и подмогу зовет. Только ту помощь еще дождаться надо.

А Захар, используя паузу, на того, кто еще взбирался на стену, бросился. Викинг в проеме между зубцами уже сидел, но зажат весь, деваться некуда и оружие за спиной. Топор русича на наручье попробовал принять. Толстое железо выдержало, а вот кость хрустнула, повисла рука. Лангобард зубы сжал, будто и нет раздирающей боли, нож с пояса вытащил и… полетел вниз от второго удара. Ушел из жизни с оружием в руке, значит.

Дальше пришлось нелегко.

Викинг, что спотыкался, сбоку налетел. Щитом прикрылся, из-под наносника шлема только глаза горят да меч в руке мелькает. И рубит знатно и щитом пробует ударить, ногой пнуть. Погнать не погнал, но от веревки отжал, чертяка! Далеко не идет, ждет, пока товарищи подоспеют. Те же, не совсем увальни тупые, видят, что веревка худая, так по одному, по два лезут.

Охнул викинг, за грудь схватился. Это со спины к нему Ахмет-горшечник добежал, копьем в спину всадил.

Норманн завыл и на Ахмета! Тут уж Захар не подкачал, сработал как надо. Лег налетчик с одного удара. А через мгновение перерубленная палка с рычащими крестоносцами полетела наземь.

…Утром приехал сам Баги-зиян, эмир местный. Долго рассматривал тела убитых, Захара в трофейном шлеме, кольчуге, да с норманнской секирой за поясом, потом языком цокал да с советниками своими расстояние до земли прикидывал.

А перед уходом назначил Захара десятником ополчения, под его командование дал целую башню. Да не обычную башню – тройную. Две колонны поменьше подпирали главную, толстенную громадину. Их так и величали "Три сестры". Так что теперь уйти русичу было легче, благо десятник – это уже, какое-никакое, но командование. Только бежать красноармеец не спешил. Урок ему на пользу пошел. Понял Захар, что готовиться надо лучше. Чтобы не лечь от меча своих же!

3.

Как не спешили Костя и Улугбек к Антиохии, пришлось серьезно пересмотреть планы.

Во-первых, отряд их отстал от основного войска и, следуя в сторону ушедшего похода, постоянно натыкался на разъезды сельджуков, рыскавших вокруг армий паломников. Пугнули одну ватагу конных лучников, отбили вторую… Пошел слух и к ним потянулись охотники на короткий путь в мусульманский рай. Стычка за схваткой, бой за перестрелкой. Очень скоро крестоносцы поняли, что придется им забирать намного южнее, к побережью, где оставались гарнизоны византийцев. В одиночку двигаясь напролом, догнать ушедшие армии становилось невозможно.

Им повезло. Вышли почти без потерь. Только боезапас пришельцев из будущего серьезно пострадал. Патроны – не стрелы, с убитых врагов не снимешь, на поле не подберешь.

У побережья натолкнулись на отряд свежеприбывших из Европы паломников. Подошли к рыбацкому поселку, а в его заливчике пара пузатых торговых корабликов под присмотром четырех византийских галер выгружает запоздавших к выходу из Константинополя добровольцев. Кто-то из германцев припозднился. Через степи не решился догонять, зато додумался нанять пару свободных посудин. Те тоже не дураки – в проливе за Кипром, где море кишело мусульманами, соваться не стали, высадили поближе. Немцы как раз собрались уже морды бить ушлым мореходам, что до войска не довезли, а тут и те самые "божьи пилигримы" подоспели. Радости было и у тех и у других!

Костя же и вовсе едва не расцеловал смуглых моряков, когда узнал, что все суда родом из Анконы и следуют они отсюда прямиком домой. В Анконе у супруги Кости было сразу две лавки. Приказчиков тех лавок он знал, благо, через сеть жены шел на продажу самогон. О приказчиках слышал и капитан, он же хозяин одного из кораблей. Потому договориться с ним оказалось несложно. За мешок серебра и нетонкое золотое колечко итальянец взялся доставить Наталью Алексеевну в руки невестки благородного сеньора. Вместе с мамой Малышев послал одного из валлийцев.

Ходри, кстати, долго упирался. Крестоносцу нельзя возвращаться домой, пока не освобожден град Господа! Нельзя возвращаться – позор! Выручил Улугбек Карлович. Ученый вручил рыжеволосому валлийцу карту побережья Средиземного моря, с отмеченной Антиохией и портами у Иерусалима. Карта была довольно схематической, так как побережье за тысячу лет сильно изменилось, но у большинства мореходов не было и такой. На словах же Сомохов приказал валлийцу, как только Наталья Алексеевна будет в руках невестки, отправляться ко двору ближайшего епископа и передать эту карту в руки папских легатов. Войска паломников скоро подойдут в цитадели Антиохии (если уже не там), а для осады нужны машины, изготовить которых из кустарника невозможно. С византийцами же после того, как Балдуин, брат Готфрида Бульонского, открыто заявил о нежелании передавать кому бы то ни было титул правителя Эдессы, отношения здорово испортились. Возможно, это последние суда, которые они берутся охранять. Потому и идти надо сразу к легату. Только папа сможет отправить не один-два, а десяток кораблей, способных отогнать мусульманских охотников за добычей и добраться до цели. Дерева же на машины, инструментов и железа понадобиться много. Еще и инженеров неплохо уговорить. Почти наверняка, в армиях паломников не много тех, кто умеет строить осадную технику.

Сомохов долго переводил и пересказывал валлийцу письмо для легата. До тех пор долбил, пока Ходри не заучил весь текст наизусть.

Малышев в придачу к части добычи, собранной на пути к берегу, попробовал всучить морякам и канадку. Для переправки в Италию. Но девчушка неожиданно уперлась. Окрысилась, как зверек какой, и шипит, что никуда она не двинется, будет со всеми, пока не доберется до машины, которая ее домой и отправит… Или пока за брата не отомстит… Или… В общем, из отряда ни ногой!

Путешествие через край, разрушенный войной, да смерть единственного близкого человека, видимо, плохо сказались на психике канадки. В последние недели она выглядела немного не в себе, никогда не расставалась с кинжалом, подаренным Сомоховым, часто молилась. По вечерам только солдат отряда задергала. Все с ног валятся, а она просит ее бою на мечах поучить или стрельбе из арбалета. Что сделаешь – учили.

А так, тихая была… Вот, вроде, и тихая, а так на дыбы встала, чуть ли не огнем пыхает.

Костя и Улугбек Карлович пробовали уговорить взбесившуюся девушку, потом просто силой заволокли ее на судно и связали. Только до отхода корабля канадка успела перерезать путы, взобралась на борт и, приставив кинжал к собственному горлу, проорать ультиматум. Либо ее оставляют, либо она себя сама жизни лишит.

Тоболь, проследивший всю эту истерику со стороны, предложил девку не трогать. Пускай, мол, пустит себе кровь, раз на голову больная! Сомохов не поддержал идею, а вот Костя бы и согласился, только Наталья Алексеевна не дала. Запричитала, побелела, к девушке кинулась, на сына так посмотрела, что почувствовал он себя снова провинившимся школьником.

В общем, не получилось отправить канадку в тыл. Осталась она. И каждый вечер еще злее стала с саблей да арбалетом прыгать.

4.

– Вот скажи мне, Улугбек Карлович. Вы мне уверенно говорили, что разобьют нас под Дорилеей. Потом сказали, что крестоносцы к Антиохии дойдут позже и тоже там какие-то непонятки будут? То, что вы историю не очень хорошо помните, я не верю… Значит? – Костя решился на вопрос, который долго уже терзал его душу.

– А я ждал этих слов, Константин Павлович.

Ученый, покачивавшийся в седле, щурился на яркое солнышко.

Вчера они въехали в пределы земель, контролируемых христианами. До стен Антиохии оставалось пара дневных переходов.

– Ждал я этих слов, Костя… – Сомохов почесал переносицу под солнцезащитными очками. – Вы ведь, наверняка, читали книги по истории похода?

– Ну да. Как я мог пропустить? Первым делом.

Ученый склонил голову.

– И что там нынче сказано?

– Там сказано, что Антиохия будет взята еще до осени… В кровавом штурме. Потом будет осада уже мусульманами и деблокада силами византийцев. Потому и спешим, чтобы не придти на пепелище.

– Вот, – ученый поднял указательный палец. – Только у меня… в моем време… варианте исторических событий, все было иначе!

Костя шумно выдохнул, ударил ладонью по луке седла и невольно снизил голос.

– Знаете, Улугбек Карлович, что меня волнует? Вы историю, наверняка, неплохо полистали, пока в двадцать первом веке гостили? Так вот… Там дальше, в следующих веках, много изменений прошло? Ну, по сравнению с тем, что вы учили у себя? А то мне все никак рассказ Брэдбери про убитую бабочку покоя не дает.

– Простите?

Костя отмахнулся.

– Давайте без долгих объяснений – они нас только от сути отвлекать будут. Я вас очень прошу, Улугбек Карлович, постарайтесь на вопрос ответить.

Сомохов убрал походный блокнот, в котором вел записи, и полез в походный мешок, притороченный сзади.

– А мне, право, и вспоминать не надо. Я такие вещи сам себе помечал. Целую тетрадку извел.

Костя взглянул на пухлую общую тетрадь и еще раз шумно выдохнул.

– Так много?

– Да уж… – Сомохов подбросил свои записи на ладони. И улыбнулся. – Только, если вы за будущее переживаете, то не надо так беспокоится.

– Э..?

– Вы желаете узнать, что такое я заметил?

– Ну, как-то так.

Улугбек протянул тетрадь Малышеву.

– Сами убедитесь. Две трети этих изменений пришлись на ближайшие тридцать лет. Из оставшихся почти половина – на следующий век. Еще несколько легких сдвигов, которые можно назвать значимыми для своей эпохи, пришлись на XV-XVI века… И все.

– Как – все?

Ученый стал серьезным.

– Я много думал об этом. Наиболее вероятно, что наше влияние на ход истории, напоминает эффект от камня, брошенного в воду. Круги от него идут далеко. Расходясь все шире, но… и становясь все меньше и меньше. Вода сама гасит эти колебания.

Сомохов повел рукой в сторону степи.

– А представьте, что вы бросаете камень не в пруд, где волнения, им поднятые, достигнут берегов, а, скажем, в море… Или даже океан. Миллионы людей даже не заметят вашего появления.

Костя решил оспорить:

– Но, ведь, мы уже спасли тысячи крестоносцев! И, вероятней всего, будем и дальше влиять?

– Почти наверняка, – Сомохов оглянулся на едущих недалеко "божьих воинов". – Только вряд ли многие из них вернуться из этого похода. Они должны были умереть под Дорилеей – погибнут под Антиохией… Истории все равно.

– А если нет?

– Тогда остается надеяться, что кто-то из тех, кому вы своим появлением сохранили жизнь, сделает нечто, что останется в веках.

– А если сделает?

Сомохов пожал плечами:

– Увидим…

5.

Ранним майским утром под стенами полуразрушенного монастыря на одной из скал, окружавших Антиохию, собрался совет. Вожди похода думали, как быть дальше.

Ситуация не радовала.

Город, выдержавший полгода осады, и не думал открывать ворота и подносить ключи. Осунувшиеся от голода христиане, демонстративно готовившиеся к штурму, со сжатыми зубами посматривали на высоченные стены. Идти на приступ очень не хотелось. Места, где к крепости можно подвести осадные башни, были наперечет, тяжелые длинные лестницы и штурмовые шесты вызывали радостное улюлюканье со стороны тюркских лучников, усыпавших стены. Попытки провести подкоп или взломать ворота провалились одна за другой. Штурмовать придется, но… неудача могла обернуться катастрофой.

Потому как каждый в лагере и в крепости знал, что сюда идут все воины Востока.

Двадцать восемь эмиров сельджуков привели свои отряды под руку мосульского эмира Кербоги. Войско, равного которому тюрки еще не собирали, уже двигалось к цитадели. По слухам на помощь спешило от трехсот до пятисот тысяч мусульман. Даже если отбросить восточную привычку преувеличивать все, новость была отвратительной. Для полутора сотен измотанных "божьих воинов" даже в два раза меньшая армия была угрозой. Зажатые между стенами цитадели, из которой в любую минуты могли ударить в спину, христиане оказались бы между молотом и наковальней.

Потому все готовились к штурму, хотя многие и не верили в успех.

Но были и приятные новости. Господь, взирающий на верных чад своих, не оставил без помощи тех, кто истово служил ему. Лишь только весеннее ненастье в море сошло, в пределах побережья появилась эскадра. Загруженные деревом, зерном, машинами и осадными орудиями крутобокие нефы, под прикрытием боевых кораблей Византии разогнали редкие мусульманские посудины и вошли в гавань Лаодикеи. Получив гостинцы с родины осажденные вздохнули свободней. Активнее застучали топоры в лагере, потянулись с берега упряжки с разобранными механизмами и брусьями осадных машин. Кнехты, съевшие вместо пустой похлебки хлеба и каши, взялись за правку доспехов и оружия.

Вторую новость принес на взмыленной лошади вестник из Армении. Кербога, решивший проверить боеспособность собранного воинства, вместо марша на Антиохию, начал рейд с осады Эдессы.

…Еще зимой туда добрался Балдуин со своим отрядом. Младший брат Готфрида, герцога Нижней Лотарингии и главы немецко-фландрской армии, он меньше, чем брат заботился вопросами веры, зато хорошо понимал, что в походе к далекому Иерусалиму можно остаться и без армии и без славы. Богатые земли за Ефратом, заселенные христианами армянами, числились за сельджуками. При правильной подходе там можно было сохранить людей и получить добычу, способную при возвращении в Европу обеспечить освободителей землями и титулами.

Овеянные славой германцы, сдерживаемые рукой Балдуина, были подобны своре волкодавов в стаде овец. И эти доводы стали куда красноречивее слов. Престарелый князь Торос, управляющий Эдессой и окрестностями, после встречи с непобедимой армией "божьего воинства" провозгласил Балдуина своим наследником и заявил, что армяне отныне не являются вассалами сельджукидов и больше не входят в их империю.

О том, что эти земли необходимо отдать представителям кесаря, никто не упомянул. На настойчивые напоминания младший брат графа Бульонского ответил, что земли не его, не отвоеванные им и управлять ему тут нечем. Это, мол, сами армяне иго сбросили. С ними и договариваться надо. Торос же, чувствуя за спиной мощь латинян, легатов и вовсе отослал, сославшись на плохое здоровье и отсутствие у тех документов, подтверждающих полномочия послов.

Пока легаты басилевса добирались обратно, "свободная Эдесса" сменила владельца. Торос умер, корону на себя воздел Балдуин, провозгласивший полученные земли графством Эдесским, Божьей милостью первым государством освобожденным от мусульман.

После такого демарша, гонцы между басилевсом и вождями похода замельтешили, но… эффекта они не добились. Никто не хотел ссорится с Готфридом и германцами. Вожди резонно указали, что земли к Балдуину пришли по наследству, а не взяты "на меч" и, соответственно, отдавать их под руку Византии никто не собирается. И забрать их у своего же собрата по оружию они никому не позволят.

После такого демарша отношения между союзниками совсем остыли. Снабжение христианского войска ухудшилось, подкреплений маленькому контингенту вспомогательного корпуса не поступало. Стало ясно, что отступать крестоносцам, вероятней всего, уже некуда.

Теперь еще и Кербога под стены Эдессы ушел.

Чем же новость была хорошей? Тем, что Кербога не двинулся сразу под Антиохию. Три недели осады и штурмов Эдесса пережила, а вот прокормить полмиллиона газиев, воинов за веру, оказалось совсем не легко. Армяне и немцы отбили все приступы армии, большая часть которой состояло из конных лучников. Войско сельджуков начало таять и Кербога, опасающийся, что за его спиной христиане возьмут штурмом Антиохию, ушел. Теперь он двигался в сторону побережья и следовало поторопиться.

Но, кто предупрежден, тот вооружен.

Вождям похода очень хотелось, чтобы так оно и оказалось.

– О чем спорим, братья? Ведь понятно, что только штурм оставляет нам путь к победе.

Готфрид отставил кубок с вином.

– Разве?

Граф Тулузский, уже немолодой и изрядно потрепанный перенесенной болезнью, устало потер красные от недосыпа глаза:

– Я думаю, что сейчас пришло время для того, чтобы вспомнить нам те слова, которые говорили мы в Константинополе. Все наши последние беды от того, что, начав угодное Господу дело, мы по пути осквернили себя клятвопреступлением.

Германец понял, куда клонит южанин:

– Я не буду требовать, чтобы мой брат принес присягу кесарю. И никому тут не позволю этого.

Раймунд стукнул ладонью по столу.

– Только флот империи может дать нам лошадей! У нас осталось не больше двух тысяч, из них лишь пара сотен еще может скакать с рыцарем на спине! Остальные – полудохлые клячи. Без зерна скакуны пухнут и дохнут! Кого ты поведешь на орды степняков?! Пехоту, которую они будут расстреливать с сотни шагов, как ты бьешь оленя у себя дома?!

Готфрид, за спиной которого набычился брат Евстафий, упрямо мотал головой:

– Господу было угодно одарить Балдуина. Не нам забирать то, что даровано свыше!

– Знаем мы, как он отхватил эти земли.

Роберт Норманнский, состривший невовремя, ухмылялся, поигрывая чашей. Оброненная фраза вывело из себя лотарингца.

– Да! Господь даровал ему… НАМ эти земли! Это первый лоскут христианского государства, которое предстоит воздвигнуть на землях неверных! Первый кусок! Отдать его, значит, оскорбить Господа нашего в его желаниях и отвергнуть помощь его! Не тебе, человеку, обязанному мне и моим братьям за спасение под Дорилеей, указывать теперь! И если ты, норманнская су…

Стальные пальцы брата, сжавшие плечо, остановили готовое слететь с уст оскорбление.

Но и того, что было сказано, оказалось с избытком для вспыльчивого берсерка.

Роберт Норманнский вскочил, сминая в пальцах серебряный кубок. Ладонь его сжала рукоять меча.

– Коли считаешь, что я тебе задолжал, так я могу и вернуть долги!

Адемар, легат Папы, стукнул ладонью по столу, но его мало кто слышал.

Роберт, сдерживаемый Боэмундом и братом Робертом Фландрским, шипел угрозы. Белый от ярости Готфрид, замерев в кресле, шумно дышал, успокаиваясь. За его спиной собрались германцы.

– Хватит, я сказал!

Голос простывшего епископа перекрыл на мгновение ор военачальников.

Адемар, чья окованная сталью дубина (чтобы бить врага, не проливая кровь) стояла у ног, побелел от напряжения. Каждое слово давались ему с трудом, каждый крик отнимал слишком много сил.

– Хватит!

– Да я его…

– Я сказал "хватит"!!! Отлучу!

Гомон оборвался.

Собравшиеся разом уставились на седевшего во главе стола немолодого епископа. Ждали речи… Но Адемар был слишком измучен. Усилия, приложенные для того, чтобы утихомирить буянов, оказались некстати. Епископ зашелся в кашле, скрючился, схватился за грудь. Подбежавший медик протянул легату чашу с настоем, которую он торопливо опустошил.

Роберт Норманнский, чья борода все еще угрожающе топорщилась, повернулся к тулузцу. Тот приподнялся в кресле, наклоняя голову, будто готовясь к конной стычке.

– Хватит, я сказал!

Спорщики отпрянули.

Епископ отдышался.

– Сделаем так… – он откинулся на спинку. – Уйти нам некуда. Помощи ждать не от кого. Ждать нельзя… Будем брать город на копье… И возьмем с Божьей помощью!

Вожди похода опустили головы.

Епископ снова зашелся в кашле, отдышался.

– Через два дня, утром, жду ваши предложения, как мы это сделаем.

6.

Поначалу русичи, явившиеся в лагерь "божьего воинства", разбили шатер там же, где и сопровождавшие их крестоносцы, в сотне метров от штандарта Адемара. Но оказалось, что все не так просто. Горовой пропал, а без него в отряде не было опоясанных рыцарей. Простолюдинам же не пристало селиться рядом со знатью. Первый же подошедший к костру тощий рыцарь, не вступая в разговоры, выудил из котелка все мясо, уселся и начал хлебать похлебку. За замечание, что еда не его, благородный схватился за меч, да людей своих кликнул неразумных кнехтов жизни поучить. Тоболь, не сильно испугавшись, уже щелкал затвором автомата, примеряясь проредить голодные рты, когда Сомохов предложил собирать вещи.

Еды они с побережья захватили, но даже последний альтруист понимал, что накормить толпы полуголодных им не удастся.

Переселение провели быстро и без потерь.

Костя был этому даже рад. Благородные франки не сильно досаждали себе основами гигиены, потому выгребную яму, вернее целый ров, выкопали у самого лагеря. За время осады грязь и некачественная пища сделали больше, чем десять тысяч воинов Баги-зияна. Даже видные сеньоры мучались животом неделями, а уж рядовые паломники на выгребных кучах, бывало, и дух испускали.

Так что через полгода вонь у края лагеря стояла такая, что слезы вышибало.

Русичи двинулись дальше, в скалы, где гуляли ветра и не так ощущалась близость несметной армии христианского Запада.

Оказалось, что они не одни такие умные. Ряды воинства изрядно расползлись за время осады. Спать вдали от освещенных и кишащих людьми укрепленных лагерей было опасно, но в числе дошедших до Антиохии хватало смелых людей. Когда лошади (еще один предмет вожделения спешенных рыцарей) добрались до развалин сожженной виллы, навстречу вышло сразу два отряда норманн.

Среди тех, кто вылез из зарослей кустарника, нашелся один вспомнивший, как Малышев и Сомохов дрались под Никеей. Викинги позубоскалили немного над малочисленностью их отряда и, пожелав не попасться в лапы тюркских разъездов, удалились.

Вилла была, конечно, занята. Как и развалины конюшни, и часовня, и здание монастыря. Но у стены, опоясывающей сад, еще оставалось достаточно места. Там и расположились.

Ночью лошадей попробовали украсть. Чуча, должный сторожить их после полуночи, прикорнул, воры подкрались за два часа до рассвета, увели стреноженных скакунов вглубь сада… И скакать бы трофейным лошадкам под новыми хозяевами, кабы не вышедшая под утро канадка. Верещание было слышно, наверно, и на стенах.

Пока Улугбек Карлович и осоловелый Игорь протирали глаза, Костя успел добежать до лошадей. Но парочка воров от его вида даже не смутилась. Уже не скрываясь, загорелые дочерна кнехты в промасленных куртках резали путы на ногах скакунов. В сторону подбегающего Малышева, одетого в майку и удобные тренировочные штаны, двинулись только тогда, когда Костя, размахивающий прихваченным из костра тлеющим поленом, начал звать на помощь. И их можно было понять. Меча Костя в спешке не захватил, доспехов тоже. Не угроза – так, заминка.

А вот у конокрадов оружие было… Блеснул клинок.

Костя отпрыгнул. Лезвие вспороло воздух там, где только что была его шея. Для взбешенного оруженосца это послужило последней каплей. Слова упрека замерли на языке, вместо них заговорил тупорылый пистолет-пулемет.

Два раскатистых выстрела, и на земле корчатся те, кто вряд ли уже доживет до окончания похода. Разбитые колени тут не лечат, отрежут ноги и скачи на костылях.

Один из раненых взмахнул рукой, Малышев пригнулся, но не достаточно быстро. Брошенный вором меч продырявил рукав и порезал мышцы. Боль пронзила предплечье левой руки. Еще выстрел! И еще один. Для верности… Раненый затих.

Второй из неудавшихся конокрадов, верещавший, что та сирена, испуганно умолк. Лицо покраснело, набычился, но не воет, не угрожает, не просит пощады.

Костя сжал зубы и присел. Из-за спины показались добежавшие наконец Клод, Флоран и Чуча.

Очень болела рука.

7.

Через пять минут к ним на шум прибежали норманны. Чуть позже появился незнакомый рыцарь из лагеря франков, оставшихся внизу. За ним топало человек двадцать грязных и злых кнехтов.

Начались разборки.

Оказалось, что Малышев не просто крестившегося цыгана или какого другого любителя халявных лошадей приметил, а отправил на тот свет целого опоясанного рыцаря из числа героев стычек под Никеей и сражений в горах. Самого рыцаря Фриенара из Постассона! Воина, снискавшего себе славу на глазах самого Гуго Великого, как нынче именовали Гуго де Вермандуа.

Костя, у которого от потери крови кружилась голова, на такой наезд даже не нашелся, что ответить. Франк же, не получивший должного отпора, разухарился.

По его словам выходило, что лошадей, из-за которых спор начался, люди Фриенара отбили еще неделю назад. В одной из схваток с конными разъездами сельджуков они подкараулили зазевавшихся степняков и побили их из засады. А лошадей взяли, как военный трофей.

Вчера, встав к заутрене, Фриенар не смог отыскать лошадей. Оставили их привязанными на выпасе, а по утру не нашли. Зато вечером нынче покойный рыцарь Фриенар легко опознал свои трофеи в руках приблудных слуг. Не желая устраивать свару в Христовом воинстве, он задумал в сумерках просто забрать то, что считал своим… И погиб.

Кровь героя пролили жалкие воры, люди без роду и племени, коих и в лагерь пускать не следовало. Видно, что чувствовали тати за собой вину немалую, раз не пожелали остановиться среди тех, кто в поход идет с рвением христианским, а не жаждой наживы влеком! Последние слова уже не так русичам предназначались, как подъехавшему военачальнику из норманн.

Вечером ни Улугбек, ни Костя не успели выяснить у норманн, чьи они. Тем радостнее было видеть рядом красный плащ самого Боэмунда, князя Тарентского. Один из самых авторитетных вождей похода всегда хорошо относился к Горовому, а, значит, должен быть благожелателен и к его оруженосцу.

Высоченный глава лангобардов успел к самому финалу обличительной речи франка. Но суть уловил и встревать в спор, развернувшийся вокруг лошадей, не спешил. Стоял, поглаживая щетину подбородка, переводил взгляд с одного говорящего на другого. Сомохов, попробовавший объяснить ситуацию, умолк, пасуя перед ором франков, и лишь с надеждой посматривал на князя.

При взгляде на Костю лицо норманна нахмурилось. Он поднял руку, требуя тишины. Гомон стих.

– Я тебя где-то уже видел, воин?

– Да, светлейший князь. Я – оруженосец легата епископа Адемара рыцаря Тимо из Полоцка.

Боэмунд удовлетворенно покачал головой.

– Верно… Вспомнил, – он подошел поближе. – У тебя достойный господин. Помню этого Тимо… Он славно сражался под Никеей, а под Гераклеей даже ранил самого Кылыч-Арслана. Славная была битва!

Стоявшие кругом викинги, вспомнив захваченные в том сражении богатства, оживленно загудели.

– В том бою вы превзошли моего господина своей храбростью, мой принц. Тюрки бежали от вас, как зайцы бегут перед волком.

Красивое лицо сицилийца перекосила гримаса.

– Ты льстишь мне, шевалье? Разве я поход на смазливую бабу?

Костя смутился, а Боэмунд внезапно расхохотался:

– Но лучше уж пускай мне льстят, чем поносят!

Малышев поклонился.

– Я был бы рад, если бы вы рассудили нас, достойнейший из вождей.

Принц думал недолго. Все происходило около его лагеря, норманны замешаны не были, так что обвинить в пристрастности их предводителя не получиться. И хотя, судя по выражению лица, ему не хотелось занимать себя мелочными разборками, уйти от обязанности, видно, не получиться.

Боэмунд повернулся к франкскому рыцарю:

– Как я понял, претензии, если они есть, должен выдвигать некий Фриенар… Он мертв, значит и обвинений быть не должно.

Франк упрямо задрал подбородок.

– Убитый рыцарь – мой двоюродный брат через мать. Ближе меня родственников у него здесь нет. И я, Алард из Спиниэ, требую от этих убийц полного ответа от лица моего убитого родственника!

– Твой родственник напал в ночи, не представившись. Он не дал противнику одеть брони или взять оружие. Его смерть – защита от вора, а не убийство рыцаря.

– Эти лошади его, значит, не славный Фриенар, а эти пришлые – воры!

Князь уселся в принесенное из лагеря кресло. Суд мог затянуться.

– Хм… Теперь ты обвиняешь их в воровстве?

– Да!

– Это серьезное обвинение. Ты готов доказать свои слова?

– Конечно!

Шум усилился. Собравшимся норманнам не нравился тон высказываний франка.

– Чем ты берешься доказать воровство? Кто видел этих лошадей раньше у твоего брата? – князь подозвал норманна, прошептал тому на ухо несколько слов. Викинг побежал к лошадям, ставших яблоком раздора, и увел их вглубь сада. – Может, ты скажешь, где у какой из них белые пятна или другие отличия? Чтобы мы убедились, что они знакомы тебе?

– Не дело воина забивать голову пятнами на теле скакуна!

Костя перехватил взгляд принца и уверенно произнес:

– У чалого левое ухо наполовину срублено, да на носу два белых пятна, как звездочки… У другого, гнедого, на крупе два шрама от сабельных ударов.

Принц повернулся к Аларду, ожидая его реакции. Франк еще выше задрал подбородок.

– Я не присматривался к лошадям своего брата.

Боэмунд развел руками:

– Если нет доводов…

Франк вспыхнул и схватился за рукоятку меча:

– Вот мой довод! Это лучший довод для двух свободных мужчин!

Гул вокруг стал одобрительным. Божий суд, когда два спорщика сходились в поединке, вверив свои судьбы милости Божьей, считался лучшим средством для разрешения затянувшихся споров.

Князь не спешил:

– Во время похода между принявшими крест всякие поединки запрещены.

Алард вскинул руки к небу:

– Кровь моего брата взывает к мести! Не будет мне места и покоя, пока его убийцы ходят по земле!

Выглядело это пафосно и натужно, но фальши большинство из собравшихся не заметило.

Костя с интересом присмотрелся к такому ярому защитнику чести убитого конокрада. Что ему нужно? Неужели ради лошадей этот хлыщ готов подвергнуться Божьему испытанию? В то, что такие схватки заканчиваются смертью одного из спорщиков и все, что происходит, случается лишь по Высшему пожеланию, тут верили. Те, кто сомневался в Боге, в поход не пошли. Так почему же Алард так жаждет сватки, из которой может… должен не выйти живым?

Разве что…

Боэмунд прервал нить размышления:

– Будет вам суд… Божий, если угодно… Но завтра!

8.

Переброшенный через провал расщелины корявый ствол служил мостом не первый год. Жители ближайшей деревни подрубили сучья, высекли в толстой коре удобную дорожку, закрепили камнями концы. Путь стал безопасен, если путник не пьян, шаг его тверд, а глаз внимателен.

Костя взмахнул древком копья. Отполированное дерево удобно лежало в руке. Сбалансированное, ровное, крепкое копье отлично подходило для доброй сшибки конных лав. Только вот лошади у него сейчас не было.

Напротив, через зев провала, переминался его противник. Серая холстина исподней рубашки так не соответствовала дорогому бархату снятого военного плаща! Глаза Аларда подозрительно блестели. Даже отсюда можно было оценить расширенные зрачки и некую нервную суетность поединщика.

Малышев поприседал, разгоняя застывшую по утру кровь, подпрыгнул.

Боэмунд, провозглашая условия Божьего суда, сумел соблюсти все требования. Они бились между собой, на ограниченной территории, до смерти, но… без пролития крови. Наконечники копий, этого оружия свободного мужчины еще со времен Шарлеманя, была замотаны толстым слоем кожаных ремней и тряпья. Вроде как и оружие, а на деле палка палкой. Вот только удар этакой "дубины" отправлял противника в полет на сотню метров и все вниз. В таком поединке было мало славы – все-таки оружие выбрано не из благородных. Такой победой не побахвалишься. Но ведь и не ярмарка кругом.

Костя ступил на узкую тропу над пропастью. Противник тоже поспешил взобраться.

Ответчиком мог выступить любой из них: Сомохов, Тоболь, Малышев. Но подразумевалось, что эта роль достанется тому, кто достиг большего на военном поприще. Значит, оруженосец рыцаря Тимо Костя биться должен! Так выбор пал на него.

Малышев перехватил копье в обе руки на манер балансира.

Алард шел навстречу, держа острие копья опущенным. Очевидно, в последний момент он попробует выбросить руку с копьем, метя в грудь. Так, как он это проделывал в конном бою. Это называлось "скрытый" удар.

Костя предпочел "крестьянскую" хватку двумя руками.

Они медленно сближались.

За спинами каждого собралась поддерживающая своего бойца партия. Со стороны Малышева стояли русичи и примкнувшие к ним норманны. За Алардом толпились франки. Если до начала поединка шум здесь стоял приличный, то теперь все хранили молчание.

Костя замер, будто нащупывая ногой удобный бугорок на специально щербленной поверхности дерева. Алард под ноги не смотрел. Он шагал уверенно, будто ведомый за руку высшими силами.

Когда расстояние между ними сократилось до четырех метров, франк сделал первый выпад. Копье скользнуло вперед и вверх, целя в незащищенную голову. Бил он сильно и почти наверняка.

Малышев удар ждал и почти угадал место, куда будут бить.

Тупой конец древка отбил чужое оружие.

Аладра неудача не остановила. Он подшагнул, сделал ложный выпад и обрушил колющий дар сверху, целя в живот.

За мгновение до того, как копье должно было врезаться в него, Костя прыгнул вперед. Он пропустил удар над собой, блокируя, и от души врезал по коленям соперника. Не самый рыцарский, но очень действенный прием!

Правая нога франка ушла в сторону с противным хрустом, левая подогнулась и заскользила. Он попробовал удержать равновесие… и полетел вниз, для начала неудачно врезавшись задницей в обрубок сука. Уже срываясь, Алард ухватился за трещину на стволе, но старая кора отломилась, оставив в руках лишь жалкий обломок.

Глухой звук удара и грохот вызванного камнепада со склонов дошел до верха расщелины лишь через пару секунд.

Толпа зрителей взорвалась криками.

Боэмунд невозмутимо заявил:

– Бог сделал выбор.

Стоявшие рядом монахи лишь констатировали очевидное.

9.

Все прошло не так гладко. Как бы не трактовали схватку между Алардом и Костей, это был поединок, а поединки, как и Божьи суды на время похода были запрещены.

Утром их повели на допрос в канцелярию легата.

Адемар приболел, но и кроме него в лагеря хватало авторитетных служителей церкви. И им не нравилось, что распустившиеся без войны рыцари вместо поиска мусульман затевают между собой свары. Такое необходимо было пресекать.

Начали с Кости.

Боэмунд, пришедший поддержать того, кого сам же и приговорил к Божьему суду, подъехал почти одновременно с Малышевым. На время допроса князю даже разрешили находиться в шатре комиссии. Вернее, никто не решился потребовать от вождя сицилийцев покинуть место дознания. Так что кроме дознавателей под сенью шатра томился еще и предводитель сицилийцев с двумя телохранителями.

– Имя? – аскетичный монах разложил на походном столике скобленные листы пергамента и готовился записывать.

– Костя… Константин.

– Так Костья или Константин?

Малышев пожал плечами:

– А как обычно во Франции говорят: Анри или Генрих?

Монах нахмурился и вернулся к пергаменту:

– Пускай будет Костья… Имя отца? Откуда родом? Кто сеньор?

– Павел. Из Полацка. Я – оруженосец рыцаря Тимо из Полацка.

Сидевший за другим столом толстощекий дознаватель при имени Горового весь напрягся, вскинулся, как гончая при звуке добычи.

– Как ты сказал? Костья, оруженосец Тимо? – уточнил он.

– Верно.

Толстощекий подбежал к столу и зашептал что-то на ухо аскетичного монаха. Лицо старшего дознавателя нахмурилось. Что-то явно пошло не по той колее. Малышев занервничал:

– Что случилось?

Толстощекий, повинуясь шепоту главного, выбежал из шатра.

– Что-то не так?

– Все так… Все так, шевалье.

За пологом шатра послышалось бряцанье стали и внутрь ввалились сразу пятеро вооруженных кнехтов во главе с толстощеким. Воины окружили Костю плотным кольцом, в руках каждого блестела обнаженная сталь.

– Э-э-э? Какого?!

Боэмунд, скучавший до этого момента, подобрался. Телохранители попробовали заслонить господина, но мощный лангобард отодвинул охрану и подошел к суетящимся следователям.

– Из-за чего вся кутерьма? С каких пор пришедшего с повинной встречают, как беглого вора?!

Толстощекий помахал в воздухе скрученным обрывком коры, секунду назад извлеченным из свертка с письмами.

– Этот человек, Костья из Полацка, оруженосец рыцаря Тимо, не просто устроил запрещенный поединок, неугодный Господу! Он вошел в сношения с врагами за стенами крепости и задумывал вероломное предательство! Но, хвала Господу, его переписка попала в руки верных Церкви и гнездо измены будет разрушено!

Малышев, опешивший от такого обвинения, попробовал возразить:

– Вы что-то…

Ему заткнули кляпом рот.

– Подробности нам еще предстоит узнать, – вещал толстощекий, – но вот послание, которое люди вашего племянника Танкреда подобрали у одной из стен цитадели… Тут письмена незнакомые никому из сведущих в языках братьев, сиречь явная криптозапись… Письмо, которое не разгадал никто из тех, кого специально обучали читать любой язык обитаемого мира?! Для чего такая скрытность?! Для измены, сие не подлежит сомнению!! А внизу приписка на латыни, чтобы письмо попало в руки, кого следует… Видите, ясно читаемо: "Kostja Malini".

Он торжествующе ткнул пальцем в связанного русича.

– Он!

Боэмунд взял в руки листок и задумчиво посмотрел на связанного по рукам Малышева.

Толстощекий подошел к князю.

– Мы долго искали этого Костью… А он сам явился в руки… Вашей заботой, мой принц. Сразу видно, Господь заботится о верных своих!

Сицилиец нахмурился.

– Думаю, что первым стоит спросить того, кого обвиняют.

– Это дело церкви! – обрезал толстощекий, но князь, казалось, даже не обратил внимание на эту реплику.

– Достань кляп из его рта.

Один из телохранителей подошел к Малышеву. Кнехты церковников зашумели и попробовали заслонить пленника, но лангобард, мало уступающий габаритами господину, одной рукой отодвинул всех, кто стоял на пути.

– Это дело церкви! – настаивал толстощекий.

Аскетичный монах-дознаватель кивнул, подтверждая слова.

Боэмунд склонил голову набок. Монахи, конечно, были в своем праве и в своей вотчине, но никому в лагере не хотелось конфликта с одним из лидеров всего похода, особенно с таким вспыльчивым и любимым рядовыми паломниками.

– Я не спорю с вами, благородные пастыри. Когда дело касается интересов церкви, я всегда уступлю дорогу их сынам, а при случае и поддержу мечом, но… – сицилиец подошел к столу, нависая над тщедушным дознавателем. – Это послание нашли люди моего племянника, да и привел его сюда не ваш патруль, а я… Так что меня очень интересует, что этот шевалье скажет в свое оправдание.

– И как он общается со своими людьми за стенами, – добавил он чуть тише. Так, чтобы услышал только старший следователь.

Подумав мгновение, аскетичный глава дознавателей кивнул. Кнехты церковников отошли. Телохранитель выдернул кляп. Костя, полузадушенный и изрядно помятый, шумно втянул воздух.

– Ну?

Взоры всех обратились к Малышеву.

Князь протянул ему перехваченное послание.

– Что это?

Костя вперился глазами в лист. По неровной поверхности коры тянулись кривые печатные буквы русского алфавита. Чтобы сложить их в слова понадобилось не больше минуты.

– Так это же от Захара, – выдохнул Малышев.

– Это ваш сообщник? Хозяин? Господин? – не утерпел монах.

Боэмунд прищурился.

– Нет, что вы! Это наш товарищ… В походе враг сумел пленить моего… господина, рыцаря Тимо. И, по нашим сведениям, его держат в Антиохии, – Костя говорил так быстро, как только мог. – Судя по письму, Захар, это второй оруженосец рыцаря Тимо, сумел проникнуть в город, чтобы попробовать отыскать нашего дру… господина. Он пишет, что Тимо был в городе, в плену, даже виделся с ним, но теперь, вроде бы, уехал… А еще Захар сумел устроиться в ополчение.

Монахи переглянулись.

– Еще пишет, что ему поручили охранять важную башню, так что он сможет сбежать в любое мгновение. Просит, чтобы мы его встретили. Опасается, что разъезды христиан, натолкнувшись на него, не станут с ним разговаривать, а сразу порешат.

– На каком языке написано послание? – с прищуром спросил толстощекий.

– Это язык нашей родины… Полацка, что в землях Гардарики.

– Что еще есть в послании?

– Больше ничего.

Аскетичный монах деланно вздохнул:

– Раз ты упорствуешь в том, что сие не является орудием измены, нам остается только подвергнуть твои слова сомнению и тебя, соответственно, испытанию. Посмотрим, так ли верны будут твои чтения и в руках брата Гиергольба.

Из-за спин монахов выступил невысокий пожилой мужчина в сутане. Орлиный нос, горящий взгляд фанатика и брякающая сума за спиной его не сулили Косте ничего хорошего.

– Я прочитал то, что написано в письме.

– Проверим, – пообещал толстощекий.

К Малышеву потянулись кнехты.

– Погодите! – голос Боэмунда звучал глухо, но уверенно.

Воины церковников замерли. Монахи недовольно вскинулись:

– Неужели ты не видишь, славный князь, что этот изменник просто тянет время и лжет?! – толстощекий махнул рукой Гиергольбу. – Начинай!

– Я сказал "Стойте"! – князь лангобардов подошел к связанному русичу, присел, всматриваясь в лицо.

– Как зовут твоего товарища, воин?

– Захар… Пригодько Захар. Он – оруженосец рыцаря Тимо.

Боэмунд встал и повернулся к монахам.

– Я помню, что у этого рыцаря было двое оруженосцев. Как-то мы с ним говорили и это отложилось в памяти… – князь взял со стола письмо. – Да и язык этот мне немного знаком. Прочесть сам, может быть, и не смогу, но ручаюсь, что в моем лагере найдутся те, кто еще недавно вернулся из земель Полацка. Они смогут разобрать то, что здесь написано.

– Мы добьемся правды быстрее! – подал скрипучий голос палач Гиергольб.

– Но при этом можете изувечить верного сына церкви, нарушить покой в лагере. Ведь, не каждому понравиться, если героев похода начнут калечить по надуманному поводу… Да и мне это не понравиться!

Толстощекий осклабился, вроде как, и не таким приходилось утираться. Но под тяжелым взглядом князя монах сник и даже попробовал отступить за спины кнехтов.

– Так что я предлагаю другой вариант… Вы отдадите мне этого шевалье с тем, чтобы я смог проверить сходятся ли его слова с тем, что написано на перехваченной записке. А там будет видно. Или верну его с клеймом предателя, или… – Боэмунд перевел взгляд на аскетичного главу следователей.

Тот думал недолго. Как бы не чесались руки у следователей, портить отношения с одним из лидеров похода им было не с руки. Да и собственное руководство могло спросить за излишнюю жестокость. Все-таки шанс на то, что перехваченная переписка не свидетельство измены, оставался.

Старший дознаватель кивнул. Кнехты передали Малышева сицилийцам.

Толстощекий пробовал возражать, но его не слушали.

…Когда норманны и пленник покинули лагерь, молоденький послушник, простоявший весь разговор в темном углу шатра, выбежал в сторону полуразрушенного монастыря, где находилась ставка приданного в помощь крестоносцам византийского корпуса.

Отыскав голубой с золотым шитьем шатер, он вбежал внутрь и тут же склонился в поклоне.

Холеный темноволосый мужчина в богатых доспехах рассматривал сваленные на столе карты побережья. На монаха он, казалось, не обратил внимания. Зато сидевшие у входа наемники, прозевавшие гостя, схватились за мечи.

– Я к вам с… со срочной вестью.

Темноволосый поднял взор.

– А… Это ты, – он сделал знак и охрана покинула шатер. – Что привело? Есть новости?

Монашек склонился ниже, предчувствуя гнев.

– Тех, кого вы ждали, схватили люди папского легата Адемара.

Темноволосый скривил мясистые губы сластолюбца и удивленно переспросил:

– Адемара? Ему то что понадобилось?

– Обвиняют в сговоре с защитниками крепости и измене.

Грек хмыкнул.

– Это даже лучше… Взяли всех? Их вещи еще при них или остались в лагере? Где их держат?

Монашек покачал головой:

– Князь Тарентский взял пришельцев под свою опеку и увез обратно к себе. Это – норманнский лагерь, там у легата власти немного. Лангобарды признают только своих вождей.

Византиец усмехнулся:

– Не беда… Так даже лучше… Ничто не открывает двери столь легко и быстро, как золото, колос. Вот самый универсальный ключ. А в лагере сицилийцев, если правильно подойти, желающих стать ключниками найдется даже больше, чем нужно. Ты знаешь, где пришлые расположились?

– Могу узнать.

– Постарайся… И не будь я Михаил Анемад, если мы не выполним задание еще до воскресенья.

10.

Утром в лагерь прискакал запыленный гонец. Худшие слухи подтвердились. Граф Эдесский сообщал, что три последние недели его осаждало несметное полчище мусульман. Сельджукские эмиры и беки призвали к оружию всех, кого смогли, и вышли на бой с христианами. Ведет их Кербога, мосульский эмир на службе сельджукского султана Бэрк-Ярука. Все земли империи тюрков прислали войска в этот поход. И хотя в рядах воинов ислама нет единства, зато хватает опытных военачальников. Балдуин оценил силы врага в триста тысяч воинов, но возможно, что под стены Эдессы многие из беков не успели дойти. Так что в гости к Антиохии надо было ожидать как минимум не меньше.

Еще Балдуин писал, что неудачные штурмы проредили ряды мусульман и остудили их пыл, да и с запасами продовольствия сельджуки явно прогадали. Советовал не мешкать с приступом и брать твердыню, пока противник не зажал паломников между побережьем и крепостью.

Вожди похода собрались на совет. Предыдущие встречи, должные решить будущую судьбу Антиохии, показали, что между союзниками мало единства. Боэмунд с норманнами, и граф Тулузский с франками придерживались противоположных взглядов.

Раймунд требовал после сдачи крепости отдать ее в руки представителей кесаря согласно клятве, данной в Константинополе. Сицилиец настаивал на том, что Комнин не выполнил своей клятвы – не дал ни войска, ни необходимой помощи после взятия Никеи. Весь поход католики полагались на свои силы, и не стоит передавать результаты его в руки тех, кто к победе не причастен.

Споры усугубляли разногласия.

Вытребованный корпус византийцев, пришедший к христианам, только добавил масла в огонь. Несколько тысяч наемников византийского императора многим показались насмешкой над требованием помощи.

Норманны ревели, что в то время, когда они теряют товарищей в боях, терпя лишения от голода, греки только пользуются их победами, не желая выполнять ничего из тех обещаний, что щедро раздавали по ту сторону Босфора.

Граф Тулузский мог противопоставить таким обвинениям только слова клятвы. Такой довод становился все менее весомым.

Слухи, что вот-вот на них обрушиться вся мощь мусульманского мира, подлили масла в огонь.

И когда Боэмунд предложил открыть ворота города своим, тайным способом, взамен за признание его будущим властителем окрестных земель, нашлось немало франков, кто не видел в этом противоречия. Да, они принесли вассальную клятву императору ромеев, обещая все бывшие земли империи вернуть в ее лоно. Но главная обязанность сюзерена гласила, что при опасности вассалу господин обязан придти на помощь. На них шли сельджуки, а войск басилевса под стенами Антиохии больше не стало. Значит, кричали сиятельные графы и бароны, они свободны от всех обязательств.

Конечно, осада шла к победному завершению, но в удаче решительного штурма сомневались многие. Слишком истощены люди, слишком велики стены. И возможность решить исход сражения без кровопролитного приступа казалась удобным выходом из сложившегося тупика. Медлить было нельзя, полагаться на помощь извне глупо. Надо было решаться.

Граф Тулузский упорствовал. Была ли это верность слову или врожденное упрямство и нежелание признавать чужой авторитет, но провансалец стоял на своем. Только теперь он был в гордом одиночестве. Лишь слова Балдуина, новоявленного графа Эдесского, зачитанные при общем собрании вождей, заставили его умолкнуть. Умирать граф не желал.

Три часа прений завершились новой клятвой. Христиане присягнули, что если Боэмунду, князю Тарентскому удастся отдать в их руки крепость, Антиохия и земли вокруг будут отданы ему в личное владение.

Принц самого маленького княжества не скрывал торжества.

Оставалось малое – открыть ворота города.

11.

Вечером 2 июня норманны тремя колоннами двинулись в горы. Выглядело это как запланированный поход в поисках продовольствия. Осажденные, также получив сведенья о подходе Кербога, сопроводили разделение сил врага улюлюканьем.

Но вся их радость ушла, когда к городу из лагеря потянулись штурмовые колонны франков. Христиане готовились к бою. Груды фашин, лестницы, большие деревянные щиты, должные укрыть воинов от стрел – все складывалось, проверялось, чистилось.

В ночи воевать неудобно: легко свернуть шею, не видно куда стрелять. Решительного приступа ожидали по первой зорьке. Мусульмане молились, в лагере христиан пели монахи, начался крестовый ход.

Когда ночь окончательно укутала горы своим покрывалом, с противоположной стороны от осадных приготовлений к стенам крепости подползли двое. Здесь узкая расщелина подходила почти к цитадели, давая возможность врагу подобраться вплотную. Чтобы защитить слабое место строители соорудили тут не одну, а целых три башни, так что идущие на приступ на одну из них, попадали под обстрел защитников двух других.

Называлось место "Три сестры".

Один из тех, кто скрытно подобрался по склону к камням цитадели, тихо крякнул. Звук был необычен, сверху послышался шум, над зубцами возник фонарь.

– Кто?

Голос был знаком.

– Захар?

– Костя?

Второй из тех, кто лежал в кустах под стенами крепости, радостно ухмыльнулся и хлопнул соседа по плечу.

Загрузка...