Глава 1 АЛЛЕЙН И МАУНТ МУН

Служебная машина вырулила из города на Большую тропу. Она круто поднималась вверх по отвесной дороге со свежескошенной травой, пока в поле зрения пассажиров не попала крытая железом крыша трактира и ферма, словно с детского рисунка: с крошечными лошадьми, привязанными к столбам, пятнышками овчарок и похожей на игрушечную одноколкой, съезжавшей вниз. Над этой картинкой из детского альбома холмики, ущелья, клочки пиний расступались и превращались в равнину, которая медленно разрасталась, доходя до пятидесяти миль в ширину, в то время как горизонт поднимался перед глазами пассажиров. Хотя вершины были скрыты тяжелой шапкой облаков, горы выглядели весьма внушительно. Промежуток между небесной крышей и зеленым поясом сокращался. Тропа карабкалась в небо. Пошел горный дождь.

— Въезжаем в полосу плохой погоды? — предположил пассажир на переднем сиденье.

— Выезжаем из нее, вы хотите сказать, — бросил водитель.

— Вы так думаете?

— Взгляните на небо, сэр.

Пассажир выглянул из окна, затем вернулся в прежнее положение.

— Угольно-черное и низкое, — произнес он, — но в воздухе пахнет свежестью.

— Смотрите вперед.

Пассажир с сомнением покосился на ослепшее от дождя ветровое стекло, но не увидел ничего, что подтвердило бы предположение водителя, разве что множество темных конусов с вершинами, срезанными облаками. Очертания Тропы словно размывались дождем. Дорога повисла над расселиной, на дне которой бился поток. Шофер переключил скорость, и машина взревела и застонала. По крыше забарабанил дождь.

— Это и есть вершина? — спросил пассажир и ахнул: — Боже, как великолепно!

Вершины гор, словно в марше, расступались в разные стороны. Тропу увенчивала квадратная площадка пронзительно-синего цвета. Когда они добрались до нее, черное облако исчезло, будто отдернулся занавес. Перед ними словно открылся вход в иную страну.

Просторное плато обрамляли вершины, увенчанные вечными снегами. Его перерезали потоки ледяной воды, три озера матово-зеленого цвета покоились на его поверхности. Над плато почти до уровня вечных снегов зеленели пучки гигантской травы, но лесов не было. В отдалении стояли низкорослые сосны и пирамидальные тополя, отмечая своим присутствием одинокие фермы. Воздух был неправдоподобно чист и, казалось, только что излился из голубой купели неба.

Пассажир опустил окно, которое было еще влажным и теперь курилось паром под солнечными лучами. Он оглянулся на облачный занавес, который чуть приподнялся над барьером гор.

— Это новый мир, — произнес он.

Водитель протянул руку к панели приборов, где перекатывался его сигаретный запас. От его кожаного пальто неприятно пахло рыбьим жиром. Пассажир с нетерпением ожидал конца путешествия, чтобы войти в этот новый мир, который из машины он мог лишь наблюдать. Он смотрел на кольцо гор, обрамлявшее плато. Водитель махнул налево:

— Вас встретят на развилке.

Дорога бледным просветом в пейзаже тянулась к центру плато. Пассажир заметил автомобиль, маленький, отмытый до блеска, стоявший на развилке.

— Это и есть машина мистера Лосса, — пояснил водитель.

В памяти пассажира всплыли отдельные фразы из письма, лежавшего в жилетном кармане. «…Ситуация приобрела все аксессуары современного криминального романа. Мы продолжаем жить в обстановке, которая бьет по натянутым нервам. Некоторые надеются, что со временем все уладится, однако прошло уже более года. Я бы не осмелился отнимать у вас время, если бы не предположение о шпионаже… Я не в состоянии далее терпеть эту изощренную форму моральной пытки…» И почти каллиграфическим почерком выведенная роспись:

«Фабиан Лосс».

Машина теперь спускалась и, сопровождаемая вихрем пыли, покатила по равнине. Скоро облака отступили и на некотором отдалении показался главный пик, Аоранджи, или Пронзающий Тучи. Пассажир был так поглощен зрелищем, что почти не следил за дорогой. Лишь когда они вплотную приблизились к развилке, он разглядел стрелы дорожного знака, поставленные под прямым углом, с надписями: «Основная дорога на юг» и «Маунт Мун».

Кругом разносилось пение кузнечиков. Воздух был нежен и свеж. Высокий молодой человек в коричневой куртке и серых брюках вышел навстречу машине.

— Мистер Аллейн? Я Фабиан Лосс.

Он взял сумку с почтой у водителя, который уже принялся выгружать багаж Аллейна, и большой ящик с припасами для Маунт Мун. Служебная машина отправилась на юг в сопровождении верного облака пыли. А Аллейн и Лосс взяли курс на Маунт Мун.


— Ваш приезд — большое облегчение для меня, сэр, — произнес Лосс после непродолжительной паузы. — Я надеюсь, что не ввел вас в заблуждение туманными намеками на шпионаж. Они и должны быть туманными, ведь это предположение, не более. Я лично вообще не верю в гипотезу о шпионаже, но использовал ее как приманку.

— А кто-нибудь верит в нее?

— Племянник моей покойной тетушки Дуглас Грейс — ее страстный приверженец. Он хотел приехать и встретить вас, чтобы рассказать вам свою версию, но я опередил его. Ведь это я обратился к вам, а не Грейс.

Они ехали по неровной и узкой дороге, поросшей травой. Дорога взбегала к подножиям гор и огибала их. На полпути к плато Аллейн еще различал служебную машину, скрытую облаком движущуюся точку, которая быстро удалялась в южном направлении.

— Честно говоря, я и не ожидал, что вы приедете, — промолвил Фабиан Лосс.

— В самом деле?

— Да. Я бы вообще не знал о вас, если бы Флосси сама не сказала мне. Какое совпадение! Вы встретились незадолго до того, как это произошло. Я помню, она вернулась с какого-то парламентского бдения (она ведь была членом парламента) и туманно намекала на вашу особую миссию в этой стране: «Конечно, я не говорю ничего, что тебе не следует знать, но если ты считаешь, что здесь нет участников Пятой колонны…» Она ведь приглашала вас в Маунт Мун?

— Да. Это было весьма любезно с ее стороны, но в тот момент, к сожалению…

— Знаю, знаю. Более срочные дела. Наше воображение рисовало вас не иначе как с накладной бородкой и в окружения наемных убийц.

Аллейн усмехнулся.

— Вынужден вас расстроить в отношении бороды.

— А как насчет убийц? Что ни говори, а любопытство, как выразилась бы покойная тетя, самое мощное оружие в арсенале Пятой колонны. Флосси, знаете ли, была моей теткой, — неожиданно добавил Фабиан. — Ее муж, долготерпеливый Артур, был моим кровным дядей, если это точное выражение. Он пережил ее на шесть месяцев. Любопытно, не так ли? Несмотря на хронический эндокардит, которым он страдал, Флосси при жизни не нанесла ему заметного вреда. Зато после ее смерти он сразу последовал за ней. Надеюсь, я не кажусь чересчур бессердечным?

— Интересно, — промолвил Аллейн, — была ли смерть миссис Рубрик ударом только для ее мужа?

— Вряд ли, — откликнулся Фабиан, бросая пронзительный взгляд на гостя. — Вы хотите сказать, что за веселой безжалостностью я прячу измученное сердце?

Он помолчал некоторое время, затем громко сказал:

— Если бы жена вашего дяди была обнаружена в плотно спрессованном состоянии в тюке с шерстью, сумели бы вы отнестись к этому факту с полнейшим самообладанием? Хотя при вашей профессии, возможно, сумели бы.

Он помедлил, затем добавил так, словно произносил непристойность:

— Мне пришлось опознавать ее.

— Не кажется ли вам, — сказал Аллейн, — что сейчас было бы как нельзя более кстати рассказать все с самого начала?

— Извините великодушно, я так и собирался. Видимо, я подсознательно считаю вас всезнайкой. Даже оракулом. С которым надо советоваться, а не сообщать сведения. Кстати, насколько вы осведомлены?

Аллейн, у которого было собственное мнение по поводу золотой молодежи, задумался, всегда ли данный экземпляр отличается такой эклектичностью речи, мышления и манер. Ему было известно, что Фабиан Лосс состоял на военной службе. Сейчас он размышлял, что привело его в Новую Зеландию и действительно ли он страдал, как сообщал в письме, от последствий травмы.

— Я хотел сказать, — произнес Фабиан, — что не стоит тратить время на бессмысленные повторения.

— Когда я принял решение посетить вас, — ответил Аллейн, — я ознакомился с делом. Я имел продолжительную беседу с младшим инспектором Джексоном, который, как вам известно, ведет дело.

— Закрыть лицо руками и разрыдаться — вот все, на что он годится, — желчно сказал Фабиан. — Ознакомил ли он вас со своими записями?

— Я получил доступ ко всем протоколам.

— Мне искренне жаль вас. Я должен сказать, что по сравнению с ними даже мой отчет может считаться образцом этого жанра.

— В любом случае, — сухо сказал Аллейн, — я бы хотел его услышать. Будем считать, что я не располагаю никакой информацией.

Он подождал, пока Фабиан переключил скорость на 50 миль в час, зажег сигарету и аккуратно потушил спичку, прежде чем бросить ее в придорожные заросли.

— Вечером, в последний четверг января 1942 года, — начал он, следуя за потоком своих воспоминаний, — моя тетя, Флоренс Рубрик, вместе с Артуром Рубриком, моим дядей, Дугласом Грейсом, ее родным племянником, мисс Теренцией Линн, ее секретаршей, мисс Урсулой Харм, ее подопечной, и со мной, сидела на теннисной площадке в Маунт Мун и готовилась к встрече патриотов, которая ожидалась через десять дней. Вдобавок к своему членству в парламенте Флосси была президентом местного комитета по реабилитации, который сама и учредила с целью адаптации военнослужащих к фермерской жизни. На собрании следовало организовать чай, после него — пиво и танцы. Флосси, вознесясь на импровизированную трибуну, которой служил пресс для шерсти, собиралась взывать к слушателям три четверти часа кряду. Она была неутомимым оратором, наша Флосси. Все это она планировала, сидя в шезлонге на теннисной площадке. Возможно, вы получите представление о ее характере, узнав, что она объявила о своем намерении через десять минут пойти в овчарню апробировать голос. Вечер выдался душный и жаркий. Флосси, которая любила повторять, что мыслить лучше в движении, маршем провела нас по розарию, не обойдя вниманием оранжерею и малинник. Изнуренные жарой, усталые после игры в теннис, ми плелись за ней следом безо всякого энтузиазма. Во время этого шествия на ней было длинное прозрачное одеяние, сколотое двумя бриллиантовыми булавками. Когда мы, наконец, сели, Флосси, разгоряченная движением и ораторскими упражнениями, стянула с себя одеяние и бросила его на спинку шезлонга. Минут через двадцать, когда она собралась снова облачиться в него, одной бриллиантовой булавки на месте не оказалось. Дуглас, будь он неладен, обнаружил пропажу, когда помогал Флосси накинуть эту хламиду, и, как угодливый дурак, тут же обратился ко всем присутствующим с предложением начать розыски. С замирающим сердцем мы сформировали поисковую партию: эти — в розарий, те — в парники… Мне достались грядки с овощами. Флосси, подстрекаемая Дугласом, настаивала, чтобы мы разделились и охватили поисками весь участок. Она имела сверхъестественное нахальство заявить, что идет репетировать речь и просит себя не беспокоить. Она проследовала по длинной садовой дорожке, обсаженной лавандой, и это был, кажется, последний раз, когда ее видели живой.

Фабиан выдержал паузу, бросил взгляд на Аллейна и сделал глубокую затяжку.

— Я позабыл о классическом исключении, — произнес он. — Ее видели в последний раз все, кроме убийцы. Ее обнаружили спустя три недели на складе братьев Ривен, закатанную в овечью шерсть с Маунт Мун, бедняжку. Я не забыл сказать, что у нас как раз шла стрижка овец? Но вы, конечно, в курсе.

— Вы искали булавку?

Фабиан откликнулся не сразу.

— Не очень охотно, разумеется, — сказал он. — Но, тем не менее, мы искали минут сорок пять. Когда стало уже слишком темно, чтобы продолжать поиски, пропажу нашел Артур, ее муж, на клумбе с цинниями, которую он уже обшаривал дюжину раз. Устав от поисков, мы пришли в дом, и все, кроме меня, выпили по порции виски с содовой. К сожалению, мне запрещен алкоголь. Урсула Харм поспешила вернуть застежку Флосси. Сарай был не освещен. Ни в гостиной, ни в кабинете Флосси тоже не было. Когда Урсула подошла к ее спальне, она наткнулась на ядовитую и лукавую записку, которую Флосси обычно вешала на дверную ручку, когда не хотела, чтобы ее беспокоили:

Стучать не стоит в эту дверь:
Услышишь только храп, поверь.

Урсула не удивилась и почла за благо удалиться, но не ранее, чем нацарапала добрую новость на клочке бумаги и сунула записку под дверь. Она вернулась и рассказала об этом. Мы разошлись по своим спальням, считая, что Флосси находится в своей. Мне продолжать, сэр?

— Да, пожалуйста.

— Флосси должна была выйти на рассвете, чтобы успеть на почтовую машину, затем поездом и паромом добраться до парламента, где она обычно появлялась, исполненная отваги и рвения. Накануне она всегда ложилась рано, и горе тому, кто потревожил бы ее.

Дорога, спускаясь, перешла в ложе, устланное галькой, и из-под колес выплеснулся поток чистой воды. Теперь горы высились над ними почти вплотную. Среди одиноких валунов и гигантских зарослей, которые при ярком солнечном освещении походили на факелы, клочки обнаженной земли казались красноватыми в позднем свете дня. В отдалении виднелись силуэты пирамидальных тополей над извивами холмов, где проплывала струя голубого дыма.

— Никто не встал на другое утро, чтобы проводить Флосси, — продолжал Фабиан. — Почтовая машина проходит в половине шестого. Это вид местного транспорта. Ее водит фермер, который живет отсюда миль за восемь. Он выезжает на развилку три раза в неделю и встречает правительственную почтовую машину, которой вы и воспользовались. Томми Джонс, управляющий, как правило, довозил ее до ворот. Она звонила ему, когда была готова отправиться. Когда в то утро она не позвонила, по его словам, он подумал, что кто-то из нас подбросил ее.

Фабиан повторил:

— Он подумал, что ее подвез кто-то из нас, и не встревожился. Мы, в свою очередь, не сомневались, что это сделал он. Никто не беспокоился о Флосси. Она говорила Артуру, что собирается выступить на открытом заседании. Он настроился на палату представителей и, кажется, был разочарован, не услышав, как его жена со свойственной ей энергией принимает участие в высказываниях типа «А сами вы каковы!» и «Сядьте на место», столь характерных для наших парламентских дебатов. Флосси, решили мы, не хочет тратить свой пыл преждевременно. В день ее предполагаемого отъезда прибыл грузовик, который увозит шерсть, и забрал наши тюки. Я сам видел, как их грузили.

Град мелкой гальки забарабанил по ветровому стеклу, когда они двинулись вдоль высохшего русла речки. Фабиан уронил сигарету на пол и затоптал каблуком. Костяшки его пальцев побелели, когда он вновь взялся за руль. Теперь он говорил медленнее и спокойнее.

— Я видел, как грузовик спускался по дороге. Потом он свернул сюда и двинулся по этой речушке. Тогда здесь было больше воды. Отсюда вам видна овчарня. Она под железной крышей. Дом невозможно различить за деревьями. Виден ли вам навес?

— Да. Какое расстояние между ними?

— Около четырех миль. Все кажется неправдоподобно близким в этом воздухе. Мы задержимся, если не возражаете. Я бы хотел закончить рассказ до нашего прибытия.

— Обязательно.

Запахи и звуки плато потоком свежести ворвались в окна машины. Согретая солнцем трава, почва, лишайник, пение кузнечиков, отдаленное блеяние овец…

— Не так уж много, — заметил Фабиан, — осталось мне рассказать. Первое подозрение, что стряслась беда, посетило нас на пятый вечер после того, как она ушла от нас по тропинке, обсаженной лавандой. Оно материализовалось в виде телеграммы, полученной от ее брата, тоже члена парламента. Он хотел знать, почему она не появилась на заседании. Телеграмма вызвала у нас чувство пустоты и бессилия. Сначала мы подумали, что она по какой-то причине изменила свое решение и не уехала с Южного острова. Артур позвонил в ее клуб, потом некоторым ее друзьям в городе. Затем он позвонил ее адвокатам. Она условилась с ними о встрече и впервые нарушила договоренность. Адвокаты считали, что речь шла о завещании. Она часто вносила поправки и уточнения, как именно Дуглас должен распорядиться разными золотыми и серебряными побрякушками. Затем последовала целая серия открытий. Терри Линн нашла чемодан Флосси, уже упакованный, который был спрятан за буфетом. Кошелек с проездным билетом и деньгами оказался в ящике ее туалетного столика. Томми Джонс сказал, что не отвозил ее к машине. Тогда появились поисковые партии, сначала стихийные, затем более организованные.

Река Мун течет по ущелью за нашим домом. Флосси иногда выходила туда по вечерам. Она говорила, что это, Господь упокой ее душу, помогало ей думать. Когда, наконец, появились полицейские, они накинулись, как ястребы, на эти сведения и, обшарив все вокруг, ожидали, что бедняжка Флосси обнаружится десятью милями ниже по течению, там, где есть какой-то встречный поток. Они все еще пребывали в неведении, когда кладовщик на складе братьев Ривен сделал свое страшное открытие. К этому времени след остыл. Овчарню вычистили, стригали ушли, прошли обильные дожди, никто уже не мог припомнить все подробности рокового вечера. Ваши коллеги из вдохновенной детективной службы по-прежнему символизируют собаку-ищейку, берущую след. Они возвращаются временами и задают нам одни и те же вопросы. Вот, собственно, и все. По крайней мере, на первый взгляд.

— Что ж, вы очень точно описали все события, — проговорил Аллейн, — но боюсь, что мне придется уподобиться моим коллегам и задать немало вопросов.

— Я готов.

— Хорошо. Во-первых, изменился ли домашний уклад с момента смерти миссис Рубрик?

— Артур умер от сердечной болезни вскоре после ее исчезновения. У нас появилась домоправительница, двоюродная сестра Артура, по имени миссис Эйсуорси, которая ссорится с чужими, но сохраняет благопристойность с двумя девушками, Дугласом и со мной. В остальном никаких перемен.

— Итак, вы сами, — произнес Аллейн, подсчитывая, — капитан Грейс, племянник миссис Рубрик, мисс Урсула Харм, ее подопечная, и мисс Теренция Линн, ее секретарь. Что вы можете сказать о слугах?

— Кухарка, миссис Дак, которая работает в Маунт Мун пятнадцать лет, и мужчина-слуга, Маркинс, наняв которого Флосси сразу стала притчей во языцех. Это своего рода феномен. Слуг-мужчин в стране практически не существует.

— А те, кто работает вне дома? Насколько я помню, в тот момент имелся Томас Джонс, управляющий, его жена и сын Клифф, разнорабочий или грузчик? Эльберт Блек, три пастуха, пять приезжих стригалей, сортировщик шерсти, трое мальчиков, два садовника, ковбой и повар на ферме. Верно?

— Все точно, вплоть до ковбоя. Я вижу, что мне нечего добавить.

— В ночь исчезновения стригали, садовники, мальчики, повар, сортировщик и ковбой развлекались где-то за несколько миль отсюда?

— На танцах в Сошнал-холл, Лейксайд. Это через главную дорогу, по низине. — Фабиан дернул подбородком куда-то в необозримые просторы плато. — Артур разрешил им взять грузовик. Тогда у нас было больше бензина.

— Следовательно, оставались хозяева, семья Джонсов, миссис Дак, разнорабочий и Маркинс?

— Совершенно верно.

Аллейн обхватил колено длинными руками и повернулся к спутнику.

— А теперь, мистер Лосс, — медленно проговорил он, — объясните мне, зачем вы меня сюда пригласили.

Фабиан ударил открытой ладонью по вращающемуся колесу.

— Я писал вам. Я живу в кошмаре. Оглянитесь вокруг. Наш ближайший сосед удален на десять миль. Как вы думаете, приятное это ощущение? А когда в январе снова пришла пора стрижки, опять те же люди, те же заботы, такие же долгие вечера, и тот же запах лаванды, жимолости и промасленной шерсти. Стригали говорят об этом. Они умолкают, когда мы подходим, но каждый перекур и перерыв они обсуждают убийство. Как вкрадчиво и жутко звучит это слово! Они, естественно, пользуются прессом. Я поймал одного из мальчишек, которые подметают в овчарне, когда он сидел, скорчившись, под прессом, а другой пытался обернуть его шерстью. Тоже мне экспериментаторы! Я их здорово напугал, этих маленьких подонков. — Он круто повернулся к Аллейну. — Мы об этом не говорим. Поставили на этом крест шесть месяцев назад. Но всем худо от этого. Мне это мешает в работе. Я почти ничего не делаю.

— В вашей работе… Я как раз хотел поговорить о ней.

— Я думаю, вам говорили в полиции.

— Мне сообщили в штабе армии. Это входит в мою задачу.

— Понимаю, — промолвил Фабиан. — Да, конечно.

— Надеюсь, вы понимаете, что у меня особое задание — обнаружить возможную утечку информации к противнику. Правда, это не имеет ничего общего с моей мирной профессией. Если бы не предположение, что смерть миссис Рубрик могла быть как-то с этим связана, я бы не приехал. Я здесь с ведома и одобрения своих коллег.

— Значит, клюнули на мою удочку, — произнес Фабиан. — Как вам понравились мои опусы?

— Мне показывали светокопии. Я, конечно, не могу судить. Я не артиллерист. Но я мог, по крайней мере, оценить значение вашей работы в целом и необходимость держать ее в тайне. Видимо, в связи с ней и появились подозрения в шпионаже?

— Да. По-моему, это нелепые подозрения. Мы работаем в помещении, которое запирается, и все важные детали и чертежи всегда хранятся в сейфе.

— Мы?

— Со мной работает Дуглас Грейс. Он взял на себя практическую часть. Я выступаю как теоретик. Я был на родине, когда началась война, и принял бесславное участие в ныне безнадежно забытом норвежском походе. У меня был острый ревматизм, но, демонстрируя исключительное чувство патриотизма, я вернулся на военную службу как раз вовремя, чтобы получить трещину черепа при Дюнкерке. — Фабиан помедлил секунду. — Когда меня сочли здоровым, то направили на закрытое предприятие в Англии. Тогда-то и возникла эта идея. Здоровье мое снова окончательно сдало, и мне, наконец, дали пинка. Флосси, которая находилась на родине с визитом, насела на меня, убежденная, что ее бедный племянник должен приехать с ней в эту страну, чтобы поправить здоровье. Она говорила, что привыкла ухаживать за инвалидами, имея в виду эндокардит бедняги Артура. Я начал возиться со своим изобретением, вскоре после приезда.

— А ее родной племянник? Капитан Грейс?

— Он вообще-то обучался инженерной профессии в Гейдельберге в 1939 году, но оставил курс по совету своих немецких друзей и вернулся в Англию. Пользуясь случаем, хотелось бы убедить вас, что Дуглас не находился на содержании у Гитлера или кого-то из его сателлитов, как склонен думать младший инспектор Джексон. Он поступил на военную службу в Англии, был отправлен в новозеландское подразделение и угодил прямо в пекло: в Грецию, на Салоникский фронт. Флосси отловила его сразу после демобилизации. Он обычно трудился здесь в качестве младшего помощника, когда бывал на каникулах. У него всегда были золотые руки, он работал на токарном станке, были и другие кое-какие полезные инструменты. Я и привлек его к работе. Вот у Дугласа это просто пунктик. Он настаивает, что смерть тетушки Флосси самым фантастическим образом связана с нашей несчастной яйцедробилкой, которую мы для пышности именуем магнитным взрывателем.

— Почему он так считает?

Фабиан не ответил.

— Располагает ли он данными… — снова начал Аллейн.

— Послушайте, сэр, — резко сказал Фабиан, — есть веская причина для вашего визита. Она может вам не понравиться. Собственно, вы можете сбросить ее со счетов как явный вздор, но тем не менее. Вы вооружены официальной информацией об этом деле, не так ли. Вы знаете, что любой из нас мог в принципе уйти из сада и подойти к овчарне. Вы также, вероятно, сделали вывод, что ни у кого из нас не было серьезных оснований убивать Флосси. Мы были сравнительно счастливой компанией. Флосси, разумеется, командовала, но мы были независимы более или менее. — Он помедлил и добавил неожиданно: — Большинство из нас. Мне кажется, что, поскольку Флосси была убита, было в ней нечто, что знал только один из нас. Нечто чудовищное. Что-то, что совсем не вписывалось в персонаж, именуемый «Флосси Рубрик», и что повлекло убийство. Это может не быть заметным в образе Флосси, который каждый из нас рисовал для себя, но для человека со стороны, тем более эксперта в этой области, это должно стать явным при составлении собирательного портрета. Или я несу полный вздор?

Аллейн осторожно предположил:

— Женщин иногда убивают за то, что они встревают в чужие дела, за какой-нибудь глупый промах, который вовсе не вписывается в характер персонажа.

— Возможно. Но в таком случае она всегда помеха. Если заставить убийцу говорить о жертве, непременно всплывает этот аспект. Может ли достаточно проницательный слушатель этого не заметить?

— Я всего лишь полицейский в чужой стране, — проговорил Аллейн. — Вы не должны быть ко мне чересчур строги.

— Во всяком случае, — сказал Фабиан и облегченно вздохнул, — вы не смеетесь надо мной.

— Разумеется, нет, но я не вполне понимаю вас.

— Официальные сведения оказались бесполезными. К тому же они годичной давности. Это просто цепь подробностей, не связанных между собой. Что вам дали эти драгоценные протоколы! Они не воссоздают образа Флосси Рубрик, женщины, привлекшей внимание убийцы.

— Я бы сказал, — заметил Аллейн, — что очевидного мотива преступления обнаружить не удалось.

— Ладно, я был чересчур красноречив. Можно выразиться и так. Не может ли этот мотив возникнуть из нашего коллективного портрета Флосси?

— Если его возможно воссоздать.

— А разве невозможно? — Фабиан становился чрезмерно настойчивым. Аллейн начал беспокоиться, не слишком ли тяжело отразилось на нем все пережитое, и нет ли у него легкого помутнения рассудка. — Если собрать всех вместе и заставить говорить, неужели вы, специалист со стороны, не сумеете что-то из этого извлечь? Из всего сказанного и несказанного… Разве это недоступно человеку с вашей подготовкой?

— Разумеется, — ответил Аллейн, — это возможно, но люди с моей подготовкой относятся к признаниям с большой сдержанностью. Это не улики.

— Это не улики, но в совокупности с уликами?

— Их, естественно, не следует оставлять без внимания.

Фабиан сказал с раздражением:

— Я бы хотел, чтобы у вас получился собирательный образ Флосси. Я хочу, чтобы в нем участвовало не только мое представление о ней, но и воспоминания Урсулы о ней, как об удивительной женщине, имидж, сложившийся у Дугласа: «могущественная и богатая тетя», откровения Теренции — все это вкупе. Я не хочу влиять на вас. Я хочу, чтобы вы составили непредвзятое мнение.

— Вы говорите, что ни единым словом не обмолвились о ней за последние полгода. Как же я нарушу печать молчания?

— А разве на вас не лежат обязанности штопора? — нетерпеливо спросил Фабиан.

— Да поможет мне Бог, — добродушно согласился Аллейн, — похоже, что так.

— Очень хорошо! — обрадовался Фабиан. — Здесь у вас широкое поле деятельности. Я подозреваю, что заставить их заговорить не так уж трудно. Ведь они находятся в таком же состоянии, как я. Я не могу выразить, как меня пугала мысль о начале нашей беседы, но вот я начал — и ничто меня не удерживает.

— Вы предупредили их о моем визите?

— Я говорил в общих чертах о «специалисте особого рода». Сказал, что по уровню компетентности вам нет равных в этой стране. Они знают, что вы приехали как официальное лицо и что полиция и секретная служба приложили к этому руку. Вряд ли их это сильно тревожит. Сначала, я думаю, каждый испугался, что лично он рискует попасть под подозрение. Но, надо заметить, никто из нашей четверки не подозревал другого. В этом мы вполне единодушны. Те недели, которые ушли на официальное исследование, утомили нас до изнеможения. Когда расследование прекратилось, а смерть Флосси немного померкла со временем, все это застряло в памяти, мы вспоминаем об этом, как о кошмарной игре, навязанной кем-то неведомым. Как ни странно, они почувствовали облегчение, когда я сказал, что обратился к вам. Они, конечно, знают, что ваш визит связан с установкой, над которой мы работаем.

— Значит, они в курсе вашей работы?

— В самых общих чертах, не считая Дугласа.

Аллейн взглянул на подчеркнуто ясный, словно решивший остаться вне подозрений, пейзаж.

— Итак, начинаем расследование, — произнес он и через минуту добавил: — Вы понимаете, что мы должны будем идти до конца?

— Я думал об этом.

— Считаю, что обязан вас предупредить. Вы пригласили меня, но как государственный служащий я теперь обязан завершить следствие, даже если вы передумаете.

— Ясно.

— Итак, — промолвил Аллейн, — я предупредил вас.

— Сейчас, по крайней мере, — сказал Фабиан, — я накормлю вас хорошим обедом.

— Значит, вы хозяин?

— Ну да. Разве вы не знали об этом? Артур оставил Маунт Мун мне, а Флосси завещала свои деньги Дугласу. Можно сказать, что хозяев двое, — ответил Фабиан.

Постройкам Маунт Мун было восемьдесят лет, а это немалый возраст для дома. Он был выстроен дедом Артура Рубрика из досок, привезенных на телегах с волами. Сначала дом имел всего четыре комнаты, но постепенно число их удвоилось благодаря неустрашимой миссис Рубрик, для которой расширение дома была равносильно прибавлению в семействе. Дом носил отпечаток сходства с Соммерсетширом, который дедушка Артура оставил своему брату, менее склонному к поиску приключений. Викторианские конюшни и неизбежные оранжереи в сочетании с небольшим количеством портретов и избытком мебели позволяли безошибочно проследить британское происхождение семьи. Сад был задуман в ностальгическом стиле, с презрением к большим расходам и в расчете на естественный климат плато. Из деревьев, посаженных старым Рубриком, лишь пирамидальные тополя, сосны и несколько местных видов благоденствовали. Теннисная площадка, словно нарисованная на склоне холма, становилась в жару желтой и пыльной. Воспоминания о Соммерсетской усадьбе были частично материализованы при помощи зимостойких ползучих растений, а там, где это не удавалось, — изгородей из низкорослых тополей. Окна столовой удивленно взирали на эту странную метаморфозу первоначально британского представления об ухоженном саде. Но над этим крошечным пасторальным клочком открывался такой несказанный простор! Плато уплывало в бескрайний багрянец, ограниченный лишь облаками. Над облаками, распростертые в розовой дымке, парили огромные горы.

В первый вечер Аллейн наблюдал наступление темноты на плато. Он видел, как рог Пронзающего Облака сверкал золотом и пурпуром и после того, как менее высокие вершины, словно на них пролили темное вино, утонули, в тени. Он почувствовал, как ночной горный воздух проникает в дом, и с удовольствием вдохнул запах дров, пылавших в открытых каминах. Он снова окинул взглядом обитателей дома.

При свете свечей, сидя у обеденного стола, они казались очень молодыми, за исключением домоправительницы. Теренция Линн, англичанка, бывшая личной секретаршей Флоренс Рубрик, казалась среди них старшей, хотя такое впечатление могло исходить от ее прически. Гладко зачесанные крылья черных волос, собранных в пучок на затылке, придавали ей вид умудренной особы, питавшей склонность к подчеркнутой, почти чрезмерной, опрятности в одежде. На ней было черное платье с накрахмаленным кружевным воротником и манжетами. Платье не было вечерним, но Аллейн сразу догадался, что, в противоположность обоим молодым людям, мисс Линн пунктуально переодевается к каждому обеду. У нее были длинные белые руки, и невольно поражало, что после смерти своей работодательницы она вернулась в Маунт Мун, чтобы ухаживать за садом. Ее прежнее занятие чем-то напоминало о себе в ее облике. Она казалась чрезмерно ответственной и, как отметил Аллейн, несколько настороженной.

Урсула Харм — очаровательная девушка со стройной фигурой и медно-рыжими волосами оказалась чрезвычайно общительной. Сразу после приезда Аллейн увидел ее на теннисной площадке в коротком белом платье и солнечных очках. Она сразу же заговорила об Англии, вспоминая развлечения, модные до войны, и расспрашивая, какие из ночных клубов уцелели. Она находилась в Англии со своей опекуншей, сказала Урсула, когда началась война. Ее дядя, в настоящий момент принимающий участие в военных действиях на Востоке, настоял на ее отъезде в Новую Зеландию вместе с миссис Рубрик.

— Я сама из Новой Зеландии, — сказала мисс Харм, — но мои родственники — а у меня нет никого ближе дяди — живут в Англии. Тетя Флосси — в действительности она мне не тетя, но я ее так называла — была лучше, чем кровные родственники.

Урсула была стремительной в движениях, кожа ее казалась шелковистой, и она была, без сомнения, привлекательна. Аллейн отметил, что она, хоть и оживает во время беседы, но внутренне остается настороженной. Хотя во время обеда она охотно беседовала с Дугласом Грейсом, взгляд ее чаще останавливался на Фабиане Лоссе.

Двое молодых людей являли между собой резкий контраст. У Фабиана Лосса были впалые виски, нервные руки и мягко вьющиеся волосы. Капитан Грейс выглядел как роскошный мужчина с тонкими усиками, аккуратной прической и большими глазами. Он говорил с местным акцентом, держался подчеркнуто официально. Он называл Аллейна «сэр» каждый раз, когда обращался к нему и каждую реплику завершал коротким, ничего не значащим смешком. Аллейну он показался чрезвычайно стандартным молодым человеком.

Миссис Эйсуорси, кузина Артура Рубрика, прибывшая в Маунт Мун после смерти его жены, была крупной желтолицей женщиной с властным лицом и замашками лидера. Она очень осторожно держалась с Аллейном. Он подумал, что она не одобряет его визит, и хотел бы выяснить, что ей известно от Фабиана Лосса. Беседуя, она оживлялась и в высказываниях типа «моя семья» отдавала явное предпочтение двум новозеландцам: Дугласу Грейсу и Урсуле Харм.

Бескрайний пейзаж за окном скрывался во тьме, и свечи придавали призрачность очертаниям предметов. Когда обед закончился, все перешли в уютную, просторную комнату, увешанную поблекшими фотографиями давно покойных молодых военных и тепло озаренную светом керосиновой лампы. Миссис Эйсуорси, пробормотав что-то о необходимости присмотреть за хозяйством, оставила их после того, как подали кофе.

Над камином висело изображение женщины в официальном облачении. Это был парадный портрет. Обнаженные руки, прорисованные с копиистской точностью, плавно переходили в ладони. Платье было из блестящего шелка горчичного цвета, сильно декольтированное, неправдоподобно золотые волосы были красиво уложены. Художник довольно безжалостно подчеркнул излишнее пристрастие модели к ювелирным украшениям. Это был академический портрет опытного художника, но профессиональная привычка к лести потерпела поражение, когда он перешел к изображению лица миссис Рубрик. Ничто не смягчало большой рот, с трудом смыкавшийся над выступавшими зубами, и холодно-расчетливый взгляд бледных, навыкате, глаз, которые, вероятно, смотрели на художника, в результате чего создался эффект, как принято выражаться среди юристов, «преследования зрителя».

Других картин в комнате не было. Аллейн оглянулся в поисках изображения Артура Рубрика, но не нашел ничего подходящего.

Нить беседы, и без того не слишком непринужденной во время обеда, теперь прервалась. Паузы становились длиннее, и преодолеть их можно было лишь ценой некоторого усилия. Фабиан Лосс выжидательно и пристально смотрел на Аллейна. Дуглас что-то напевал вполголоса. Девушки заерзали, встретились взглядами и поспешно отвернулись.

Аллейн, сидевший в тени, на некотором отдалении от группы у камина, спросил:

— Это портрет миссис Рубрик, не правда ли?

Он словно натянул поводья упряжки лошадей, находившихся в нервном ожидании. По испуганно заметавшимся взглядам Аллейн понял, что привычный портрет стал невидимым для них, словно обычный предмет интерьера, который, невзирая на страшные ассоциации, они попросту не замечали. Теперь все напряженно смотрели на него с довольно глупым видом, слегка приоткрыв рты. Фабиан сказал:

— Да. Он был написан десять лет назад. Излишне упоминать, что художник был приверженцем академической живописи. Хотя, честно говоря, Джонс бы сделал из Флосси что-нибудь еще более устрашающее. Или, скажем, Агата Трой.

Аллейн, который был женат на Агате Трой, произнес:

— Я видел миссис Рубрик всего несколько минут. Существует ли сходство между портретом и оригиналом?

Фабиан и Урсула Харм мгновенно откликнулись: «Нет!». Дуглас Грейс и Урсула Харм сказали: «Да».

— Вот как! — заметил Аллейн. — Мнения разделились!

— Трудно догадаться по этому портрету, насколько она была миниатюрная, — сказал Дуглас Грейс. — Но я бы сказал, что сходство несомненно.

— Всего лишь добросовестная копия, — произнес Фабиан.

— Карикатура! — воскликнула Урсула Харм. Она повернулась к Фабиану, нахмурив брови. Аллейн расценил ее вздох как свидетельство давних противоречий между ней и Фабианом. — И абсолютно безжизненная, Фабиан, — сказала она раздраженно. — Ты должен это признать. Я имею в виду, что в действительности она была гораздо более блестящей личностью. Такой живой и энергичной. — У нее перехватило дыхание на этой злополучной фразе. — И это чувствовалось во всем, — добавила она. — Портрет этого не отражает.

— Я не большой знаток живописи, — произнес Дуглас Грей, — но мне нравится.

— Да неужели? — пробормотал Фабиан. Вслух он промолвил: — Разве энергичность — такая большая заслуга, Урси? По временам она весьма утомительна.

— Если только она не направлена в нужное русло, — вставил Грейс.

— Но ее энергия как раз была направлена, — сказала Урсула. — Вспомните, сколько она делала!

— Она была просто создана для публичных выступлений, — согласился с ней Грейс. — Я всегда снимал перед ней шляпу. У нее была мужская хватка. — Он расправил плечи и достал из кармана портсигар. — Не то чтобы я восхищался властными женщинами, — продолжал он, усаживаясь возле мисс Линн, — но тетушка Флосси была чудом в своем роде. Ей невозможно было противостоять.

— Несмотря на ее парламентскую деятельность? — высказал предположение Аллейн.

— Разумеется, — произнесла Урсула, не сводя взгляда с Фабиана Лосса. — Я не совсем понимаю, почему мы заговорили о ней, разве что с целью проинформировать мистера Аллейна. — Тогда, наверное, стоит рассказать, какой блестящей личностью она была.

— Можно считать, что так, — отозвался Фабиан.

Фабиан отреагировал неожиданно. Он нежно коснулся щеки Урсулы.

— Продолжай, Урси, — промолвил он мягко. — Я искренне за.

— Но ведь ты не веришь! — воскликнула она.

— Неважно. Расскажи мистеру Аллейну.

— Я полагаю, — вмешался Дуглас Грейс, — что мистер Аллейн ведет расследование. Я не думаю, что наши мнения о тете Флосси могут быть ему полезными. Ему нужны факты.

— Но вы все будете говорить о ней, — сказала Урсула. — И будете несправедливы.

Аллейн заерзал на стуле.

— Я был бы очень рад, если бы вы рассказали о ней, мисс Харм, — сказал он. — Расскажите, пожалуйста.

— Да, Урси, — подтвердил Фабиан, — мы этого хотим. Пожалуйста.

Она быстро перевела взгляд с одного на другого.

— Странно, право же. Мы не говорили о ней долгие месяцы. Фабиан, ты действительно считаешь, что это важно?

— Да, я так считаю.

— Мистер Аллейн?

— Я тоже так думаю. Я хочу получить верное представление о вашей опекунше. Ведь миссис Рубрик была вашей опекуншей?

— Да.

— Тогда вы должны были знать ее очень хорошо.

— Я думаю, да. Хотя впервые увидела ее в тринадцатилетнем возрасте.

— Я хотел бы услышать, как это произошло.

Урсула склонилась вперед, положив обнаженные руки на колени и соединив ладони. Она придвинулась поближе к огню.

— Видите ли… — начала девушка.

Загрузка...