Глава десятая. Ученик палача

Весна тысяча девятьсот восемнадцатого года навсегда войдет в тысячелетнюю историю Бухары как один из самых кровавых и страшных периодов в жизни этого древнего города. О событиях той весны писали потрясенные современники, их изучают ученые в наши дни, потому что историю преступлений так же важно знать, как и историю подвигов.

Замечательный таджикский писатель и ученый, Садриддин Айни, чье имя известно во всем мире, был одной из жертв дикого эмирского произвола. Во многих его книгах описано то кровавое время, страшные бухарские тюрьмы, пытки и казни.

Садриддин Айни был арестован за год до описываемых здесь событий, его приговорили к семидесяти пяти палочным ударам. Мало кто выдерживал такое зверское наказание.

У меня нет слов, чтобы рассказывать об этом. Но вот как описывает истязание сам Айни.

«Рубашку мне закатили до самой головы. На мостике уже было приготовлено не менее полсотни кизиловых палок, каждая в полтора аршина длиной и в большой палец ноги толщиной.

Палачи начали бить меня — каждый со своего бока, приговаривая: „Раз, два, три, четыре…“ Они били меня своими палками поочередно, как кузнецы бьют молотами по одному и тому же куску железа: только один отрывал палку от моей спины, на нее уже обрушивалась палка другого. Так они обрабатывали меня от шеи до крестца. С каждым ударом из моего тела брызгали струйки крови, разлетались во все стороны куски мяса и кожи. Было нестерпимо больно. Но я обрел в тот момент такие силы, такое терпение, что, не мигая, смотрел прямо в глаза сановникам, считая позором стонать и плакать перед этим гнусным зверьем, перед этими тиранами.

В то время как палачи били меня палками, сановники и муллы, стоявшие около меня, били меня кулаками по лицу и по голове.

Но вот я услышал, как голос одного из палачей произнес: „Семьдесят пять“… По знаку куш-беги палачи прекратили избиение. Ни стоять, ни идти я не мог. Тюремщики подхватили меня под мышки и снова поволокли к Обхане[4]. Раскачав, они швырнули меня в камеру.

…Арестанты освободили циновку, на которой обычно сидели, и положили меня на нее спиной, подложив под голову вместо подушки два кирпича. Из моего тела лилась кровь. Все во мне горело и снаружи и внутри, всюду кололо, как будто в меня забивали раскаленные гвозди. И в то же время я дрожал так, словно меня обложили льдом: зубы мои стучали от озноба. Циновка, на которую меня положили, по убеждению старых опытных арестантов, была единственным лечебным средством для тех, кто получил семьдесят пять палочных ударов. По их мнению, раны, если ими не приложиться к циновке, должны загноиться. Но поскольку к этой циновке прикладывались своими изувеченными спинами десятки людей, получивших то или иное число ударов, то она стала похожа на доску мясника — так много было на ней ссохшихся сгустков крови и присохших кусочков мяса.

Так как я дрожал, то арестанты накрыли меня всеми своими одеждами, предупредив, что мне следует сразу сбросить все это с себя, если вдруг появится надзиратель, — иначе всех арестантов ожидало наказание. Эти одежды были полны вшей, и они копошились в моих свежих ранах, как черви в гнилом мясе».

Садриддину Айни еще повезло. Его и тех, кто был схвачен вместе с ним в апреле тысяча девятьсот семнадцатого года, освободили русские революционные солдаты из Ташкента, Самарканда и других городов. Они пришли на помощь жертвам произвола и вопреки указанию Временного правительства стали лагерем у городских стен Бухары. Эмир вынужден был отпустить узников.

Это было в апреле тысяча девятьсот семнадцатого года.

После Октябрьской революции, как раз в то время, когда муллы и проповедники, бухарские министры и реакционеры затеяли новую, еще более страшную резню, эмир увеличил свои вооруженные силы, закупил много оружия у белогвардейцев и за границей, установил связи с тогдашним правительством Афганистана и Англии.

В довершение всего весной 1918 года эмир приказал разрушить железнодорожные пути на многих участках от Ташкента до Бухары.


Люди многого могли бы избежать, если бы знали, что им готовит будущее. Но этого люди не знают. Не знал этого учитель Насыр-ака, не знал дядя Юсуп, не знал и Талиб. Конечно, Талиб тоже не знал. Ему не нравились бухарские порядки, он боялся беззаконий, но если бы он точно знал, что случится с ними в последние дни февраля, он наверняка уговорил бы бежать из Бухары и дядю Юсупа, и учителя Насыра с семьей.

Если бы знать! Нет, сидя в вонючей тюрьме в цитадели, в той самой Обхане, где за год до них истекал кровью великий таджик Садриддин Айни, Талиб не знал, что ждет их всех.

Талибу простительно. Многие взрослые узники бухарских тюрем в те дни никак не могли прийти в себя от неожиданности. Им казалось, что все происшедшее с ними — нелепость, случайность, необъяснимое стечение обстоятельств. То есть все, что угодно, — только не естественное развитие событий, которые начались в Бухаре задолго до того дня, когда жертвы впервые поняли, что они жертвы.

Нет, сегодняшние узники Обханы знали о беззаконных арестах, избиениях, казнях, которые творились в их городе, но они как-то не допускали мысли, что то же самое может произойти и с ними. У этих людей, видимо, не хватало прежде фантазии, чтобы представить себя на месте любого из тысяч арестованных, чтобы понять, что такое может случиться с каждым жителем их страны. С каждым. С твоим соседом, с твоим самым близким родственником. С тобой.

Так недостаток фантазии мешает понимать действительность.

Впрочем, и сам эмир Бухары Сеид-Алимхан не знал, что два года спустя народ навсегда выгонит его со своей земли, что возмездие настигнет и тех, кто вместе с ним проливал кровь невинных людей, кто сеял смерть. Жаль только, что многие из тех, кто был в ту ночь вместе с Талибом, так никогда и не узнали об этом.

* * *

Едва забрезжил рассвет следующего дня, как в Бухаре вновь начались избиения и аресты всех заподозренных в связях с русскими. Перечень примет, по которым следует искать и находить таких людей, был тот же самый, что и накануне.

Все, у кого на рубашке пуговицы.

Все, у кого короткий пиджак…

Все, у кого подбрита борода…

Все, кто читает газеты…

Все, кто дружит с читающими газеты…

Все, кто обучает детей по русским методам…

Все, кто отдает своих детей таким учителям…

Все, кто защищает вышеозначенных преступников…

Вчера еще в Обхане было сравнительно мало заключенных. Во всяком случае, в камере можно было лечь на полу. Сегодня с утра в тюрьму стали поступать новые узники. О том, что происходило в городе, узнавали от вновь прибывших. Их вид был ужасен. При аресте многих избивали до полусмерти, разбивали головы, ломали руки и ноги. Двоим или троим выкололи глаза.

Среди новых было несколько учителей, служащих контор, рабочих с железной дороги. В большинстве если не очень образованные, то, во всяком случае, грамотные люди.

Их преступления состояли обычно не только в том, что рубашки у них были с пуговицами. Их преследовали и за многое другое. Одни из них учили детей иначе, чем того хотели власти, другие выписывали и читали газеты, третьи имели знакомых русских. Некоторых из новичков знал и учитель Насыр, и его сыновья. Наверно, поэтому так удивились они, когда в камеру втолкнули Анвара-водоноса. Он тоже был сильно избит, стонал и громко читал молитвы. Талиб хотел окликнуть их бывшего квартирохозяина, но водонос сам заметил учителя Насыра и своих бывших квартирантов.

— Будьте вы прокляты! — крикнул он. — Все беды из-за вас, вероотступников!

Из его дальнейших слов стало ясно, что к нему, с муллой во главе, ворвались ученики соседнего медресе, которые искали дядю Юсупа, но, увидев среди оставленных вещей географический глобус, вспомнили, что водонос отдал сына в новую школу, и на этом бесспорном основании схватили отца.

— Бедная моя семья, бедная жена, бедные дети! — плакал он, размазывая слезы по разбитому в кровь лицу.

Выяснилось, что самыми жестокими и безжалостными были ученики высших духовных училищ, предводительствуемые своими фанатичными учителями. Это они выкалывали глаза, плясали на своих жертвах, стараясь заслужить милость аллаха в священной войне против неверных.

— Нам еще повезло, — сказал старший сын учителя Хамид. — Нас забрали, оказывается, «Непобедимые львы». Это уголовники, грабители. Они больше о наживе думали.

Первая половина дня прошла в разговорах о том, что творится в городе. Камера, где сидели Талиб и его друзья по несчастью, через несколько часов оказалась набита так, что ни одного нового заключенного втиснуть уже не удавалось.

А арестованных все приводили и приводили.

— Ничего, скоро вам будет свободно, — весело смеясь, крикнул в окошко камеры стражник. — Вы хотели свободы, будет вам свободно.

— Судить скоро будут, — поняли его слова заключенные.

Действительно, скоро к камерам стали подходить эмирские солдаты и дворцовые стражники. Они хватали несколько человек и уводили их по крутому проходу.

Там на специальном возвышении сидели судьи. Солнце освещало белоснежные чалмы, играло на парчовых халатах и сверкающих стеклярусом поясах. Судьи не спрашивали ни о чем, кроме имени, и приговор был ясен: смерть! Неважно, присуждал ли суд прямо к смерти или к семидесяти пяти ударам палкой. Имя же спрашивали только для того, чтобы занести его в список осужденных. Эмир требовал строгого учета.

Каждый представший в эти дни перед судом приговаривался к смерти, ибо другого решения судьи принять не могли. Обширные тюрьмы Бухары были переполнены.

Первыми из камеры потащили на суд тех, кого привели последними. Они стояли ближе к двери.

Учитель, его сыновья и дядя Юсуп с Талибом находились далеко от двери. Ясно было, что их очередь наступит не очень скоро.

Никто из тех, кого уводили на суд, не возвращался обратно, никто не прошел мимо камер из цитадели в город. Значит, никого пока не освободили.

— Может быть, из Арка есть другой выход? — с надеждой спросил дядя Юсуп, когда ему разъяснили значение происходящего.

— Нет, — ответил ему учитель Насыр. — Не надо себя обманывать. Нас всех ждет смерть. Нужно подумать, чтобы как-то спасти детей, но я не знаю, как это сделать. Пусть, по крайней мере, они пойдут после нас с вами.

— Мы пойдем с тобой, папа, — сказали Хамид и Камал.

— И я пойду с тобой, — сказал Талиб дяде Юсупу.

— Не говорите глупостей, — тихо, с достоинством сказал учитель Насыр.

Талиб обеими руками обнял дядю. Юсуп-неудачник тихо и молча плакал, слезы текли по его впалым щекам.

— Слушайте, что я скажу вам, друзья, — продолжал учитель. — Я мусульманин, как мои деды и прадеды, никто не сможет упрекнуть меня в неверии. Таким я и умру. Но почему аллах создал меня слепым? Я верил эмиру и его министрам больше, чем русским, потому что эмир и его палачи — мусульмане, а русские — христиане или даже вовсе безбожники. Я думал, мы, мусульмане, избраны богом, а они неверные. Я был против русской революции, я боялся ее, я верил, что наш эмир, будь проклят его род, улучшит жизнь без революции. Слушайте и запоминайте — я за революцию!

Последние слова он выкрикнул громко и повторил их несколько раз. Он говорил это для всех, и люди, до сих пор его не замечавшие, обернулись к нему.

— Не надо, папа, — сказал старший сын. — Не кричи так. Может быть, все обойдется.

— Надо так, надо! — опять выкрикнул отец. — Они убьют нас, они и вас убьют. Я все вижу теперь, и я знаю, как я сам в этом виноват. Я виноват и в том, что будет с вами…

Учитель заплакал, тело его дрожало так, что все, кто стоял рядом, чувствовали эту дрожь.

— Грамотей проклятый! — подал голос из своего угла Анвар-водонос. — Теперь ты плачешь. Зачем же ты, скотина, делал то, что запрещено? Я не знал, что это запрещено, я неграмотный. Пусть вас всех казнят, пусть вас убьют, а меня за что?

Водоносу стали что-то объяснять, успокаивать, но он долго еще ругался и призывал громы, молнии и все кары небесные на тех, кто знает грамоту, кто читает газеты и смущает умы простых людей. Он даже порывался пододвинуться ближе к учителю, чтобы расправиться с ним, но тут распахнулась дверь и стражники стали вытаскивать заключенных, чтобы вести их на суд.

* * *

Я не буду подробно рассказывать о том, как после краткого допроса и зверского приговора все, кто был вызван на суд, сразу же перешли в руки палачей. Тут я опять позволю себе сослаться на мудрого и сильного духом Садриддина Айни. Он пишет, что эмир Бухары вначале удовлетворялся довольно простыми методами казни. «Приговоренных связывали веревками по ногам и рукам и укладывали на краю ямы, головами к ней; затем палачи протыкали горло каждого остро отточенным ножом. Ученики палачей, оттащив в сторону трупы, на место их укладывали других. Так один палач за час мог казнить несколько десятков человек и не уставал…

Но этот способ оказался неудобным: ямы наполнялись кровью, и от ее запаха эмиру в Арке становилось трудно дышать…

Палачи поняли, что среди казненных имеется много невинных, и запротестовали. Указывая на некоторых, они говорили:

— Этот кажется нам неповинным, мы не можем пролить его кровь: невинная кровь принесет несчастье!

Но не это волновало эмира — он видел, что человек с перерезанным горлом быстро умирал и успокаивался, а душа эмира, как у пьяницы, жаждавшего вина, ожидала других, сильных зрелищ, при которых казненный испытывал бы жестокие муки в течение хотя бы часа…



Ямы, наполненные кровью, засы́пали пылью и песком, закрыли досками и сверху поставили виселицы. Тело жертвы поднималось на блоке вверх, до самой перекладины, глаза жертвы выскакивали из орбит, из носа обильно текла кровь, лицо темнело. Когда приближался момент смерти, палачи ослабляли аркан, и жертва падала на землю, корчась в судорогах.

Полежав несколько минут на земле, несчастный проявлял признаки жизни. Бурно дышала грудь. Как только дыхание приближалось к нормальному, палачи снова подтягивали аркан, шея упиралась в блок, тело свисало, мучительная и страшная смерть овладевала человеком».

…Чтобы подробно описывать пытки и казни, нужно не только сильное и смелое сердце, необходимо моральное право на это. Нужно самому испытать хоть часть того, что ты пишешь о других. Есть люди, которым фантазия может подсказать любые невиданные страсти, есть даже особые любители писать про человеческие мучения. Я не из их числа. Поэтому я скажу кратко.

Учителя Насыра и старшего его сына Хамида приговорили к повешению на блоке. Дядю Юсупа и второго сына учителя — Камала к семидесяти пяти палочным ударам, а Талиба, учитывая его малолетство — дядя Юсуп сказал, что ему десять лет всего, — к заключению в тюрьме на шесть лет.


В тот день Талиб видел их в последний раз. Позже он узнал, что приговор был приведен в исполнение, что учитель погиб почти одновременно со своим старшим сыном Хамидом и вместе с дядей Юсупом, умершим во время истязания. Камал погиб в тюрьме через несколько дней от заражения крови.

Кроме Талиба, по малолетству избежавшего гибели, в тот день спасся только один человек. Это был Анвар-водонос. Он повалился на землю перед судьями и стал умолять их о пощаде. Он не просто умолял, он рыдал, проклиная учителя Насыра, всех грамотеев, дядю Юсупа, Талиба, русских большевиков и себя самого, возмечтавшего видеть сына Ибрагима настоящим муллой в большой чалме.

— Они русские шпионы, а не я! — кричал он. — Это они друзья большевиков, а не я! Убейте их, а не меня!

Анвар-водонос кричал, и люди, приговоренные к смерти, жалели и остро презирали его за этот крик. Талиб тоже жалел водоноса, еще не зная, какой приговор вынесут им всем. Дело было еще до того, как судья объявил свое решение. Талиб думал о том, что из всех стоявших сейчас перед судейским возвышением он один действительно был знаком с большевиком в кожаной куртке, с Федором Пшеницыным. При чем же здесь бухарский водонос? Талиб даже хотел сказать об этом, чтобы облегчить участь несчастного, но в это время один из судей спросил у Анвара:

— А ты согласен быть палачом или пока учеником палача? Ты можешь заслужить прощение, если станешь хорошим палачом. Ты можешь пытать и убивать этих вероотступников?

Все замерли после этого вопроса. «Это насмешка», — подумал Талиб. Выжидательно смотрели судьи. Анвар-водонос замер тоже, видимо от неожиданности. Его лицо, такое жалкое, дрожащее, начало меняться прямо на глазах. Оно менялось судорожно и быстро, пока вдруг не стало злым и одновременно счастливым. Он посмотрел на судей и опять повалился на колени. Воздев руки к небу, Анвар-водонос заголосил:

— Я их всех убью, я им выколю глаза и вырву языки, я их ненавижу, всех грамотеев!

— Пусть будет палачом, вернее, учеником палача, — сказал главный судья. — Из него выйдет хороший палач. Со временем.

Перемена, происшедшая с водоносом, поразила Талиба и запомнилась на всю жизнь. И еще запомнились ему последние слова, сказанные Насыром-учителем. Он сказал судьям, чиновникам и палачам, уже готовым тащить его к виселице, заключенным, стоящим рядом, стенам дворцов и соборной мечети Арка, своим сыновьям, Талибу и всему свету:

— Я не был революционером, я был просто учителем, но я хочу, чтобы отныне меня считали революционером. Мне недолго осталось жить, но теперь я почти большевик. Пусть люди вспомнят обо мне и скажут: «Учитель Насыр погиб не зря!»

И, словно доказывая, что это все так, он воскликнул громко и внятно:

— Долой эмира, долой министров-палачей! Да здравствует дружба с Россией и со всеми русскими! Да здравствует свет и добро!

Его схватили, но он вырывался:

— Да здравствует революция!

Не раз еще вспоминал Талиб две удивительные судьбы: робкого и осторожного учителя Насыра, ученого человека, искренне верящего в аллаха и в справедливость установленных им порядков, так и прожившего всю свою жизнь, а перед смертью просящего, чтобы его считали революционером; и другого, угнетенного и темного водоноса, ставшего палачом того, кто учил его сына грамоте, кто открывал перед ним мир.

Загрузка...