XIX

Ариана вела слишком резко, на вкус Адамберга, он любил сидеть в машине, привалившись головой к стеклу, и чувствовать, как его качает, словно в колыбели. Проезжая по темным улицам, Ариана смотрела по сторонам в поисках ресторана.

— У тебя хорошие отношения с этой толстухой в погонах?

— Это не толстуха в погонах, а божество о шестнадцати руках и двенадцати головах.

— Вот оно что. А я и не заметила.

— И тем не менее. Она ими пользуется, когда ей вздумается. Скорость, масса тела, неприметность, сериальный анализ, переноска тяжестей, физическая мутация — в зависимости от обстоятельств.

— И еще дурное настроение.

— Если ее это устраивает в данный момент. Я часто ее раздражаю.

— Она в связке с пестроволосым парнем?

— Это Новичок. Она занимается его обучением.

— Не только. Он ей очень нравится. Он хорош собой.

— Очень ничего себе.

Ариана резко затормозила на светофоре.

— Но поскольку жизнь устроена неправильно, — продолжила она, — твоей лейтенантшей интересуется тот развинченный франт.

— Данглар? Интересуется Ретанкур?

— Если Данглар — это долговязый элегантный мужик, державшийся подальше от нас, то да. С манерами брезгливого академика, который явно не прочь пропустить стаканчик, чтобы взбодриться.

— Он самый, — подтвердил Адамберг.

— Так вот, он влюблен в толстую блондинку. Но бегая от нее, он не станет ей ближе.

— Любовь, Ариана, — единственное сражение, которое можно выиграть, отступая.

— Что за идиот это сказал? Ты?

— Бонапарт, а у него со стратегией было все в порядке.

— А ты что делаешь?

— Отступаю. У меня нет выбора.

— У тебя неприятности?

— Да.

— Тем лучше. Обожаю чужие истории, а главное, чужие неприятности.

— Давай паркуйся, — сказал Адамберг, указывая на свободное место. — Поужинаем здесь. Какого рода неприятности?

— Когда-то муж ушел от меня к мускулистой санитарке на тридцать лет моложе его, — продолжала Ариана, паркуясь. — Вечно они поперек дороги становятся. Санитарки.

Она уверенно потянула на себя ручной тормоз, издавший сухой скрежет, и этот звук послужил единственным заключением ее истории.

Ариана была не из тех врачей, что терпеливо дожидаются конца ужина, чтобы перейти к делу, стремясь из вежливости отделить мерзости морга от радостей застолья. Не переставая жевать, она нарисовала на бумажной скатерти раны Диалы и Пайки в увеличенном размере, чтобы комиссар вник в проблему. Уголки и стрелки отмечали характер нанесенных ударов.

— Помнишь, какого она роста?

— Метр шестьдесят два.

— То есть это женщина, на 90 процентов. Есть и еще два довода: первый — психологического порядка, второй — ментального. Ты меня слушаешь? — неуверенно спросила она.

Адамберг несколько раз кивнул, не прекращая раздирать кусочки мяса, нанизанные на шпажку, и размышляя, пытаться ли ему переспать сегодня с Арианой или ну его. Ее тело чудесным образом — возможно, благодаря ее любви к необычным смесям из разных напитков — забыло, что ему шестьдесят лет. Эти мысли отбрасывали его на двадцать три года назад, когда он, так же сидя напротив нее в кафе, пожирал глазами ее плечи и грудь. Но Ариану занимали только покойники. По крайней мере внешне, потому что женщины, тщательно следящие за собой, так умело скрывают свои желания, что часто забывают о существовании оных и изумляются, внезапно обнаружив их. Камилла же, напротив, будучи неудержимо естественной, на такое притворство неспособна, и ее просто заставить задрожать и вспыхнуть. Ариана такого прокола себе не позволит, Адамберг даже не надеялся.

— Психологическое и ментальное — это не одно и то же?

— Под «ментальным» я понимаю компрессию «психологического», накопившегося в течение длительного времени, последствия чего столь подспудны, что их иногда по ошибке принимают за врожденные черты личности.

— Понял, — сказал Адамберг, отодвигая тарелку.

— Ты меня слушаешь?

— Конечно.

— Очевидно, что мужчина ростом 1,62 метра, а таких немного, никогда бы не решился напасть на громил вроде Диалы и Пайки. Тогда как женщины им бояться нет резона. Уверяю тебя, когда их убивали, они стояли себе и в ус не дули. Второй аргумент, ментального характера, даже интереснее: в обоих случаях первой раны с лихвой хватило бы, чтобы свалить жертву на землю и прикончить. Такую рану я называю первичным надрезом. Вот тут, — Ариана поставила точку на скатерти. — Оружие — острый скальпель, рана была смертельной.

— Скальпель? Ты уверена?

Адамберг, нахмурившись, наполнил бокалы, пытаясь отделаться от неуместных эротических грез.

— Уверена. А когда убийца вместо ножа или бритвы выбирает скальпель, это значит, что он умеет им пользоваться и ему известен результат. И тем не менее она нанесла еще два удара Диале и три — Пайке. Эти надрезы — я назову их вторичными — были нанесены, когда жертва уже лежала на земле, поэтому они не горизонтальны.

— Я внимательно тебя слушаю, — сказал Адамберг, не дожидаясь, пока Ариана его об этом спросит.

Она подняла руку, прося передышки, глотнула воды, потом вина, потом опять воды и снова взялась за ручку.

— Вторичные надрезы свидетельствуют о том, что убийца позволил себе роскошь перестраховки, то есть налицо стремление к образцово-показательному результату и по возможности безупречному исполнению. А избыточный контроль, проверка для очистки совести — безусловные пережитки школьной дисциплины, ведущие к неврозу перфекционизма.

— Да, — сказал Адамберг, подумав, что Ариана вполне бы могла написать книгу о компенсаторной кладке в пиренейской архитектуре.

— Эта жажда совершенства — всего лишь защита от угрозы окружающего мира. И она, как правило, — привилегия женщин.

— Угроза?

— Жажда совершенства, проверка мира. Такие симптомы наблюдаются лишь у незначительного числа мужчин. Вот я, например, проверила сейчас, хорошо ли закрыта машина. А ты — нет. А также, что ключи в сумке. А твои где, ты в курсе?

— Полагаю, что на месте, висят на гвоздике в кухне.

— Ты полагаешь?

— Да.

— Но не уверен.

— Иди ты, Ариана, поклясться я не могу.

— По одному этому, даже не видя тебя, я могу заключить, с погрешностью 12 процентов, что мы европейцы, ты мужчина, а я женщина.

— Проще все-таки посмотреть.

— Не забывай, что убийцы Диалы и Пайки я не видела. Но это женщина, ростом 1,62 с вероятностью 96 процентов, исходя из результатов сопоставления наших трех параметров. Вывод сделан при допущении, что средняя высота каблуков — 3 сантиметра.

Ариана отложила ручку и выпила вина, глотнув воды до и после.

— Остаются следы от уколов на руке. — Адамберг взял ее роскошную ручку, но ограничился отвинчиванием и завинчиванием колпачка.

— Уколы сделаны для отвода глаз. Преступница, возможно, пыталась представить их наркоманами и направить следствие по ложному пути.

— Шито белыми нитками, тем более что укол всего один.

— Ну, Мортье-то поверил.

— Если уж на то пошло, она могла всадить им героин.

— А может, у нее его не было? Отдай мне ручку, ты ее сломаешь, а она мне дорога.

— Как память о бывшем муже?

— Именно.

Адамберг перекатил ручку по столу, и она застыла в трех сантиметрах от края. Ариана убрала ее в сумку, к ключам.

— Кофе будешь?

— Да. Попроси еще мятной настойки и молока.

— Ну разумеется. — Адамберг поднял руку, подзывая официанта.

— Все остальное — мелочи, — продолжала Ариана. — Думаю, убийца — дама в возрасте. Молодая женщина не рискнула бы остаться ночью наедине с такими парнями, как Диала и Пайка, и к тому же на пустынном кладбище.

— Действительно. — Адамберг тут же вспомнил о своем намерении переспать с Арианой, не отходя от кассы.

— И наконец, я считаю, как и ты, что, скорее всего, она не чужда медицине. На это указывают не только выбор скальпеля в качестве орудия убийства и умение вонзить его прямо в сонную артерию, но и использование шприца, твердой рукой вколотого в вену. Она расписалась трижды.

Официант принес кофе, и Ариана занялась приготовлением смеси.

— Ты не закончила.

— Нет. Я припасла тебе небольшую загадку.

Ариана задумалась, барабаня пальцами по скатерти.

— Не люблю говорить, когда я не уверена.

— А я как раз это предпочитаю.

— Возможно, у меня есть доказательство ее безумия и, более того, — объяснение природы этого психоза. Во всяком случае, она достаточно безумна, чтобы разделять миры.

— От этого остаются следы?

— Убийца поставила ногу на грудь Пайки, чтобы нанести последние надрезы. Она натирает подошвы воском.

Адамберг посмотрел на Ариану бессмысленным взглядом.

— Она натирает подошвы воском, — повысила голос его собеседница, как будто надеялась вывести комиссара из спячки. — На футболке Пайки остались следы воска.

— Я слышал. Я пытаюсь понять, при чем тут ее миры.

— Я дважды с таким сталкивалась — в Бристоле и Берне: мужчины натирали подошвы своих ботинок несколько раз в день, чтобы прервать контакт между собой и грязью земли и мира, пытаясь на свой лад обособиться, защититься.

— Расщепиться?

— Я не зацикливаюсь на раздвоении личности. Но ты прав, мой клиент из Бристоля недалеко ушел от «двойняшек». Самоизоляция, создание непроницаемой прослойки между телом и землей, напоминает их внутренние перегородки, особенно если речь идет о земле, на которой совершено преступление, или о земле мертвецов, то есть о кладбище. Но это еще не доказывает, что наша убийца каждый день натирает себе подошвы воском.

— Только ее Омега, если она двойняшка.

— Ошибаешься. Альфа стремится отгородиться от почвы своих преступлений, тогда как Омега совершает их.

— Отгораживается воском. — Адамберг скорчил недоверчивую гримасу.

— Воск воспринимается как непроницаемый материал, защитная пленка.

— Какого он цвета?

— Синего. Лишнее доказательство того, что преступница — женщина. Туфли из синей кожи обычно выбираются к деловому, строгому костюму того же оттенка, который носят представительницы целого ряда профессий вроде секретарш и чиновниц. Авиация, преподавательский состав религиозных школ, больницы… далее по списку.

Адамберг мрачнел на глазах, не выдержав груза информации, свалившегося на его плечи. Ариане казалось, что его лицо меняется: растет горбинка на носу, впадают щеки, заостряются черты. Ничего она не увидела и не поняла двадцать три года назад. Не разглядела этого человека, не поняла, как он красив, не догадалась задержать его в своих объятиях тогда, в гаврском порту. Но Гавр остался далеко позади, да и вообще поезд ушел.

— Чем ты недоволен? — спросила она, сменив профессиональный тон на обычный. — Как насчет десерта?

— Почему бы и нет, — ответил он. — Выбери за меня.

Адамберг съел кусок пирога, так и не разобравшись, с яблоками он или со сливами, и не выяснив, переспит ли он сегодня с Арианой и куда он мог деть ключи от машины, вернувшись из Нормандии.

— Не думаю, что они висят на кухне, — выдал он, выплевывая косточку.

Значит, со сливами.

— Это ключи на тебя так подействовали?

— Нет, Ариана. Тень. Помнишь старую медсестру и ее тридцать три жертвы?

— Нашу двойняшку?

— Да. Знаешь, где она?

— Естественно, я несколько раз к ней ездила. Она отбывает наказание в тюрьме Фрейбурга. Ведет себя тише воды ниже травы и существует в режиме Альфы.

— Нет, Омеги. Она прикончила охранника.

— Черт. Когда?

— Десять месяцев назад. Свихнулась и сбежала.

Ариана наполнила до половины свой бокал и выпила вино, на сей раз не перемежая водой.

— Ну-ка скажи мне. Ты сам ее разоблачил? Ты один?

— Да.

— Если бы не ты, она бы по-прежнему была на свободе?

— Да.

— Она в курсе? Она это поняла?

— Думаю, да.

— Как ты ее засек?

— По запаху. Она мазала себе виски и затылок релаксолом, это бальзам из камфары и апельсинового экстракта.

— Тогда берегись, Жан-Батист. Потому что ты для нее — человек, пробивший брешь в стене, о которой Альфа ни за что на свете не должна была узнать. Ты — тот, кто знает и поэтому должен исчезнуть.

— Почему? — спросил Адамберг, отпив глоток вина из бокала Арианы.

— Чтобы она где-нибудь в другом месте и в другой жизни снова стала безмятежной Альфой. Ты угрожаешь устойчивости ее конструкции. Она, наверно, тебя ищет.

— Тень.

— Думаю, тень отбрасываешь ты сам, пока испаряется то, что засело в тебе.

Адамберг встретился глазами с умным взглядом Арианы, и в памяти его всплыла ночная тропинка в Квебеке. Он намочил палец и обвел им край бокала.

— Кладбищенский сторож в Монруже тоже ее видел. Тень прошла по кладбищу за несколько дней до того, как сдвинули плиту. И передвигалась она как-то странно.

— Зачем ты скрипишь бокалом?

— Чтобы самому не заорать.

— Лучше уж заори. Ты считаешь, это медсестра? Я имею в виду Диалу и Пайку.

— Ты описываешь мне убийцу в возрасте, вооруженную шприцем и медицинскими знаниями, которая, возможно, страдает раздвоением личности. Слишком много совпадений.

— Или слишком мало. Помнишь, какого роста была медсестра?

— Не очень.

— Какую обувь она носила?

— Не помню.

— Так проверь, а потом скрипи бокалами. То, что она на свободе, еще не значит, что она везде. Не забывай, ее конек — убивать лежачих больных стариков. Она не раскапывает могил и не режет глотки отморозкам с Порт-де-ла-Шапель. Это ну совсем на нее не похоже.

Адамберг кивнул — устойчивая рациональность коллеги вернула его из туманных далей. Тень не могла быть повсюду — во Фрейбурге, на Порт-де-ла-Шапель, в Монруже и у него дома. В основном она сидела у него в голове.

— Ты права, — сказал он.

— Лучше продвигайся шаг за шагом, с упорством идиота. Воск, туфли, составленное мной приблизительное описание, свидетели, возможно, видевшие ее с Пайкой и Диалой…

— В сущности, ты советуешь мне работать, сообразуясь с логикой.

— Да. А у тебя есть другие предложения?

— У меня только другие предложения и есть.

Ариана вызвалась подвезти его, и комиссар не отказался. Поездка на машине позволит ему наконец разрешить повисший в воздухе эротический вопрос. Но когда они подъехали к его дому, он уже спал, начисто забыв про Тень, доктора Лагард и могилу Элизабет. Ариана, стоя на тротуаре, открыла дверцу и мягко потрясла его за плечо. Она не выключила мотор, из чего следовало, что вопрос разрешился сам собой. Войдя в дом, он прошел через кухню, чтобы проверить, висят ли ключи на стене. Их там не было.

Мужчина, заключил он. С погрешностью 12 процентов, уточнила бы Ариана.

Загрузка...