ЭПИЛОГ

Биргит Боймерс Масяня

Масяня и mult.ru

Мультфильмы про Масяню созданы с использованием технологии Macromedia Flash. Портрет героини состоит буквально из нескольких штрихов: две линии образуют руки и ноги, а тело увенчано лицом эллиптической, овальной формы; одета она в красный топ и коротенькую синюю юбочку, что намекает на цвета российского флага. Мультики можно было посмотреть в открытом доступе на сайте mult.ru, где проект был запущен в октябре 2001 года питерским веб-дизайнером Олегом Куваевым. Прежде чем обратиться к фотографии и веб-дизайну, Куваев работал в Санкт-Петербурге как художник и скульптор.

Первоначально создававшиеся на скорую руку и только для друзей, в качестве «прикола для своих» [667], мультики про Масяню достигли пика популярности в мае 2002 года, когда на mult.ru стали заходить чаще, чем на официальный сайт о Гарри Поттере: 12 000 — 15 000 посещений в день [668]. Затем на «Масяню» посыпались награды интернет-сообщества: «Открытие года на Rambler.ru», «Сетевое искусство», «Приз прессы», «Веб выбирает вас!» и «Гран-при Российской академии Интернета» [669].

Масяня — неприукрашенный портрет современной молодежи со всеми свойственными ей «негативными» чертами — ругательством, курением, сексуальной распущенностью. Ее эгоцентризм часто объясняется одиночеством, что придает Масяне определенный шарм. Благодаря популярности именно среди молодого поколения, особенно в возрастной группе от 18 до 35 лет (главные пользователи Интернета), Масяня обосновалась в Сети, ставшей для нее идеальным местом обитания [670].

К осени 2002 года Масяня стала мегазвездой и была приглашена в престижную передачу Леонида Парфенова «Намедни» на НТВ. В конце каждого выпуска демонстрировался новый мультфильм, который лишь потом появлялся на сайте. Таким образом Масяня смогла расширить свою аудиторию, которая уже не ограничивалась относительно небольшим числом пользователей Интернета. Это означало и появление иной целевой группы — телезрителей. Однако просмотр телевизора — не столь приватное занятие, как просмотр мультфильма в режиме онлайн, и дело не только в размере экрана.

Многие сходятся во мнении, что «миграция» на телевидение скорее повредила Масяне как уникальному явлению. Очевидно, что Масяня не подходила для телеформата: низкое разрешение флэш-анимации рассчитано на компьютерный экран. Более того, опыт просмотра мультфильма на компьютере — в одиночестве и в любое удобное время — отличается от опыта телевизионного просмотра, на который часто собираются несколько членов семьи. Теперь Масяня обращалась не отдельно к каждой личности, входящей в группу единомышленников (интернет-пользователей), а к коллективной массе телезрителей.

Растущая популярность первых фильмов — изначально рассылавшихся друзьям и лишь позднее размещенных в Сети — привела к необходимости создания полноценной производственной студии mult.ru, а также реализации коммерческого потенциала проекта. Куваев рискнул войти в мир бизнеса, создав ООО «Масяня», в котором 50 % акций принадлежало его студии mult.ru, а оставшаяся часть — бизнесмену Григорию Зорину; директором ООО «Масяня» был назначен Алексей Шульга.

После появления Масяни на канале НТВ Зорин создал ООО «Альвинс», задачей которого стало продвижение имиджа Масяни во всех возможных СМИ: «Альвинс» продавал лицензии книжным издательствам (например, издательству «Нева» в Санкт-Петербурге, которое выпустило серию книг «Библиотека выживания»), рекламным агентствам и музыкальному телевидению. Как утверждал впоследствии Куваев, «Альвинс» не получил у него на это согласия и лишил ООО «Масяня» дохода от продажи этих лицензий [671]. Когда Куваев осознал, что теряет контроль над маркетинговыми стратегиями, он попытался вернуть себе права. Затем он удалил все мультфильмы с сайта mult.ru и переместил их на новый сайт, hrundel.ru, вскоре после чего они на какое-то время совсем исчезли из интернет-пространства — Масяня вернулась на mult.ru только в 2004 году. Все это время шел долгий судебный процесс.

Согласно решению Савеловского межмуниципального суда от 15 июля 2004 года, соглашение между Куваевым и ООО «Масяня» было аннулировано и авторские права на Масяню возвращены Куваеву [672]. На новом сайте mult.ru помимо архива старых мультфильмов были вывешены еще и новые, а также разнообразные дополнительные материалы, вроде скринсейверов и «обоев». При этом появились многочисленные сувенирные магазины, связанные с mult.ru, которые распространяли коммерческие материалы (чашки, футболки, игрушки). На новом сайте также разместились комиксы некоторых эпизодов с Масяней. В октябре 2006 года Куваев ушел со студии mult.ru, но продолжает работать над Масяней. На сайте mult.ru периодически появляются новые мультфильмы о Масяне.

Насколько шумиха в СМИ — сперва появление в телевизоре, а затем освещение в прессе судебного разбирательства по поводу авторских прав на публикацию в Интернете — способствовала популярности Масяни, вопрос спорный: безусловно, она сделала Масяню жертвой и аутсайдером в той культуре, в которую ее поместил автор, но также бесспорно, что пик славы Масяни пришелся на начало 2002 года, и чем длиннее и сложнее становились мультфильмы, тем менее простым, явным и выразительным казалось ее обаяние.

Масяня в действии

Примитивный портрет Масяни, о котором уже шла речь, — две черные линии, образующие руки, телесного цвета ноги, круглое тело и овальное лицо — дополняется ярко-голубыми глазами навыкате и шестью волосками на голове. Когда она наклоняется вперед, видны ее белые трусики. Она вульгарно выражается, курит, принимает наркотики и плохо образованна. Таким образом, она представляет собой типичного среднестатистического подростка-аутсайдера, воспитанного, с одной стороны, на советских ценностях своих родителей, а с другой — на коммерческих установках современной России, стремящейся к глобализации.

Масяня скорее беспола: «…половые признаки Масяни обнаруживаются далеко не сразу — на первый взгляд, это просто существо. Существо без возраста и пола, без определенных занятий. Существо, что важнее, без лица» [673]. Она определяет себя как девушку только во второй части, начинающейся с мультфильма «День рождения» («…я девушка приличная») [674]; и даже проявляет немного типично женских черт. Однако, если бы не сцена с «обнаженкой» и не упоминание о месячных в первой и второй сериях, по одной только внешности сложно было бы определить ее пол (только имя женское). Влад Струков убедительно продемонстрировал, что и ее внешность, и ее поведение часто выглядят как мужские (у нее нет никаких определенных физиологических отличий от Хрюнделя и Лохматого; ее юбка настолько узка, что напоминает шорты; ее увлекают типично «мужские» формы досуга — охота, посиделки за пивом; она отпускает «мужские» шутки; часто принимает роль лидера; у нее пыльная квартира, похожая скорее на холостяцкую берлогу) [675].

Отсутствие ярко выраженной гендерной принадлежности важно для дальнейшего анализа образа Масяни: ее идентичность формируется через эпизоды, в которых нет какого-то заранее заданного характера: Масяня — чистая доска, на которой запечатлеваются каждый эпизод и каждый ее поступок.

В первых мультфильмах Масяня фигурирует одна, затем появляются ее парень (а впоследствии муж) Хрюндель, друг Лохматый и московская подруга Ляська, а в нескольких поздних мультиках появляется и ее мать. Вместе с Хрюнделем они изображают статую рабочего и колхозницы (эмблема «Мосфильма»), пересеченную лучами света (эмблема «Ленфильма»), таков логотип так называемой киностудии «Масьфильм», изображенный и на DVD «Масяни».

Всего в Сети появилось пятнадцать серий о Масяне — в каждой до десяти эпизодов. В «доисторической» части («древние мульты — архив») даются штрихи к портрету героини: она поет, дурачится, смотрит телевизор, курит сигареты, ругается матом, пристает к людям в метро, рассказывает анекдоты, над которыми смеется только сама, и подшучивает над друзьями. В этих ранних эпизодах Масяня всегда появляется одна. Она производит впечатление незрелого и эгоцентричного создания, не способного увидеть границу между серьезностью и игрой, что можно расценить как признак инфантилизма. Масяня бесстыдна и эгоцентрична, но все же обладает неким странным шармом. Она «хулиганка» и «тусовщица» [676]. Масяня живет в замызганной квартире: на кухне муха, на столе грязь («День рождения»); она курит, лежа на диване и смотря телевизор («Телевизор»), она поет песенки в электричке, чтобы собрать деньги («Электричка»), торгует на улице («Кайф по выходным») или занимается мошенничеством, выпросив у прохожего мороженое, которое она затем меняет обратно на деньги у продавщицы («Мороженое»), — иными словами, она пытается как-то заработать, поскольку никакой постоянной работы у нее нет.

До настоящего времени Масяня прожила четыре жизни: первая и вторая жизни пришлись на период до судебного разбирательства 2004 гола. Первая жизнь (части 2–5) начинается с мультфильма «День рождения», когда она говорит с другом (по-видимому, Хргонделем) по телефону, сперва заявляя, что не будет праздновать свой день рождения, а потом прося принести полный комплект наркотиков, чтобы развлечь друзей; позднее она приходит к Хрюнделю, который становится ее парнем. Масяня разочаровалась в мире шоу-бизнеса, где ее попытки петь, работать на радио и тусоваться в московских ночных клубах не принесли ей ни известности, ни признания, ни славы. Она подвергается опасности на улицах родного города, Санкт-Петербурга, она страдает от депрессии («Депресняк»), и у нее долги. Во второй жизни Масяни (части 6-11) ее мать пытается найти ей работу: Масяня работает в рекламе, изображая Деда Мороза, который раздает рекламные листовки, — но скорее это не работа, а еще одна попытка примерить на себя разные социальные роли. Когда она переезжает к Хрюнделю, то в его квартире намного чище, чем у нее самой.

В этих эпизодах Масяня развивается, почти взрослеет и совершенствуется. Она продолжает употреблять вульгарные выражения и современный уличный жаргон. Однако с течением времени становится ясно, что ругательства и эгоизм — реакция на окружающую действительность, но на самом деле Масяня неуверенна, ранима и чувствительна: она в одиночестве отмечает день рождения; она пытается ездить автостопом и в результате, простуженная, она оказывается на том же месте, где ловила машину; она боится одна гулять по городу ночью.

Масяня стремится самоутвердиться, особенно за счет тех, кто слабее ее (детей, нищих и т. д.), но почти не спорит с теми, кто сильнее. Ее агрессивное поведение по отношению к окружающему миру можно рассматривать в контексте комплекса «жертвы», описанного Львом Гудковым: «Комплекс „жертвы“ — особый, очень эффективный механизм придания себе ценности <…> Ощущение себя жертвой <…> рождается в ответ на смутно ощущаемый дефицит гратификации, оснований для самоуважения индивида (и соответственно других), связанного с его основной ролевой деятельностью…» [677] Масяня компенсирует свой комплекс жертвы общества через внешне агрессивное поведение и цинизм по отношению к тем, кого она считает своими жертвами (то есть более слабым). В своей ипостаси жертвы Масяня вызывает сочувствие: «Мы полюбили Масяню зато, что частица Масяни есть в каждом. Что, несмотря на ее развязную манеру говорить и откровенно дурные привычки, она — добрая, хорошая, ранимая. Она — ироник, и в то же время сквозь эту иронию проглядывает искренность» [678].

Масяня завоевывает доверие своим агрессивным и самоуверенным поведением, но сделать это она может только с помощью «ролевой деятельности» (термин Гуцкова). Она изобретает целый ряд ролей и связанных с ними сценариев (иногда подразумевающих только ее участие, но иногда и чье-то еще), в которых принятые ею на себя роли подчеркивают те черты, которыми она не обладает (и которые делают ее жертвой): ум, коммерческая жилка, талант и т. д. Но в реальности ей никогда не удается добиться успеха: Масяня падает на роликах с леей ницы, прямо как Лохматый; она падает с лодки, а Хрюндель с моста — и оба оказываются в воде; она в одиночестве едет к морю, чтобы спеть песню и избавиться от депрессии, в то время как друзья волнуются за нее. Поссорившись с Хрюнделем, она покупает себе крысу, чтобы не быть одной, и, полностью подчинив себе это существо, все же искренне переживает, когда крыса умирает. Масяня — на редкость талантливая сценаристка и актриса: она исполняет ряд ролей, маскирующих ее характер (если таковой вообще имеется).

Несмотря на свой эгоизм, Масяня способна заботиться о других, например о мальчике-сироте, живущем в подвале, хотя он и украл у нее кошелек; она собирает соседей, чтобы поздравить мальчика с Рождеством («Сказка-2003»), или опекает бедного и талантливого музыканта («Околобаха»). Однако не все ее поступки продиктованы состраданием: она часто старается привлечь к себе внимание и руководствуется стремлением самоутвердиться в роли помощницы и благодетельницы. Ее многочисленные попытки петь на сцене проваливаются; ее ударяют по голове, когда она танцует на сцене во время рок-концерта («Сплин»); она разочарована, когда понимает, что сексуальность ценится больше таланта («Попе»); она расстраивается, когда продюсер говорит ей, что у нее неподходящая для поп-звезды фигура («Шоу-бизнес»). Но во всех этих случаях Масяня действует из желания предстать положительным, общительным и талантливым членом общества (коим на самом деле она отнюдь не является). Ее поступки до определенной степени вызваны стремлением соответствовать социальным нормам и вписаться в общество, хотя в глубине души Масяня пытается либо разрушить норму, либо подтвердить свой статус жертвы и аутсайдера.

В конечном счете конформистски-провокационные поступки делают ее счастливой и составляют единственную цель ее жизни, которая заключается в ряде мини-спектаклей. Елена Петровская утверждает, что Масяня задевает нас за живое, потому что она — пустая, идеально чистая страница, на которую зритель может наносить любые штрихи своего собственного характера, тем самым преисполняясь сострадания и сочувствия [679]. Привлекательность Масяни — именно в ее безликости и анонимности. В самом деле, можно утверждать, что Масяня не существует в реальном мире (не в том смысле, в каком мультипликация противопоставляется кино): она исполнительница, актриса, которую мы знаем только по ее ролям в перформансах, номерах, розыгрышах и сценках, но едва ли видим ее как человека за этими ролями. Таким образом, ее характер можно наполнить человеческими чертами, которые зрители и автор хотят на нее проецировать, потому что — в отличие от реальных киноактеров — она артефакт.

Хрюндель сперва возникает как друг, который пытается уговорить Масяню остаться на ночь («Обломчики»); потом он приглашает ее выпить, и в итоге она испытывает сильное похмелье («Пятница»); затем они оказываются вместе в постели, и она — слегка смущенно — просит его использовать презервативы («Как-нибудь»). Они поддерживают друг друга. Масяня выводит Хрюнделя из дурного наркотического трипа, а тот останавливает ее истерический припадок. Она выручает Хрюнделя из беды, продав свою машину. Когда она стесняется признаться, что в костюме собаки раздает рекламные аптечные листовки на улице, то Хрюндель признается, что делает то же самое. И Масяня, и Хрюндель ведут себя по-шкурнически, когда пытаются заработать деньги: Хрюндель — продавая скрипку музыканта («Околобаха»), Масяня — продавая чужое мороженое («Мороженое»).

К десятой серии Масяня и Хрюндель уже живут вместе, а в двенадцатой празднуют свадьбу — хотя де-факто поженились они полгода (и на несколько эпизодов) ранее. Масяне больше не нужно самоутверждаться в мире, где доминируют мужчины, и в этом смысле она повзрослела. С другой стороны, она по-прежнему участвует в сомнительных «приколах» и играх: ложится в фоб, чтобы ее отнесли домой; не хочет вставать; напивается до такой степени, что отправляет Лохматого на поезде в Москву вместо немецкого гостя.

Третья жизнь Масяни (части 12–15) — это ее семейная жизнь с Хрюнделем. Вместе они дают отпор мировой несправедливости: мстят спаммерам («Манукэ — полиция Рунета») или водителям, поскольку машин стало так много, что они угрожают человеческой жизни («Рашн Мучо Блин Трафико»); или пародируют правила пользования метро, нарушая их все по ходу чтения («Всем лицам»); или протестуют против нелепости диет («Мораторий»). Масяня всегда пребывает в бодром состоянии духа и сохраняет терпение: например, когда идея Хрюнделя найти Дерево Друидов оборачивается тем, что их машина, увязнув в грязи, ломается среди чистого поля и Масяня с оптимизмом «разруливает» ситуацию. Или когда приезжает кузина Масяни и безостановочно говорит на языке, чуждом Масяне и ее друзьям, — Масяня терпеливо слушает, тогда как Хрюндель и Лохматый бунтуют и в конце концов погружают кузину на поезд, завернув ее в ковер («Кузина»). На Рождество она играет роль Деда Мороза и разносит подарки, терпеливо утешая плачущего ребенка («Обход», 2006).

Масяня создает для себя искусственное сообщество, изобретая своего рода театр, требующий ролевых игр для нее и ее друзей в мире животных (часть 14, «Рэгтайм»). Эти мультики сделаны в стиле старого, немого кино — например, «Муравьиная оратория», где Масяня с друзьями ведут себя как муравьи, живущие в похожем на тюрьму помещении, — это пародии на ранние мультипликационные эксперименты Владислава Старевича, чья «Стрекоза и Муравей» считается первым российским мультфильмом. Другие мультики пародируют стили классических фильмов («Колхозный мюзикл») или культовых героев («Буратино»).

В других мультфильмах этой серии Масяня и ее друзья выступают в роли различных животных: попугай в клетке не рвется на свободу («Черноухий попугай»), кот просится в квартиру к Масяне («Жизнь с котом»); Масяня играет птичку, которую изображающий ее отца Хрюндель уговаривает полететь — но она падает и гибнет («Масяптиц и Хрюндептицепап»); Хрюндель представляет воробья, который учится плавать («Воробей по имени Джонатан Хрюндельсон»). В последнем мультике этой серии («Мотыль у осипшего тракториста») Масяне не терпится окуклиться и превратиться в бабочку, чтобы исследовать другой мир — пространство Японии… Жизнь Масяни в обличье животного заканчивается, когда она превращается в бабочку и гибнет через несколько секунд, рассыпаясь в прах. На самом деле Куваев пародирует целый ряд культовых феноменов: так, сюжет «Мотыля…» перекликается с «Жизнью насекомых» Виктора Пелевина, а «Джонатан Хрюндельсон» очевидно отсылает к классическому роману Ричарда Баха «Чайка по имени Джонатан Ливингстон»; «Говенный день, или Масяня в тумане» пародирует знаменитый мультфильм Юрия Норштейна «Ежик в тумане»; в мультах есть также пародийные отсылки к романам о Гарри Поттере («Поттер»), и в целом в серии, как утверждает Мьёльснесс, иронически обыгрываются принципы «чернухи»: низкий уровень жизни, разрушенные семьи, «взрослые» сцены [680].

Масяня может даже погибать во время своих превращений в животных, но не стоит забывать, что каждая из ее метаморфоз — это просто еще одна роль, еще одна проекция героини на специфический контекст, в котором она может разыгрывать свои спектакли. Таким образом, можно с таким же успехом сказать, что Масяня умирает, когда «птицепап» Хрюндель выбрасывает ее из гнезда. Она возвращается в реальность в последующих сериях, причем не произнося ни слова о том, что с ней произошло раньше. Масяня спит на ходу весь день и оживляется только за компьютерными играми, в которые играет по ночам; она пытается приготовить кофе утром или покидает современный мир, уезжая за полярный круг, только чтобы выбросить там все электронные приборы, которые «загрязняют» мир («Пингвин»). В этой серии поведение Масяни символизирует дилемму современной жизни: желание жить в согласии с природой и невозможность освободиться от виртуального мира, который становится реальнее жизни.

Четвертая жизнь Масяни (созданная после периода ее «молчания» и после ее смерти в образе бабочки в 2006 году) состоит из нескольких эпизодов с участием Масяни и Хрюнделя. Они едут в отпуск и испытывают на себе трудности современного авиапутешествия: постоянные объявления во время полета и непрерывный сервис на борту самолета не дают Масяне уснуть; на проверке службы безопасности в аэропорту Масяня дает слишком подробные и серьезные ответы на все заданные вопросы, и ее не пропускают на рейс; осмеивается также запрет на курение в аэропорту. В другом «треугольнике» (мультфильме из трех частей) Масяня и Хрюндель живут повседневными заботами семейной пары: Масяня в панике, что ей нечего надеть; они перечисляют своих бывших партнеров и болтают; им настолько скучно, что они ходят посмотреть другую квартиру, предлагаемую для съема, просто чтобы увидеть, как живут другие люди. В этой части также иронично обыгрываются телеигры: сперва Масяня выступает в роли ведущей телеигры с участием зрителей, но не получает от них ни одного звонка во время передачи («Угадай все»); в другом мульте автор издевается над передачей «Спокойной ночи, малыши!», где в роли ведущей выступает полная женщина, за чьим грузным телом Хрюндель вынужден стоять, чтобы дергать за веревочки кукол Грушу и Кондрашку, которые пародируют Хрюшу и Степашку.

Мультики про четвертую жизнь Масяни существенно отличаются от более ранних. Они длиннее и более замысловато описывают современность. Бунтарский характер Масяни «тонет» в комических ситуациях. У этих мультфильмов есть русские субтитры, и комический эффект теперь возникает не на языковом, но на ситуативном уровне. Поэтому жанр начинает напоминать ситком, то есть, по сути, максимально приближается к телевизионному формату. Масяня сильно изменилась в этой «жизни»: теперь главный способ ее коммуникации — поступки, а не слова.

Логоцентричный принцип создания образа Масяни, похоже, был неотъемлемой чертой ранних мультиков: Куваев создавал коротенькие эпизоды, или клипы, продолжительностью меньше минуты, в которых ситуация развивалась не в поступках или жестах, а в статичной позе и репликах. Так, например, Масяня вставляла телефонную линию в модем, чтобы побесить звонящего и заставить его послушать сигналы, которые издавало ее новое приобретение; или сидела перед телевизором и переключала каналы с одной плохой программы на другую («Что я тут смотрю… Ой, какая фигня»). Таким образом, похоже, успех Масяни состоял в минимализме средств, наглядно контрастировавшем с излишествами потребительского общества, которое она отвергала и пародировала. Ее образ жизни — в одном и том же наряде, без постоянного жилья, без постоянной работы — представлял альтернативу обществу потребления, а ее речь и смех выражали то, что яппи — современные служащие офисов и пользователи Интернета, которые, по-видимому, и были ее главными зрителями — на самом деле хотели бы сказать, но не осмеливались.

Визуально Масяня, повторюсь, похожа на чистую страницу, на которой можно написать любую историю: ее внешность никогда не меняется, а ее лицо — пустое место. Когда она видит себя в зеркале, то разбивает его и вместо этого рисует лицо (то есть содержание) на стене («Зеркало»). Струков утверждает, что Масяня рассматривает других как «точные копии себя» и «эти анонимные персонажи явно отсылают к старому советскому концепту безликого народа — однообразной толпы, массы, лишенной какой-либо связности и значимости…» [681]. Таким образом, Масяня бросает вызов безликости современного человека, подобно тому как ее предшественник Чебурашка противостоял беспомощности человека в эпоху застоя. Оба персонажа помогают зрителю выразить свое отчаяние перед лицом изменчивого мира. Переживания Масяни в современном мире приводят ее к бунту, депрессии, эскапизму. Убедительной представляется трактовка, согласно которой Масяня отражает психические проблемы современной эпохи: «В Масяне органично поместились психотические отклонения современного человека с его депрессивным синдромом и истерическими вспышками» [682].

С самых первых мультиков Масяня проявляла интерес к шоу-бизнесу, рисуясь, притворяясь и играя роли. С таким главным интересом в жизни она производит впечатление персонажа, который стремится определить свою идентичность. В развитии характера Масяни также нет никакой линейности — он может быть собран через ряд образов (различных мультфильмов), опровергая телеологическую характеристику традиционного героя соцреализма: «Таким образом, умножение и повтор становятся формами итеративного (многократного) самосознания, противостоящего линейности и развитию» [683]. В то же самое время Масяня — представительница новой России: она одета в цвета российского флага [684]; ее самосознание растет вместе с ростом политических амбиций путинской России. О ней говорят: «(анти)героиня возведена в разряд носительницы новой национальной идеи» [685]. Если Масяня символизирует новую Россию, то необходимо внимательнее присмотреться к тому, что делает ее привлекательной и популярной — несмотря на ее «неправильный» образ жизни и плохое образование — и какой смысл несут ее слова.

Словесный портрет Масяни

На самом деле Масяня запоминается не внешностью. Мы можем легко вспомнить, что вся ее одежда выдержана в красно-бело-синей гамме, но что какого цвета — наверняка не скажем; а вот ее голос, интонации, фразочки прочно врезаются в память. Масяня запоминается «полной стертостью облика и единственным незабываемым воплощением, каким выступает Масянина речь»[686]: «…это голос, трескуче-механический, по-особому растягивающий произносимые слова. <…> Это хлесткое слово […в котором] соединились все местные идиолекты — дискурсивные потоки чата, неторопливых форумов, бесчисленных многостраничных сайтов. Это голос самой компьютерной сети»[687].

Речь Масяни (а она говорит голосом своего создателя, искаженным с помощью технических средств) используется для определения ее идентичности, что позволяет провести параллель с возрастающей ролью слова в современном культурном дискурсе в целом и в практике «документально-повествовательного театра „вербатим“» (verbatim) в частности. Техника «вербатим» была представлена в России английским театром — это запись разговоров с целью выявить определенные типы речевого поведения (эколекты или идиолекты), чаше всего маргинальных социальных групп, и таким образом описать дискурс, альтернативный речи истеблишмента, коммерческому жаргону и гламурному языку, доминирующим в современной российской культуре. В «вербатиме» слово или фраза выражают, а значит, содержат психологию характера: текст и манера его произнесения — главный объект сценического исполнения.

Такой акцент на тексте и способе говорения, при котором слово больше не выступает носителем информации, а становится средством самовыражения, характерен для документалистского подхода в современном кинематографе и театре (например, спектакли Teatr.doc или фильмы Бориса Хлебникова «Свободное плавание» или Бакура Бакурадзе «Шультес»), где вульгарные выражения и мат отражают не только фрустрацию и агрессию, но и положительные эмоции. Более того, техника «вербатим» высвечивает дефицит смысла и содержания, заостряя внимание на бранных словах и словах-паразитах: они обнажают нехватку связи с реальным миром, который только «кажется»: словечки «казалось бы», «как бы», «типа» часто мелькают в речи персонажей. Эти характеристики современного языка точно ухвачены в речевой манере Масяни. В действительности она обыгрывает, исполняет и таким образом гротескно заостряет эти речевые особенности, что создает ироническую дистанцию между ней и ее языком.

Речь Масяни — движущая сила ее характера. Лишенная слов (как в 15-й части), она становится простой карикатурой на современную жизнь. Как утверждает философ, режиссер и поэт Дмитрий Мамулия:

…что-то испорчено а «словах» — в языке, на котором мы говорим. <…> Ведь даже когда мы искренни, когда мы что-то чувствуем, нам приходится обращаться к «словам», чтобы рассказать о том, что мы чувствуем. А если в «словах» что-то сломано, у нас ничего не выходят <…> Когда испорчен «порядок слов», сами «слова», что-то портится и в образах <…> Страшное дело, в нашем кино почти нет «лиц», одни сплошные обшив места. Лица без выражения. <…> А что такое лицо? Это место смеха, место скорби, место плача. А теперь представьте себе, что смех, скорбь, плач лишились своего места [688].

Отсутствие лила, способного выразить эмоции, связано с потерей идентичности — и индивидуальной, и национальной — на фоне кризиса системы ценностей, связанного с ростом глобализации. Далее Мамулия утверждает: «Сегодня высокие сферы реальности инфлированы. <…> А когда с языком происходят подобные метаморфозы, нужно менять точку зрения, перенастраивать оптику. Так, в поле зрения кино появились иные герои, прежде не замеченные искусством: отморозки, люмпены…» [689] В этой ситуации оригинальный, подлинный язык ассоциируется с маргинальными группами, «отморозками», которые противостоят глобализованной культуре и воспринимаются как сопротивляющиеся мейнстриму. Масяня — именно такая люмпен-героиня.

Масяня использует слова-паразиты, которые показывают как свойственную ей (а точнее, тем, кого она изображает) неспособность выразить себя, так и тот факт, что ей нечего сказать. Когда она пытается рассказать анекдот (над которым смеется только она сама, что подчеркивает ее неумение общаться), она пускает в ход целый перечень «лишних» слов (курсив мой): «Короче, это самое, типа, рассказываю анекдот. Возвращается это… короче… блин… Один говорит… это я ва-а-ще не понял…, короче…» («Анекдот»). В другом эпизоде она не в состоянии даже нормально поздороваться по телефону: «Это, алле. Это… как его… привет» («Модем», курсив везде мой. — Б. Б.). Масяня утрирует эти черты, так как воспроизводит дискурс нынешней молодежной культуры, но не ассимилирует ее; в то же время, будучи персонажем без определенных черт, она не имеет собственного языка и не может предложить никакой альтернативы.

Она сама осознает, в какой манере говорит: смена регистра прекрасно продемонстрирована в мультфильме «Мороженое», когда она просит прохожего купить ей мороженое и изъясняется почти гладко, пытаясь подавить свои речевые привычки, которые тем не менее проскальзывают в общем потоке конвенциональных фраз: «А ну, угостите девушку мороженым. Мне, пожалуйста… Спасибо, блин, большое» (курсив мой. — Б. Б.). Как только цель достигнута, Масяня хоть и не забывает поблагодарить своего благодетеля, но «скатывается» в прежний стиль, в котором доминируют междометия и слова-паразиты.

Как комментирует Мамулия, интерес к маргинальным группам происходит именно из-за их несомненно настоящего, подлинного использования языка: «Говорят, что начался новый виток увлечения „чернухой“. Но обращение к „низким“ сферам происходит не из особой какой-то любви к ним, а из особой чувствительности к языку» [690]4.

И все же Масяня иронично относится к себе и своим ролям, что делает ее неправильную речь смешной и милой. Давая инструкции насчет вечеринки в честь своего дня рождения, она сначала заказывает другу полный набор наркотиков («гашиш, экстази, травка, витаминчики…»), а потом добавляет: «Пива не надо: ребята напьются, устроят свинарник — а я девушка приличная» («День рождения»). В другом эпизоде она делает серьезное заявление, которое выдает ее беспомощность перед бессмысленностью современного мира: «Как все плохо, кругом война, смерть, глупость… а мы тут пьем» («Депресняк»).

Именно склонность Масяни нарочито, в театральной манере, имитировать язык российской молодежи делает ее символом своего поколения и, более того, своей страны, в то же самое время пародируя многие черты современной России. Самоирония Масяни позволяет ей высмеять бессмысленность, пустоту и абсурдность современной жизни: от компьютерных новинок до правил и инструкций в метро, от попыток найти работу (в том числе и в зоопарке — «Рэгтайм») до побега в бессловесный мир (часть 15), который сводит Масяню к единому и стандартному лицу — нарисованному на стене и, таким образом, теряющему малейшие признаки индивидуальности («Зеркало»).

На самом деле Масяня — грустное и одинокое существо, пытающееся обрести идентичность — национальную и индивидуальную — и истерически смеющееся от невозможности сделать это. Это вызывает у зрителя сочувствие, потому что такие попытки знакомы каждому. Эти специфические черты делают аутсайдера Масяню удивительно похожей на всеми любимого Чебурашку.

Масяня и Чебурашка

Можно провести — и часто проводят — многочисленные параллели между Масяней и яркими персонажами российской культуры и кинематографа: критики увидели в Масянином образе жизни сходство с «чернушной» моделью [691], разглядели в мультиках отсылки к жесткому порно, показанному в таких фильмах, как «Пола Икс» Лео Каракса (1999) или «Близость» Патриса Шеро (2001), заметили параллель с клинической депрессией, изображенной в «Синем бархате» Дэвида Линча (1986) [692].

Таким образом, Масяня оказывается укоренена в более широком культурном контексте. И все же стоит попытаться провести параллели не с кино, а именно с мультипликацией, поскольку Масяня — не образ из реальной жизни, а выдуманное существо. Продуктивным может оказаться сопоставление ее с предшественником — Чебурашкой.

Оба персонажа возникают из ниоткуда и поначалу лишены личности. Оба завоевывают наши сердца и нуждаются в нашем сопереживании, потому что не принадлежат никакому сообществу и являются социальными изгоями (ни работы, ни дома, ни документов). Оба апеллируют к нормальной человеческой потребности залцищать слабых, бедных, бесправных — те маргинальные группы, которых не существует в идеальном обществе. Чебурашка появляется из импортного ящика с апельсинами, относится к доселе неизвестному науке виду и напоминает какую-то выброшенную игрушку, может быть медведя. Чебурашка знает свое имя (по окончанию женское), но в энциклопедии среди статей «чай, чемодан, чебуреки, Чебоксары» его нет.

У Масяни также нет ни фамилии, ни работы и (как мы показали выше) поначалу нет определенного пола. Таким образом, и Масяня, и Чебурашка имеют женские по грамматическим признакам имена, но сами они, когда впервые появляются, выглядят существами неопределенного пола: они заявляют о своем поле, самобытности и национальной принадлежности позднее (хотя пол Чебурашки никогда не становится предметом обсуждения). Оба они — неудачники, пытающиеся вписаться в общество: об этом красноречиво свидетельствуют приключения Масяни, равно как попытки Чебурашки вступить в пионеры, найти жилье и устроиться на работу.

Если Масяня — современная версия Чебурашки, то эта версия далеко не самая привлекательная, но, как убедительно показала Петровская, героиня вызывает сочувствие и сострадание из-за своих разочарований и неудач. Масяня демонстрирует небывалую искренность посредством своих нарочитых публичных «перформансов», отображающих разные стороны жизни в постсоветской России. В самом деле, весь мультсериал про Масяню состоит из ряда попыток реализовать ее идеи — и все эти попытки неизбежно терпят крах: «…все вожделения Масяни обречены на нереализованность, поскольку они фундированы изначальным комплексом пораженчества…» [693]. Масяня хочет жить в реальном мире, но на самом деле поневоле остается во власти своего виртуального мира — Интернета. Она так никогда и не переходит эту границу, и это дает нам право говорить о несовместимости виртуального и реального миров. Созданная минимальными средствами — с помощью простых рисунков, обычных красок, коротких клипов и изначально скудной аранжировки (музыка, спецэффекты), Масяня обрушивает свой обезоруживающий смех и иронию на излишества современной жизни, от компьютерных игр до технических новинок, которые никоим образом не делают нашу жизнь ни счастливее, ни безопаснее, ни лучше.

И Масяня, и Чебурашка извлекают максимум возможностей из своей роли аутсайдера. Они с самого начала идут против социальных конвенций: Масяня — своим образом жизни, отсутствием образования и работы, своим языком, деиндивидуализированностью своего облика; Чебурашка — неизвестным происхождением, бездомностью, отсутствием документов. И все же они пытаются подстроиться к окружающим условиям: тогда как попытки Масяни проваливаются, Чебурашка в общем и целом достигает успеха — записывается в школу, вступает в пионеры, уезжает в отпуск. Однако оба они — жертвы (априори изгнанные из общества), вынужденные бездействовать и подчиняться законам, что делает их типичными выразителями описанного Львом Гудковым российского комплекса жертвы. Гудков утверждает, что комплекс жертвы симптоматичен для постсоветской России в большей степени, чем для советской эпохи, и связывает это с отсутствием ответственности советского человека за свои поступки: «Комплекс жертвы <…> — это перверсия частной инициативы» [694].

И Чебурашка, и Масяня выигрывают от навязанной им роли (приобретая опыт, друзей). Им нравится бороться с чем-то другим, хотя это «другое» в данном случае относится к мейнстриму — в случае с Чебурашкой это советский коллектив, в случае с Масяней — общество потребления. Кроме того, оба персонажа пассивны — они проявляют себя и играют, чтобы создать видимость реального действия и вовлеченности. Следовательно, если рассматривать Масяню как «продолжение» Чебурашки, то можно провести параллели между обществами и эпохами, в которые они были созданы: в сериале про Чебурашку и Крокодила Гену эпоха «застоя» оформляется такими мотивами, как социальное отчуждение героев и их уход в игру, тогда как в мини-фильмах о Масяне постсоветская эпоха наделяется сходными чертами. Однако здесь социальное одиночество героев определяется иными, чем в «застойную» эпоху, причинами — не столько политическими, сколько экономическими.

Перевод А. Плисецкой

Summary

Sergei Ushakin’s introductory article provides an overview of the culture of «Soviet childhood,» situating «merry little heroes» in a broader social and cultural context. The characters discussed in the collection were distinctly liminal in relation to mainstream culture, yet it was precisely their liminal position that explained their cult status and made them play a crucial role in Soviet culture. Drawing on Lacanian distinctions between the symbolic, the imaginary, and the real, Ushakin argues that these characters compensated Soviet audiences for the disintegration of the Soviet symbolic by enhancing the imaginary, while simultaneously evoking the traumatic real and helping to control the fear. Thus, the liminal position of «merry little heroes» reflected the interim and ambivalent character of late Soviet culture, characterized by elusive meanings, non-working taxonomies, and blurred perspectives.

Konstantin Bogdanov’s «’The Most Human Little Man’: Volodya Ulyanov» discusses transformations of the image of young Lenin, which became a central figure in Soviet propaganda of children’s culture during the 1920s and 1930s, and retained its prominence until the 1960s. In Soviet mythology, baby Lenin, as a playful and adventurous child, stood in opposition to Stalin, a symbolic father whose childhood, by order of Stalin the man, remained forbidden for representation. The article analyses the technology involved in the production of the young Lenin by examining ideologically motivated editing imposed on all memoirs about him beginning in the 1920s.

Kevin Platt’s «Drs. Dolittle & Aibolit Visit the Trauma Ward» examines Korney Chukovsky’s tales about Doctor Aibolit (Doctor Ouchithurts) through the lens of trauma theory. Starting with Chukovsky’s creative adaptation of Hugh Lofting’s stories about Dr. Dolittle, which reflected their author’s traumatic experience in WWI, Platt continues by placing the main corpus of Chukovsky’s work in the context of social violence of the 1920s and 1930s. He also considers the death of Chukovsky’s daughter as an influential factor in his creative process. Platt concludes by discussing Chukovsky’s little-known tale «We Shall Conquer Barmalei» («Odoleem Barmaleia») in relation to the author’s experience of WWII and, in particular, to his loss of his son. Platt treats the extraordinarily frank portrayal of grotesque violence in this last tale as the key to understanding the evolution of Chukovsky’s art as part of the historical process.

Mark Lipovetsky’s «Buratino: Utopia of a Free Marionette» discusses the ideological meaning of Buratino in Alexey Tolstoy’s Zolotoi kliuchik (The Golden Key). Combining the study of archival materials with a close reading of Tolstoy’s text, Lipovetsky argues that Buratino is not just a paradigmatic trickster but also a manifestation of Tolstoy’s utopia of freeplay in the context of rigid ideological limits. Alexander Prokhorov’s «Three Buratinos: Evolution of a Soviet Film Hero» treats Buratino as an archetype in Soviet culture. Discussing Alexander Ptushko’s film The Golden Key (1939), Dmitrii Babichenko’s and Ivan Ivanov-Vano’s film The Adventures of Buratino (1959), and Leonid Nechaev’s television feature The Adventures of Buratino (1975), Prokhorov argues that the changes in the portrayal of Buratino represented the evolution of values in Soviet culture. Explaining the post1Soviet failure to follow Soviet culture by generating its own cinematic version of Buratino, Prokhorov points to the rupture in the cultural tradition that occurred during the late-Soviet period.

Anne Nesbet’s «In Borrowed Balloons: The Wizard of Oz and the History of Soviet Aviation» places the Russian translation of L. Frank Baum’s The Wizard of Oz (1900) into the context of Soviet culture. In 1939, Aleksandr Melent’evich Volkov, a professor of metallurgy, translated Baum’s book into Russian, although the translation was described as a «reworking,» and as time passed, Baum’s role in the creation of the story was progressively minimized. Volkov’s Wizard of the Emerald City became a great hit, and at the end of the 1950s he produced a substantially revised edition of his fairytale, followed by a number of sequels; the popularity of his books has lasted into the post-Soviet era. At the same time as he was translating The Wizard of Oz, Volkov wrote yet another novel for children with «ballooning» as a central theme, The Wonderful Sphere, based on the historically dubious claim that a Russian man in Riazan in 1731 had actually been the world’s first balloonist, fifty-two years before the Montgolfier brothers. Published in 1940, Volkov’s novel was a prescient forerunner of the campaign for «Russian priority» in all technical areas, a campaign that became official policy in the late 1940s. A.M. Volkov thus had a hand in two appropriations at once: he turned an American fairyland into a beloved series of Soviet children’s books, and he was one of the earliest popularizers of the claim that Russia, not France, was truly the «motherland of aviation.»

Natalia Smolyarova’s «Winnie-the-Pooh: An Adult Book for Children» compares the Russian version of «Winnie-the-Pooh» written by Boris Zakhoder to the original by A.A. Milne. Zakhoder’s rendition of the classic is remarkable for the combination of his thorough effort at translation and his distinctively individual narrative style. Unlike Milne’s original intended for the adults, Zakhoder’s translation was aimed at children and has become a cult text of Russian children’s culture since its publication in the 1960s. As part of his translation project, Zakhoder wrote original poems and invented new words and phrases, which remain in the language of Russian children today. While treating the original in creative ways, Zakhoder retained its intricate structure, preserving Milne’s distinct styles corresponding to the three contexts of narrative events — Christopher-Robin and his toys in the nursery, little animals in a forest, and father and son at bed1time. Smolyarova also traces the history of illustration of the tales made by E. Shepard in England and A. Poret in Russia, and also examines the toy prototypes of Milne’s main characters.

Yuri Leving’s «„There Must be Somebody There…“: Winnie-the-Pooh and the New Animation Aesthetics», discusses the Russian cartoon version of A.A. Milne’s classic stories, arguing that the work of Fyodor Khitruk’s team between 1969 and 1972 testifies to aesthetic and ideological shifts that took place in Soviet animation during the post-Khrushchev era.

Maria Mayofis’s «Sweet, Sweet Trickster: Carlson and the Soviet Utopia of ‘Real Childhood’» explores the history of Soviet cultural perceptions of Carlson, the protagonist of a trilogy by Astrid Lindgren. The author examines Soviet reviews of Lindgren’s books as well as theatre performances based on its plot in order to demonstrate that the character of Carlson was transformed into a metaphor of individual freedom and social nonconformity. Furthermore, the two-part cartoon version (1968, 1970) of Lindgren’s texts interpreted Carlson as an embodiment of theatricality and turned the narrative into a form of reflection on Soviet culture of the 1960s.

Sergey Kuznetsov’s «Zоо, or Films Not About Love» offers a sociological discussion of the images of Crocodile Gena and Cheburashka, the characters of children’s stories by Eduard Uspensky adapted for television in a series of cartoons, which achieved cult status in the USSR as well as in other countries. Kuznetsov focuses on melancholy and the sense of alienation as the distinctive traits of the main characters. He also discusses literary and social models for the development of juvenile and adult folklore around the figures of Crocodile Gena and Cheburashka.

Konstantine Klioutchkine’s «Reasons for Cheburashka’s Popularity» suggests that the appeal of the Cheburashka cartoon series (1969, 1971, 1974, 1983) derived from the possibilities it offered for dual reception. Speaking the late-Soviet language of warm human values, the cartoon also articulated the experience of alienation. Cheburashka allowed its viewers to preserve normative optimism, while also helping them to work through their sense of estrangement. The article builds on Sergey Kuznetsov’s observations and also draws on Mark Lipovetsky’s concept of the trickster (both in this volume).

Lilya Kaganovskaya’s «The Arms Race, Transgender, and Stagnation: Wolf and Hare in the Con/Subtext of the Cold War» places the animated series Just You Wait! (Dir. Vladimir Kotenochkin, 1969) in the context of Cold War politics and the discourse of late socialism. Drawing on the works by Judith Butler, Jacques Lacan, Slavoj Ћiћek, and Alexei Yurchak, Kaganovskaya explores the ways in which Cold War rhetoric intersects with and is undone by gender-bending, the breakdown of binary opposites, and the disruption of normative categories of identification and mis/recognition.

Elena Prokhorova’s «Going to Bed as a Device, or What Did Khriusha and Stepashka Teach Us?» argues that the children’s television program Good Night, Little Ones! provides for contemporary Russian viewers not only a memory vehicle evoking post-Soviet nostalgia themes, but also one of the few media icons relevant for the common media identity. Created in 1964, Good Night, Little Ones! was one of the first serialized television shows with a fixed time slot and the only show that has been continuously broadcast on Russian television after the end of the Soviet Union and the rise of Russian commercial television culture. The author examines the changing format of the show and its heroes in the Soviet and post-Soviet television.

Elena Baraban’s «A Utilitarian Idyll» examines three popular cartoons about the village of Prostokvashino. Based on children’s stories by Eduard Uspensky, these cartoons provide valuable clues for the understanding of late-Soviet society. Baraban interprets the characters and situations depicted in the series as a critique of Soviet utopianism typical of the 1960s and 1970s. The idyll of Prostokvashino is made possible by the protagonists’ pragmatism and even utilitarianism, qualities that had previously been criticized within Soviet culture.

Ilya Kukulin’s «The Fourth Law of Robotics: The Mini-Series The Adventures of Elektronik and the Formation of the Generation of the 1990s in Russia» analyzes the social context of the image of the boy-robot Elektronik from Yevgeny Veltistov’s children’s stories, published between 1964 and 1975 and adapted for television in a 1979 mini-series. Conceived in the stories as a participant in the utopian project of developing specialized mathematical schools as «crystallisation points» for a future society, Elektronik was reinterpreted in the mini-series as a member of a group of friends attempting to gain independence from an adult world. This reinterpretation, supported by successful casting decisions, was responsible for achieving a cult status for the mini-series. Taking into consideration that Veltistov was not only a writer but also a liberal functionary of the Communist Party, Kukulin explores the ways in which the stories and the mini-series reflected the developments within the Party and among the cultural elites.

Alexander Barash’s «Cat and Mouse Game with Violence» discusses the treatment of violence in the animated series The Adventures of Cat Leopold (1975-87). Barash argues that the high degree of violence in the cartoon corresponded to the emotional and social realities of late-Soviet society. The incessant persecution experienced by Leopold constituted a cultural norm and invited the viewers to identify with the titular character, thereby desencitizing them to the violence directed against them and others. Moreover, the cartoon encouraged viewers to be aggressive as a way of self-defense.

Sergey Kuznetsov’s «Notes on Three Pythons» examines symbolic implications of three python characters who proved to be notional for Soviet children’s culture of the 1970s and 1980s, as well as for its unofficial «intelligentsia» versions. His focus is on Kaa from Roman Davydov’s animated feature based on Kipling’s Mowgli; Python-Who-Swallowed-an-Elephant from Saint-Exupéry’s Le Petite Prince, a cult text for several generations of Russians; as well as Young Python from the animated series 38 Parrots written by Grigory Oster and directed by Igor Ufimtsev. Kuznetsov argues that the python’s evolution from Kaa, interpreted as a symbolic image of Death, to Young Python corresponds to the evolution in the treatment of nature in Soviet children’s culture. Initially seen as wild and frightening, nature presents an object for conquest and transformation, ultimately turning into a comfortable and ironically treated phantasm available as multifunctional material for parables and gentle social satire.

Birgit Beumers’s article on Masiana serves as an epilogue to the entire collection. Masiania was the first Russian flash animation series launched on the web in October 2001. Beumers explores Masiania’s role in the media and the characteristic features that made her a ‘cult figure’: Masiania is an — initially genderless — mascot of Russia’s national identity. She represents the unflattering attributes of contemporary Russian youth culture, such as swearing, smoking, and sexual promiscuity, but her egocentrism is often motivated by loneliness.

Загрузка...