ПЛОТИНА ЧИНГИЗ-ХАНА


Краеведческо-приключенческий рассказ А. Романовского

Рисунки худ. И. Заславского


ОТ РЕДАКЦИИ

Проблема отвода воды из Сыр-дарьи в ее старое русло Янгы-дарью (или Джаны — Яны-дарью) и обводнения, таким образом, мертвого края, прилегающего к Аральскому озеру, возникла давно. Этот вопрос имеет и свою историю и свои перспективы.

По преданию, Сыр-дарья впадала когда-то в Аральское озеро не с северо-восточной стороны, а с юго-восточной, но она оставила свое старое русло благодаря, якобы, плотине, которую выстроил Чингиз-хан с завоевательными целями. Этот грозный полководец древности в 1219 году (судя по историческим памятникам) совершил нашествие на Туркестан. Его бесчисленные орды, накопившись в верховьях Иртыша, вышли из северных степей и появились под Отраром на Сырдарье. Под предводительством сыновей Чингиз-хана — Джучи, Джагатая и Угэдэя — монголы быстро покоряют один город за другим, распространяясь вверх и вниз по течению реки. Сам Чингиз-хан берет Самарканд, Бухару и много других городов, а в конце 1220 года соединенные силы монголов сравнивают с землей столицу Хорезма — Гургандж.

Таким образом, в два года от прежних арабских халифатов и княжеств в Согдиане (низменной части области, расположенной между Сыр-дарьей и Аму-дарьей, в противоположность Смагдиане, занимавшей горную часть этой области) не осталось и следа. Все, кому удалось спасти свою жизнь и кто не хотел покориться, разбежались по дальним углам страны Согд.

Наиболее удаленным местом были области, примыкавшие к Аральскому озеру и лежавшие по нижнему течению Сыр-дарьи. Угрозы оттуда и восстания, направленные против всесильного завоевателя» раздражали его, и он, по своему обыкновению, решил стереть с лица земли и этот край, эту спасенную голову страны. Чтобы лучше отрезать ее одним взмахом, он строит плотину на Сыр-дарье под Яныкентом (обычный в то время способ борьбы с врагами) и направляет ее воды на северо-запад. Цветущий край с высокой, интенсивной культурой превращается в пустыню. В настоящее время только многочисленные развалины, полузасыпанные песками, свидетельствуют о населенности и процветании этой страны в древнее время и о тех грозных событиях, которые пронеслись над ней. Рукава и отводы Сыр-дарьи, орошавшие этот край, забиты песками, а прежнее русло ее — Яны-дарья — почти неразличимое в нижнем течении, в верхней половине тоже постоянно уходит под пески, только ближе к Сыр-дарье в нем весной застаивается вода…

Плотина Чингиз-хана в настоящее время некоторыми своими частями обнажена и ждет раскопок и детального обследования. Но для пуска Сыр-дарьи в старое русло недостаточно, конечно, изучения только самой плотины; требуется тщательнейшее обследование Янгы-дарьи на всем ее протяжении, так как вопросы прочистки русла от песков и придания ему нужных уклонов и направлений — столь же существенны в этой проблеме, как и разрушение самой плотины.

Спрашивается: есть ли нужда в этом отводе Сыр-дарьи в старое русло? Не пострадают ли от этого районы, расположенные вдоль современного течения реки? Данные обследований этого края с несомненностью указывают на преимущество в климатическом и физико-географическом отношениях юго-западного варианта низовьев Сыр-дарьи. Недаром в древности эти места явились плацдармом для развертывания культуры высокого напряжения, чего совершенно нельзя сказать про отсталые районы современного се в. — западного направления Сыр-дарьи.

Сейчас трудно предвидеть во всех подробностях техническое осуществление данного гораздо короче, но зато обладает бесчисленным количеством добавочных рукавов?!.

Как бы то ни было, проблема обводнения Кызыл кумов ждет своего тщательного изучения. Пусть сейчас трудно предвидеть все детали ее осуществления, но сведения о процветавшей в древности стране на месте мертвых теперь песков являются достаточным побудителем для того, чтобы не сдавать этого проекта в архив, а поставить его в порядок дня напряженного советского строительства.

-------

I. Пыль идет.

На сотни неоглядных километров раскинулся красновато-желтый ковер песков; как пышные розы на древнем узбекском намазлыке[6]), цветут на нем мраморы и порфириты[7]) Хек-тау, Букан-тау, Джаман-зангар-тау; края его свесились в Сыр-дарью и Аму-дарью, намокли и защетинились бахромой камышей. И вершится на этом ковре тяжба человека с пустыней — тяжба извечная, неотступная, на жизнь и смерть. Стрижет человек бахрому, режет ковер по краям на лоскутья-танапы[8]), — в надрезах выступает голубая кровь. Чтобы лоскутья не сдвинулись, не скомкались, пришивает он их к земле цепкой дерниной. И через год на танапах — бледножелтая акварель хлопка и мясистая зелень бахчей.

Все дальше по ковру голубые надрезы, все жесточе борьба. И встает пустыня на бой за свой изрезанный ковер. Она посылает вперед ветер и тревогу. Бесчисленные стада барханов[9]), которые паслись до той минуты мирными округлыми черепахами, вдруг вздымаются к небу; они расплескиваются на мириады песчаных брызг и несутся на крыльях бури, чтобы за десятки или сотни километров снова опуститься вниз неподвижными круглоскатыми черепахами.

— Пыль идет! Пыль идет! — кричит в смятении человек.

Пустыня, как бушующий желтый океан, бьет в берега валами-барханами и заново ткет свой укороченный ковер. Голубые вены арыков[10]) забиваются песком, зеленые и бело-желтые акварели потухают и тонут в песчаном наводнении. Кишлаки и даже целые города не могут устоять против этого могучего прибоя. Кольцо пустыни снова раздвигается — без сожаления она развертывает по земле тяжкий, сыпучий ковер и душит под ним зеленую жизнь.

Старый Эмро, певец из Чаюглы-куля, в такие дни забивается под навес своей глинобитной норы и надрывно-монотонно поет про горестную жизнь детей пустыни. Серебряный оклад его круглой бороды в складках коричневого халата — словно солончак в глинистых впадинах. Растрепанная черная шапка мерно раскачивается вперед и назад.

Он поет:

«Вот от мазара[11]) Иркибаи идет великая пыль. Она поглотила солнце и небо. Она выпьет светлую воду из арыков. И страх, как волк, крадется в серце бедных детей пустыни.

«Чаюглы-куль стояла у голубого озера. Это было очень давно, когда старый Эмро еще не снился своей матери. Тогда земля шевелилась от баранов, и люди не выпускали из рук дутара и кобыза[12]).

«А теперь пустыня повернула свое лицо на Чаюглы-куль. Голубая вода канула в глубокий колодезь. На краю кишлака когда-то жил Худай-бергень, а теперь там вырос красный бархан.

«Но вот пришел советский батырь[13]). Он хочет спасти бедных людей. Он пойдет в пустыню и отворит ее сердце.

Оттуда хлынет голубая вода, и для дехкан[14]) настанет новая жизнь».

Старый Эмро пел вслух о том, чем полнились его выпущенные на волю думы. А первая неотступная его дума была об исконной песчаной беде его родины, Временами он как-то жалобно взвизгивал или, может быть, всхлипывал, а иногда долго и гнусаво тянул на одной ноте, словно подвывал буре.



Старый Эмро пел об исконной песчаной беде своей родины…

Пустыня, распуская буйные космы, вставала до неба. За саклями росли зыбкие сугробы песка. А в глиняной норе раскачивался старый Эмро, и в бурю и сумрак уносились его монотонные жалобы-думы:

«…Пустыня повернула свое лицо на Чаюглы-куль. Голубая вода канула в глубокий колодезь. Но советский батырь отворит сердце пустыни, и тогда начнется янги турмыш — новая жизнь».


II. Древняя тайна пустыни.

В один из тусклых, заволочных дней к зданию почты в Дурт-куле подъехал всадник. На уем был военный шлем со спущенными бортами и высоко подвязанный серый плащ. Лица почти не было видно. Он упруго слез с коня и, слегка расставляя ноги, очевидно, от долгой езды верхом, вошел в здание.

Конь покосился вслед хозяину и, переступив передними ногами, сторожко замер. На улице было пустынно в этот расплавленный час. В воздухе висела завеса тончайшей розоватой пыли. Она то густела как дым, то матово таяла в голубизне. Солнце сконфуженно ржавело в ее сгустках. Где-то северо-западнее пролетала лохматая птица бури, от ее гигантских крыльев окрестности на десятки километров дымились пылью.

Не прошло и пяти минут, как проезжий озабоченно вышел из здания, сел на коня и рысью скрылся за углом. Миновав плац перед казармами, он повернул в переулок и остановился около небольшого домика. Со двора к нему вышел коренастый детина в нижнем белье и папахе.

— Здорово, товарш командыр! — дружелюбно прогудел он.

— Здравствуй, Письменный! — ответил командир, слезая с коня.

— Чи спроворив[15]), чи нет, товарш командыр? — понижая голос и сочувственно заглядывая командиру в глаза, спросил парень.

— Все устроил, Письменный, все! — быстро сказал приехавший, очевидно, в эту минуту не желая распространяться.

— И кыргыз слухат? — не унимался тот, принимая уздечку.

— Ну, конечно! Как же ему не согласиться? — на ходу сказал командир и торопливо скрылся за дверью.

Войдя в комнату, он быстро разделся, вынул из дорожной сумки пачку газет и писем и сел к столу. Пересмотрев бегло всю пачку, он остановился на большом сером пакете и тотчас вскрыл его.

Минуту спустя, озабоченность стаяла с его лица, от глаз и губ брызнули лучи удовлетворения.

Это было лицо, высушенное знойными ветрами пустыни; каждый мускул, каждый желвак дрожал тут же под кожей, отчего лицо казалось мужественным и выразительным.

В письме он прочел:


Уважаемый товарищ Кравков!

Спешу уведомить Вас, что находка Ваша чрезвычайно заинтересовала не только наши ученые круги, но, благодаря моему краткому сообщению в «Archeologie» — и европейские. Туркестан, столько раз смывавшийся гигантскими волнами великих переселений, таит в своей истории еще много загадок. На одну из них, очевидно, вы и напали.

Прилагаемый при сем перевод любезно доставленной Вами грамоты, к сожалению, имеет досадные перерывы, именно в тех местах, где письмена, благодаря истлевшему материалу, стали неразборчивы. Но я полагаю, что и те сведения, которые мы получили, дают полное основание ожидать продуктивных исследований в этом направлении.

Грамота и остаток каменного футляра, согласно Вашему желанию, помещены в Археологический Музей при Академии Наук, причем кусочки ссохшейся каменоподобной мастики, которой была залита грамота в футляре, отданы на исследование в химическую лабораторию.

Академия Наук приносит Вам глубокую благодарность за Ваше любезное разрешение опубликовать столь ценный документ.

Ученый секретарь Монгольской Академии Наук Ц. Шаймардано.

27 апреля 192* года. Г. Улан-Батор».


Перевод грамоты:

«В год Белой Курицы[16]), 1220, первой осенней луны 19 числа Темучин Чингиз-Хан покорил столицу Хорезма — Гургандж. Приказав, по обыкновению, вывести ремесленников[17]) за стены, он предал город и жителей огню и мечу. Сам же, на своем покрытом бронею коне Халтыре, поднялся на вершину холма и, глядя на север, негодовал сердцем и произнес следующие слова:

«Я прошел горы, реки и пустыни, я покорил Отрар, Дженд, Бенакет, Ходжент, Нурату, Бухару, Самарканд, Термез, Гургандж и нигде на земле не знал преграды.

«Ты же, страна Согд[18]), с сердцем лисицы и клыками леопарда, хочешь избежать общей участи. Ты, оставив мне туловище, хочешь спасти свою голову у моря.

«Так я отрублю твою голову. Я отрежу голубую жилу твоей жизни и обращу на тебя лицо и проклятие пустыни. Это говорю я, Чингиз-хан Темучин[19]).

Сказав так, он подозвал к себе сыновей и добрых тушемилов (министров) и приказал

……. 10.000 человек.

Через четыре года, в год Мыши, 15 числа первой луны Янгы-дарья повернула к северу от великой плотины и, смыв девять городов и бесчисленное…………

…..записал Джучи,

исполнитель воли отца и повелителя своего, Чингиз-хана, чтобы засвидетельствовать великие дела……

…….грамоту в край

плотины………………

от Яныкента[20]) день……..»


Прочитав письмо и перевод, Андрей Кравков вынул карту и в сотый раз долго изучал голубого аральского краба с его двумя мощными щупальцами, которые, пронизав горячую страну, шевелились где-то под «Крышей Света»[21]). Потом он достал несколько книг и, заглядывая в полученный перевод, что-то разыскивал в них и иногда делал выписки.

Краском Андрей Кравков был человеком горячей хватки. Раз наметив, себе цель, он загорался пафосом преодоления. Его душевные и физические силы тогда собирались в один фокус, и в просторах жизни всегда оставляли за собой четкую струю.

Военная судьба лет пять бросала его по Туркестану. Не раз он пересекал пустыню, пробирался по алайским ущельям до английских ворот у Гульчи, спускался по голубым щупальцам до Арала, рыскал по тугаям[22]) — и всюду он видел, как от гор до моря великая древняя страна жаждет… Жаждет издавна, жаждет сухими песками, обреченным трудом, смертью городов. Кравков видел, с каким отчаянным упорством человеку даются короткие километры жизни около рек. Колеся по краю, он нашел даже целую страну, съеденную песками. Пораженный этой древней тайной пустыни, он начал копаться в песках, книгах и памяти людей. Постепенно эти три пути сходились к одной точке. И тогда в голове Андрея Кравкова родился гигантский план.


III. Юный приятель.

— Входи, входи, голубчик! — час спустя приветливо говорил Кравков, кончая второе письмо.

Володя Беликов замялся у двери.

— Не мешаю вам, Андрей Михайлович? Здравствуйте! — сказал он.

— Здравствуй, Володя! Проходи. Я… вот… сейчас кончу, — не отрываясь от письма, говорил Кравков.

— А я словно чувствовал, что вы приехали, — дай, думаю, зайду, — сказал Беликов, неловко садясь против стола.

— Ну, вот и хорошо… — рассеянно поддакивал Кравков. — Ну, вот и хорошо…

— Я все эти дни думало вас, Андрей Михайлович. Удивительный вы человек! — после небольшой паузы добавил Беликов, восхищенно глядя на Кравкова.

— Да что ты? И почему же ты так решил? — спросил Кравков, на минуту подняв голову и; добродушно лучась на собеседника.

— Да как же! — немножечко смущаясь, с жаром сказал тот. Ведь вот возьмите хоть это дело с плотиной. Подойдет к нему один, подойдет другой — незаметно. А взялись вы — и всем вокруг стало как-то горячо и неспокойно. Мысли, чаяния, люди, как бумажки и листья на ветру, так и потянулись за вами. Вот послушайте дехкан…

— Не за мной, Володя, а за новой жизнью, — перебил его Кравков. — За янги турмыш, мой милый! А я только домогатель ее. Вот посмотри-ка, что мне прислали из Монгольской Академии, — прибавил он, передавая Беликову перевод грамоты.

Володя Беликов учился в институте сельского хозяйства и мелиорации и приехал из Саратова на практику по мелиоративному делу. Тут, между Зеравшаном и Аму-дарьей, он и столкнулся с Андреем Кравковым. Столкнулся и зажегся об его кипучие мысли и творческие замыслы.

— Ну, вот и кончил! — сказал, наконец, Кравков, принимаясь запечатывать конверты. И, взглянув на пытливо склонившуюся голову юноши, спросил:

— Разбираешься, Володя?

— Поразительно, Андрей Михайлович! — отозвался тот. — Даже немного жутко. И ведь все точь-в-точь, как вы предполагали!

— Да, теперь несомненно скоро выступим в поход, — сказал Кравков и раздумчиво добавил — А грамота, Володя, дала мне очень много — во-первых, она отчетливо сказала мне: да, плотина есть, и, во-вторых, эта плотина под Яныкентом. Собственно, теперь остались только развалины Яныкента. Вот смотри сюда— и Кравков развернул карту — эти развалины вот здесь, против Кзыл-Орды, километрах в тридцати от левого берега Сыр-дарьи… Когда-то это была цветущая страна. Но Чингиз-хан превратил ее в пустыню. Ее древнее название Согдиана. Там я видел чудесную Барак-калу…[23]) Барак-кала!.. Какая же это красота! Понимаешь? За пятьдесят километров мы делали засечку[24]), и было видно ее. Кругом пустыня и в ней — это одинокое, колоссальное здание. Громадный куб! И вверху чистейшие голубые купола — нет, голубые в бирюзу, чуть зеленоватые. И эмалью под ковер разделаны стены. Классическая лестница к озеру, а по бокам — мраморные сползающие львы — чудо искусства! Подземные строения — точная копия того, что над землей. Идешь, идешь спиралью вниз, бесконечными переходами и пустынными анфиладами, и там, в самой глубине — нечто вроде залы, и в ней — драгоценные нетронутые ковры. А кругом — ни души, пустыня…

— Андрей Михайлович, возьмите меня с собой! Я, ведь, как раз по плотинам, — вырвалось у Беликова, и его глаза заискрились влагой порыва.

Кравков пристально посмотрел на юношу и разглядел в нем беззаветную готовность к подвигу. Этот бескорыстный огонь Кравков ценил в людях, а потому и не мог отказать своему юному приятелю в его неожиданной просьбе.


IV. Сборы в путь.

Кравкова крайне волновал каждый уходящий весенний день. Он чувствовал, что экспедиция тем самым отодвигается в лето, в безводье, в угрожающие жары. А колесо необходимых согласований и разрешений поворачивалось медленно, иногда и поскрипывало. Надо было получить средства от Центрального Бюро Исследований и выхлопотать длительный отпуск по военной службе[25]).

Была и еще одна забота у Кравкова. Он с университета сохранил в себе склонность к натуралистическим наблюдениям. За годы военных скитаний эта склонность не только не потухла в нем, но нашла себе богатую и разнообразную пищу в пылающих просторах Средней Азии. Задумав свой поход к плотине Чингиз-хана, Андрей Кравков постарался заботливо обставить его и с этой стороны. Он списался с Географическим Обществом и другими советскими учеными учреждениями по ряду вопросов, касавшихся исследования жизни в центральных песках пустыни Кызыл-кум.

И только к середине июня все было улажено. Перед Кравковым теперь встала задача: или отложить запоздавшую экспедицию до зимы и будущей весны, поставив тем самым под новые вопросы ее организацию, или пуститься в поход летом, не теряя с трудом достигнутой слаженности в деле, но с риском встретить двойные трудности в пути.

Кравков выбрал последнее.

Экспедиция была разбита на два отряда. В первый вошли: сам Кравков — начальником экспедиции, инженер-специалист по гидравлическим сооружениям, геодезист, два проводника и Володя Беликов. Этот отряд, выйдя из Дурт-куля по Иркибайской дороге, с самого же начала должен был заняться наблюдениями.

Во второй отряд вошли двадцать туземцев из обреченных песчаной смерти кишлаков под предводительством старого Эмро — певца из Чаюглы-куля. Этот отряд, вооруженный лопатами и кирками, представлял из себя основную рабочую силу для предполагавшихся значительных раскопок. Он должен был выступить на трое суток позднее и. двигаться от Кипчака на северо-восток, до выхода на Иркибайскую дорогу у колодца Ун-кудук. Здесь обе группы соединяются и, сделав два перехода по дороге, сворачивают с нее и двигаются вдоль русла Янгы-дарьи. По пути производятся съемки, измеряется в русле толщина песчаного покрова, исследуются грунты под песками и пр. Близ развалин Яныкента происходят крупные раскопки с целью выявления объемов древней плотины, изучаются ее положение, материал и ряд других технических вопросов, связанных с ее разрушением.

В зыбких туманах будущего, за рядом лет и преодолений, Кравкову виделся тот единственный день, когда каменный нож Чингиз-хана будет разрушен и ожившая жила снова набухнет голубою кровью жизни. Сыр-дарья встанет тогда на колоссальную двуногую дельту, и пустыня будет побеждена.


V. Первая загадка.

17 июня Андрей Кравков выступил с отрядом из Дурт-куля. Голубой опрокинутый ковш неба был безукоризненно чист. В его стеклянной глубине ликующе-угрозно крутился огненный диск солнца. Шесть верблюдов, надменно неся свои головы, бодро уходили на северо-запад.

Некоторое время путь шел вдоль Аму-дарьи. Навстречу попадалось много кишлаков, которые трудолюбиво закидывали в причесанную зелень посевов сложные сети арыков и рукавчиков. Вокруг них ширились изумрудные платы верблюжьей колючки. Розовыми метелочками по-петушиному топорщился гребенщики[26]) — предвестник тугая. А дальше и он, отодвинутый человеком и его хрупкими посевами, хмурился своими серовато-зелеными непроницаемыми толщами. Когда караван поднимался на курганы, во всю величавую ширь перед ним сверкала бирюзой Аму-дарья. И невольно глаза путников поворачивались к ней, ловя ее лазоревые излучины и как бы насыщаясь ее могучим многоводьем. Путь загибал вправо, в пустыню, — от воды, от красавицы Аму.

День прошел молчаливо. Только собаки экспедиции при проезде через кишлаки с увлечением обменивались взволнованными салютами с местными псами. Как баранта[27]), жалась по крышам обугленная солнцем, лохмато-курчавая детвора. Черными спицами впивались в проезжающих медлительные взгляды взрослых. А караван уходил вперед, волоча за собой любопытство, а может быть, и сочувствие обитателей кишлаков.

Поход начался. Горсточка людей уходила от человеческого жилья в безлюдье, в пески. Тысячи мелких случайностей теперь подстерегали их в пути, все надо было предвидеть, во всем надо было быстро разбираться, чтобы не поставить под угрозу жизнь — свою и товарищей. И первая же ночь несла загадки…

Перед вечером караван остановился на берегу пустынного озера Эс-Тэмес. Стеклянный глаз воды густо зарос по сторонам пушистыми ресницами тростников. Слышались крики уток и жалобные вопли кзыл-аяка[28]). Стремительно пронизывали воздух зеленовато-золотистые щурки. В прорывы тростников, среди скопищ темной птицы, жемчужно-белыми пятнами сверкали пеликаны, лебеди и цапли. Но ближайшие к людям тростники затаенно немели.

Кравков решил захватить здесь несколько экземпляров редкой птицы для своих коллекций. С одним из спутников он вошел в тростники.

Озерная впадина на большое пространство была окружена неглубокими плесами, которые чередовались с песчаными перекатами. Тростник был проходим, а иногда даже прерывался мелкими водными косами.

Увлекшись охотой, Кравков отбился от спутника и пошел в обход озера с южной стороны. Его особенно соблазнил редкий экземпляр черного аиста, которого он выследил в камышах. И только подвязывая к ремню вторую птицу, спустя часа полтора после выхода, он заметил, что сумерки уж хлынули в камыши густой чернильной волной и, быстро заполнив, преобразили их в сплошную непроницаемую стену.

Наощупь, раздирая ее перед собой, Кравков повернул обратно на сигнальные выстрелы, которые глухо доносились со стороны лагеря. Шел он по заливной озерной обочине, шлепая по лужам, иногда уходя в воду по колено. И вдруг позади него что-то шарахнулось в тростниках. Кравков снял с плеча ружье и остановился — треск в камышах тоже замер. Но едва он двинулся вперед, за ним снова трахнуло справа, слева, рывками, будоражливо продираясь сквозь заросли. Он остановился опять — остановились и там. Он повторил так несколько раз — результат был один и тот же. Тогда Кравков, быстро повернувшись, выстрелил в тьму, в шаги. Там круто что-то отшатнулось по воде и снова притихло…

Как Кравков ни вслушивался в ночь, ни одного звука, выдающего неизвестное, он не уловил. Он ринулся вперед, к лагерю. Минуту спустя за ним раздались хлопотливые, догоняющие шаги. Но теперь они страшно выросли — за ним гналось уже целое стадо, табун, скопище… Кравков, не разбирая, оборачивался, стрелял и снова шел на взметы горящих тростников, которые бросали для него в лагере.

Когда Кравкова встретили из лагеря, решено было разгадать это таинственное и, очевидно, безобидное преследование. Охотники пошли навстречу загадочному скопищу, они сделали несколько залпов наудачу, но преследующие были упорны; едва к ним начинали приближаться, они отступали, но как только охотники удалялись, волна тресков, шума и пенного клокотанья снова настигала по пятам.

На другой день, прежде чем двинуться дальше, Кравков с несколькими спутниками зашел в тростники. И что же? На всем его вчерашнем пути, по одному-по два, валялись огромные кабаны. Их было убито с десяток! Животные очевидно, шли массой, сплошной лавиной тел, — только в этом случае выстрелы в ночи и могли выхватить из них такое количество. Но что, какой странный инстинкт заставил животных под пулями проявить такое покорное и миролюбивое любопытство, — это для Кравкова и его товарищей так и осталось загадкой[29]).


VI. Происшествия в урочище Мын-булак.

Лагерь снялся. Перед путниками теперь открывались горящие пустоты Кызыл-кумов. На необузданные пространства горбилось холмами красновато-желтое море песков. С севера и северо-востока гряда за грядой катились эти сыпучие валы. Их бескрайная застывшая зыбь была величественна. Белой ослепительной пеной между ними сверкали солончаки. Они, как мягкий снег, проваливались под ногами верблюдов и четко отмечали путь каравана. Иногда после девятого вала песков по низинам мостились голубоватые паркеты пустыни — такыр. Скованная в гранит весенними водами и отшлифованная мириадами сыпучих шлифовальщиков стеклоподобная глина вобрала в себя и глубину неба и летучую тень редчайшего облачка. Верблюды скользили по такыру, как по льду, оставляя за собой едва заметные царапины. А впереди, за прозрачным полем — новый горб вязких песков.

Кое-где на наветренной стороне холмов корявыми пальцами стволов вцепились в бесплодье кусты кызыл-джузгана, сезена и деревца саксаула. Их узкая серо-зеленая листва не может прикрыть узловатого переплета сучьев, и вид их по-осеннему нищ и уныл. Но с каждым километром вглубь с пылающего лица пустыни стираются и эти чахлые пятна. Только горькие былинки полыни да верблюжья колючка жмутся по трещинам и ямкам. И над всем этим золотым, волшебно-остановившимся морем — живой, испепеляющий зверь — солнце. Он всепобеждающе волочит по пескам огненно-рыжие космы, и часы его прихода и ухода — часы ужаса и радости для путника.

Андрей Кравков упрямо вглядывался в золотистое марево песков. Почти весомо, осязательно он почувствовал клубок шести человеческих жизней, который он вталкивал в раскаленную печь пустыни. В последний раз Кравков перебрал все за и против. И когда он снова поднял голову и окинул взглядом открывшуюся перед ним мертвую страну, ожидавшую творческого прикосновения, — для него сомнений уже не существовало. Легкие вздохнули широко, и сразу стало все ясным и решенным окончательно.

Караван теперь двигался на север, надеясь под 43° сев. широты нащупать первые ответвления Янгы-дарьи. Пустыня принимала все более безжизненный характер. При малейшем дуновении ветерка подковообразные барханы дымились песчаными струйками и осевами, образуя на подветренной стороне причудливые отвороты, навесы и раструбы. Дорога шла вдоль линии колодцев, в направлении на Букан. Справа ныряли за горизонт отроги Тамды-тау. Налево круглилась горящая бескрайность песков. Казалось, в этих местах нет места жизни. Но это было не так.

Дней через шесть пути отряд добрался до урочища Мын-булак. Это была ложбина, которая узкой косой вклинивалась в пески с востока. Тут нашлось достаточно воды, виднелись серо-зеленые пятна растительности. Этот отрог тощих междугорных пастбищ Тамды-тау и Букан-тау давал желанную передышку на огненном пути. Кравков задержал здесь караван на лишние сутки и усердно обследовал этот чахлый лог. Но в день отправления отряд неожиданно был задержан в урочище Мын-булак еще на целые полдня.

В этот день, проснувшись рано, Андрей Кравков был смущен мутным пятном, которое появилось на западе. Он поднялся на соседний холм и стал разглядывать его в бинокль. Пятно быстро росло вширь и вверх. Кравков явственно различал теперь туманные взметы песка на горизонте. У него шевельнулась опасливая мысль о песчаной буре. Но в воздухе не было решительно никаких признаков ее приближения. Кроме того, Кравков знал, что обычно бури приходят здесь с севера или северовостока. Песчаное облако надвигалось прямо на Мын-булак. Через несколько минут Кравков разглядел черную кайму в основании облака. А еще через мгновение он понял, что эта темная полоса была живая. Что это? Орда конных кочевников или скопище диких животных? И Кравков настороженно впился глазами в пески.

Надвигалось что-то невиданное. Со скоростью ветра неслось оно к урочищу. Послышалось глухое нарастающее гудение, как будто далеко в горах сорвался гигантский оползень. Поперечник каймы вытягивался в несколько километров. Казалось, вот-вот налетит в ложбину эта буря живых тел и смоет без следа пятнышко лагеря. Но ураган чуть повернул вправо и понесся вдоль южного берега лощины, И в ту же минуту среди рваных взметов пыли Кравков разглядел несметное скопище антилоп.

Все спутники, кроме Беликова, подбежали к Кравкову и тоже замерли перед величественным зрелищем. Это была стихия. Не меньше десяти тысяч красивейших животных распласталось в стремительном беге. Казалось, что окрестности сотрясались от этого массового напряжения. В лощине стоял упругий гул, будто в тысячи подушек били палками. Лохматые вихры песка вставали до неба и висели над этой стремительной лавиной.



Это была стихия. Не меньше десяти тысяч красивейших животных распластались в стремительном беге.

Антилопы, очевидно, переселялись от приаральских озер на пастбища Букан-тау. Умные животные инстинктом шли на урочище Мын-булак, чтобы по этой растительной косе добраться до горных долин. И только присутствие людей заставило их вначале пройти в полукилометре сбоку.

Кравков и его отряд несколько минут стояли, как зачарованные. Чтобы не нарушить зрелища, трепетавших собак держали на сворках. Наконец, толща тел начала редеть и оборвалась отставшими группами и одиночками, которые вытягивались в струну, чтобы догнать передних. А голова стада уже спускалась в лощину — километрах в двух ниже лагеря.

Когда серо-желтый лоскут тел растаял на востоке, Кравков велел собираться в путь. А сам, присев на холме, записывал о сделанных наблюдениях. Через некоторое время к нему подошел Курбан-бай— проводник — с жалобой:

— Маладой парень Валодя ни вставал, ни собирал палатку. Валодя брыкался, когда мы тянул нога.

Кравков недоверчиво поднял голову, но, увидя искреннюю растерянность киргиза и, дорожа временем, резко приказал:

— Кто через десять минут не будет готов, тот будет оставлен на месте. Так и передай!

Но угроза не помогла — Беликов продолжал валяться. Сдвинув брови, медлительно-взбешенно Андрей Кравков поднялся на ноги и пошел к лагерю, на ходу вынимая наган. Пришла ему суровая минута спросить своего юного спутника: куда он пойдет — вперед, с ними, или останется здесь навсегда? Срыву он выхватил закрепленные колышки у палатки и отдернул одно полотнище. Но жестокое слово, клокотавшее в его груди и сверкавшее в глазах, застряло в глотке.

Володя Беликов лежал навзничь с широко открытыми глазами. Глаза эти были стеклянные, неподвижные, смотревшие в смерть. А на груди из-под рубашки взгорбилась целая гора. Заглянули туда— и замерли. Это была зум-зум, очковая змея. Она свернулась в клубок и мирно грелась животным теплом…



Володя Беликов лежал навзничь с широко раскрытыми глазами. Глаза эти были стеклянные, неподвижные, смотревшие в смерть…

Извлечь ее из-под рубашки и спасти Беликова от смертельного укуса было нелегко. Для этого взяли два медных полукруга, которые составляли крышку казана[30]) и с двух сторон сразу сдвинули их над грудью юноши, зажав комок змеи в материю. Затем быстро оборвали переднюю сторону рубашки и сняли вместе с ней ушастое чудовище[31]).

На груди Володи алели ссадины и раны, оставленные медными полукружьями. От ужаса последних минут его свела судорога, и он некоторое время был невменяем. Только часа через два он пришел в себя и рассказал, что ночью ему приснилось, будто он попал в прорубь и постепенно тонул в ледяной воде. В страхе проснувшись, он застыл и наяву, почувствовав на груди холодные, скользкие кольца чудовища. Несколько часов он лежал, как распятый, не смея шевельнуться, боясь произнести слово, едва дыша.

Беликову дали оправиться — и отъезд был отложен до обеда. Андрей Кравков угрюмо отошел в сторону и пометил в записной книжке:

«22 июня. — Только что поднял руку на своего юного друга, — таков закон жизни в пустыне. Но на его груди пригрелась зум-зум, и он смотрел мертвыми глазами. Теперь мне кажется, что я его убил, а змея спасла. И я благодарен змее».


VII. Пустыня мстит.

Через три дня отряд Кравкова нащупал в песках пересохшие рукавчики Янгы-дарьи — древние прожилки страны. Теперь они едва заметны: мощные столетние толщи песка засыпали ложе, из которого когда-то ушла вода. И не верилось, что эта пустая раскаленная зыбь некогда была зелено-тучными лугами, пряно-цветистыми городами и голубой сетью вод, которая, подобно кровеносной системе, питала цветущие клетки этой земли.

С каждым новым шагом по умершей стране в груди Андрея Кравкова все туже сжималась пружина борьбы. Он знал теперь, что великому разрушению древности, смерти страны он должен противопоставить рождение страны в гуле и грохоте невиданного нового строительства. Он опустит сокрушительный удар на плотину и возвратит трудящимся эти неоглядные километры, отнятые у них пустыней и злой волей древнего завоевателя. И упруго чеканило сердце, и бодрым вызовом ширились его глаза.

26 июня ночевали у колодца Бай-Мурат-казган. Оставался небольшой переход до Ун-кудука, где должен был дожидаться Эмро со своими людьми. Их разделяли теперь какие-нибудь десятка три километров. Чтобы не обременять напрасно верблюдов, из восьми турсуков[32]) наполнили водой только два и рано утром отправились в путь.

Ранний час в пустыне изумителен. Вот между барханами еще лежит синими озерами предутренняя мгла. А восток уж дышит пламенем. Невидимый стрелок все выше и выше пускает в небо огненные стрелы. Вдруг горизонт в одном месте ярко плавится, и от него бегут ослепительные струйки лавы. Через несколько величавых минут на тонкий край земли стремительно выкатывается древний пылающий шар. Все живое в ужасе и благоговении опускает глаза долу. Нежнейшим розовым румянцем вспыхивают пески, и кажется тогда, что это розовое, младенчески-свежее море радостно плещется навстречу светилу и ластится к нему, и улыбается, тая в пространствах. Но еще минута — и пески вздрогнули, они уж воздушны, невесомы…

Пустыня накалялась, как железный лист. Зной густел и прижимал к земле. Начались часы обычного томительного колыхания в пылающей пустоте. Мучила жажда. Путники поминутно прикладывались к турсуку. Но влага, попадая в разгоряченное тело, не могла насытить его — истощающей росой она мгновенно выступала на лбу, и пересохшие мускулы снова требовали воды.

Двигались вдоль мелких ответвлений Янгы-дарьи. Иногда караван приостанавливался для съемки и исследований. Часа через четыре Кравков начал уже вглядываться в золотистое марево, отыскивая стоянку и колодезь. Но тут Курбан-бай, ехавший впереди, вдруг слез с верблюда и дождался Кравкова. Поравнявшись, он сказал:

— Смотри — желтый птица! — и показал на северо-восток.

Кравков долго шарил глазами в расплавленном стекле зноя. Наконец у самого горизонта он поймал едва заметное пятнышко.

— Полчаса летел — ба-альшой буран будет! — и Курбан-бай сделал крутой жест, как бы вздымая пески.

Приглядевшись еще раз к облачку, он спросил:

— Чито будешь делать?

Андрей Кравков с минуту молчал. Он видел, как страшная песчаная птица расправляла свои мутные крылья. Наконец, он спросил:

— Сколько мы отъехали?

— Пятынадцать, — был ответ.

— А сколько до Ун-кудука?

— Адинакий — пятынадцать.

— Значит, вперед! — было решение.

Люди стали сосредоточены. Собаки приседали на задние лапы и выли. Верблюды вытягивали шеи, как бы пытаясь ускользнуть от бури. Но рыжий ковер стремительно задергивал небосклон — и не прошло и двадцати минут, как ураган налетел, закрутил, поднял пески. Рванулись и взмыли по ветру накидки и полы халатов, животных завернуло вбок, седоки едва удержались на обмякших горбах. И когда люди снова открыли глаза, вся бескрайность пустыни была погружена в мятущуюся песчаную мглу. В пяти шагах ничего не было видно, только красный померкший шар солнца, как демон, прыгал в этом летучем хаосе.

Верблюды выбивались из сил. Кравков дал знак остановиться. Он знал, что такие бури редко продолжаются больше 3–4 часов. Надо было переждать. Положили верблюдов на землю и сами привалились к ним с подветренной стороны.

Жажда точила внутренности и сводила губы, иссушенные зноем и ветром. Не стесняясь, поминутно наклонялись к турсуку, — ведь буря скоро утихнет и к вечеру караван будет в Ун-кудуке!

Но проходит два часа — путники все лежат, проходит еще два — положение без перемен. Около верблюдов уже намело горы песка. Наступала ночь — буря выла с прежней силой.

Засыпанные, заброшенные в песках люди томительно ждали, вглядываясь из-под прикрытий в воющую чернь пустыни. Часто прикладывались к воде и за ночь кончили один турсук.

Утро пришло мутное, с рыжими, неистово взлохмаченными космами песков. Пустыня попрежнему хохотала над людьми.

Боком, защищаясь от песчаных игл, Курбан-бай пробрался к Андрею Кравкову.

— Турсук лопал! — прокричал он, наклонившись.

— Как?

— Вода нет! — еще раз крикнул Курбан-бай, и буря тотчас сорвала с его губ эту весть и на бешеных крыльях понесла ее по пустыне.

Это был второй и последний турсук с водой! Очевидно, ночью верблюд как-нибудь неловко повернулся и раздавил его.

Бережно были собраны драгоценные остатки воды, которые еще оставались в складках турсука. Набралось немного больше бутылки. Было ясно, что сидеть на месте нельзя. Во имя жизни надо было двигаться к Ун-кудуку. Решено было итти по компасу.

С трудом были подняты из песчаных сугробов верблюды — и караван медленно двинулся в ревущую мглу.

Пустыня зловеще играла с пришельцами.

Идут они час. Идут другой. Идут пять часов. Казалось, давно миновали все сроки, но колодца все не было.

Выбившись из сил, остановились снова в бушующих песках, в смертной заброшенности. Выпили по маленькой мерке воды.

Буря была исключительная — она продолжалась вторые сутки. На следующее утро Кравков понял, что компас расстроился — была одновременно и магнитная буря.

Теперь люди без цели, наобум блуждали по пустыне. Жара была предельная, потому что поднявшиеся пески не закрывали совсем солнца. Оно кровавым, карающим оком преследовало запутавшихся людей и, казалось, жгло еще сильнее. Песок набивался всюду: и в нос, и в глаза, и в уши, и в рот. Он хлестал с такой силой, что кожа не выносила миллионных его уколов. Кроме того, в песке было много солончаковых пород, и, попадая в глаза- или на треснувшую кожу, он разъедал ее до нестерпимой боли.

К вечеру третьего дня люди разделили последние глотки воды. Дромадеры[33]) кричали в бурю и мглу — жалобно, скрипуче, призывно. Собаки сухими, горячими языками лизали людям руки. Ночь засыпала всех в новые могилы песков.

Четверо суток свирепствовал ураган!


VIII. Агония.

На утро пятого дня после выхода из Бай-Мурат-казгана Андрей Кравков тягуче-истомно приоткрыл глаза и сейчас же быстро закрыл их. Он не поверил себе, думая, что бредит от слабости.

Небо свергало лазурью. Красновато-рыжие космы бури улеглись. Перед ним в зыбкой солнечной дымке разметнулось широкое лазоревое поле. Перламутровой накипью застыли на нем белые гряды прибоя. Тучная, тяжелая зелень клонилась к воде. Чудесный берег был недалек.

При виде такой массы воды у Кравкова пробежала по спине влажно-холодная змейка.

— Вода! — крикнул он в безумной радости за шесть жизней.

Лагерь быстро встрепенулся. Все были ошеломлены открывшейся картиной и, несмотря на то, что более суток не имели во рту глотка воды, бодро двинулись к чудесному берегу. Руки поминутно поднимались по направлению к воде, сухие глаза блестели. Только на желтом пергаментном лице Курбан-бая не было оживления. Его глаза глядели ровно и понимающе.

Прошло полчаса. Лазурная гладь была попрежнему широка, но странно — она как будто не подпускала к себе. Цветущий берег отодвигался, менялся, пропадал, возникая в другом месте. Черный червь сомнения сначала глухо, потом все острее точил встрепенувшиеся мысли. Глаза потухали, обмякшие руки падали, и надежды непоправимо тускнели.

Мираж был так реален, что собаки, несмотря на чутье, в первый же момент бросились вперед. Как только они попали в полосу миража, они выросли в огромных чудовищ, которые мрачно и тяжело ворочались впереди, приникали к земле, неуклюже копошились и снова непомерно вырастали. При виде этих зловещих теней, тоска и страх сжимали сердца людей. Обманутые животные, вероятно, долго носились за водой по пустыне, пока зной и истощение не взяли своего. Они больше уже не вернулись.

Магнитная буря кончилась, и компас успокоился. Солнце палило беспощадно. Злополучный караван двинулся на север, надеясь набрести на основное русло Янгы-дарьи, вдоль которого встречались колодцы.

Люди слабели. Слабели и животные. Измученные бурей и пятидневной жаждой верблюды начали спотыкаться. Все, кто мог, слезли и шли рядом. Началась медленная агония погибавших.

После полудня Володя Беликов потерял сознание — его привязали к верблюду. Остальные шли в каком-то горячем забытьи, — разлепятся тяжелые веки, воспаленные глаза скользнут по огнедышащему кругу, и снова — душная, тягучая вязь полубреда.



После полудня Володя Беликов потерял сознание. Его привязали к верблюду… 

На другое утро привязали к верблюдам еще двоих. Кравков, Курбан-бай и геодезист тоже едва держались. На каждой остановке, чтобы дать отдохнуть верблюдам, они должны были отвязывать и снимать своих товарищей, а потом снова привязывать их. Уходили последние струйки сил. Это были третьи сутки без воды.

Опустив веки, Андрей Кравков бессознательно передвигал ноги. Его мысль работала ярко, но все это было в другом мире, в каких-то кошмарных грезах. Временами все его существо пронизывало острое чувство-мысль:

— Ведь, есть же там… где-то… вода… много воды… Аш-два-о![34]) Люди не только пьют, но и купаются… Такая масса воды… Купаются в аш-два-о, а тут нет… на кончик языка..

Иногда он поднимал отяжелевшие веки и, задыхаясь, указывал спутникам вперед — там была зелень и голубая, прохладная влага. Они напрягали силы— шли… шли… а кругом были пески, пересекаемые только такырами. Такыр блестел, как стекло, и отражал, как зеркало. И Кравков снова недоумевал:

— Ведь есть же где-то… там… вода… много воды…

Губы и языки у них растрескались и были в ранах. Они не могли говорить и только мычали. Перед вечером привязали геодезиста, а вечером на стоянке Андрей Кравков дрожащими от слабости руками записал в книжке:

«Искали плотину Чингиз-хзна. Буря четыре дня. Трое суток без воды. Умираем. Шесть».

Мутные пленки опускались на глаза, и буквы плыли где-то далеко-далеко.

На седьмой день только неиссякаемое упорство жизни заставило Андрея Кравкова и Курбан-бая размежить глаза, привязать товарищей и двинуть караван. Они уже все реже поднимали веки. Им теперь хотелось только добраться до сверкавшей впереди полосы такыра, по краям которого обычно копались колодцы. В полубреду они дошли. Но колодцев там не было.

Андрей Кравков опустился на песок.


IX. Последняя песня.

С каждым днем все ниже поникал медно-бронзовой головой старый Эмро— певец из Чаюглы-куля. А мутных дней было четыре.

Колодец Ун-кудук, до которого так и не дошла группа Кравкова, ютился в ложбинке, загороженной с севера двумя холмами. Здесь и приютились два полушария юрт. Эмро прибыл сюда со своими людьми за день до бури.

Невыразимой тоской наливались глаза людей, смотревших в замутившиеся глубины неба. Там, куда неслись пески, зеленые четыреугольники посевов навсегда задергивались желтым покрывалом, и растрескавшиеся сакли, как разбитые челны, медленно тонули в горячем песчаном море.

В продолжение всей бури старый Эмро сидел неподвижно в полумраке юрты. Ему было горько за этих людей, за их тоску, за погибающие кишлаки, за погибающий труд.

Кизяк[35]) вспыхивал мерклым синеватым светом, и мудрые щели глаз заострялись у старого певца негодованием. Много тяжелых дум завязло в те дни в глубоких морщинах его лица. Буря, казалось, выдувала из его тела вспыхнувшие силы. И старое сердце стучало все глуше и глуше.

Буря кончилась. Эмро ждал каравана Кравкова еще двое суток, а перед вечером второго дня он собрал людей вокруг, сам сел посредине и, по обыкновению, пропел свои думы вслух.

«Много долгих лет, — начал он, — смотрел старый Эмро на свой народ. Пустыня желтой птицей налетала на его танапы и отнимала у него последнюю куджу и аталю[36]). И тогда старый Эмро пожалел свой народ.

«Давно-давно, еще дед деда старого Эмро ходил к пещерам пустыни, из которых она высылает свои летучие песчаные табуны, и принес оттуда древнюю грамоту о воде. В ней было страшное проклятие всей стране от великого хана.

«И вот длинное ухо[37]) приносит радостную весть о советском батыре, который пожалел бедных детей пустыни. Старый Эмро пришел к нему и отдал древнюю грамоту о воде.

«Тогда советский батырь пошел в пустыню, чтобы отворить ее сердце. И взыграла густая кровь в жилах старого Эмро. Вот, думал он, начнется янги турмыш.

«Но проклятие было сильнее. Пустыня подняла навстречу великую пыль. Она не пустила к себе советского батыря, — и бедному Эмро стали тяжелы его старые дни.

«Вот советский батырь припал на горячий песок и закрыл глаза. Голубая вода не оживит теперь мертвой страны, и Чаюглы-куль утонет в песках».

Певец кончил. По его бороде с волоска на волосок медленно перекатывалась мутная тягучая капля, но, не добравшись до конца, растаяла в горячем воздухе. Многие из круга низко опустили головы.

На другое утро, в которое решено было двинуться в обратный путь, старого Эмро нашли мертвым. Он лежал, спокойно вытянувшись во всю длину, с мудростью бесстрастия на лице. Его старое сердце отстучало в заботах и тревоге за родную страну…

Спутники зарыли тело старого певца в песок между двумя холмами, у колодца Ун-кудук, и назвали эту ложбину Эмра-крылган, что значит: место, где умер Эмро.


X. К жизни.

Первым, что вошло в потухшее сознание Андрея Кравкова, было неприятное, болезненное ощущение: кто-то набивал ему рот. Он еще не понимал, что с ним делают, а ему все пихали в рот до того, что он задыхался. Но вскоре Кравков почувствовал в этой массе влагу. Он начал сосать ее и выплевывать, а ему совали снова. Наконец, он совсем очнулся. Над ним склонился его проводник — Курбан-бай.

— Чито? Раздышал? — обрадованно спросил он.

Кравков приподнялся и осмотрелся. Он лежал на том же самом месте, на котором и опустился. Верблюды разбрелись по окрестности. На их спинах бессильно и мертвенно болтались товарищи. Это была картина гибели и смертного разброда каравана.



Это была картина гибели и смертного разброда каравана

Случилось все так.

После того, как Кравков упал на песок, Курбан-бай имел еще силы добраться до холмика, чтобы посмотреть — нет ли чего дальше. Оттуда он за первой полосой такыра увидел вторую. Он подумал, что у той полосы могут быть колодцы, и как-то дотащился до нее. Там он, действительно, нашел колодезь, но воды в нем не было. Он стал разгребать руками песок на дне колодца и вскоре почувствовал на руках влагу. Песок был сырой. Он начал набирать его в рот и сосать. Оправившись, он захватил этого песку и пришел к Андрею Кравкову.

Тут только Кравков узнал, как скоро человек оправляется после страданий от жажды. Достаточно было нескольких горстей сырого песку, чтобы он мог вместе с Курбан-баем отправиться к колодцу.

Они раскопали колодезь походными лопатками и, отвязав товарищей, стали приводить их в чувство. Один за другим они возвращались к жизни. Не вернулся только Володя Беликов. Сколько ни бились над ним, смерть, повидимому, недавно, но уже цепко ухватилась за него.

Кравков был потрясен потерей. Он долго смотрел в изможденное и растрескавшееся лицо юноши, ища в нем упрека и негодования, но не прочел там ничего, кроме покоя и отчужденности.

А перед вечером засыпали в песок Володю Беликова, и не было поблизости даже камня, чтобы отметить его могилу…

На следующий день караван уже достиг безопасных мест у Мраморных гор, проблуждав в раскаленных песках восемь суток, считая от колодца Бай-Мурат-казган.

Теперь группа Кравкова находилась в стороне от намеченной дороги. Если бы Кравков двинулся отсюда к колодцу Ун-кудук, он уже не застал бы там рабочего отряда своей экспедиции. Спутники Эмро, схоронив своего предводителя, в тот же день возвратились обратно, и прошло уже двое суток, как они находились в пути.

От Ун-кудука до плотины Чингиз-хана оставалась большая и важнейшая для исследований часть пути вдоль Янгы-дарьи. Пускаться вперед отрядом в пять человек без рабочей силы было бесцельно. Все говорило за то, что надо было отложить экспедицию и вернуться обратно.

Место, где остановился караван Кравкова, поразило всех своей нетронутой красотой. Это был колоссальный каменный остров среди моря песков. Мраморные глыбы красного, черного и белого цвета окружали небольшую полынную долину. Тут же приютилось озеро, на котором путники нашли разнообразную дичь.

По утрам и вечерам долина принимала сказочный вид. Тысячи искр и огней сыпались в нее с окрестных мраморов. Белые скалы сверкали первозданными ледниками. В окружении черных глыб они казались чистейшими алмазами в темной роговой оправе. А рядом красные срезы вспыхивали пламенными каскадами. И все эти разноцветные сверкающие камни теснились к озеру, наполняя его красками, огнями и горделивыми очертаниями.

Долина давала отличный корм верблюдам, озеро снабжало людей. Кроме того, этот чудесный уголок действовал успокаивающе после смертного блуждания по пустыне и потери товарища. Кравков решил здесь задержаться.

А через день он отправил Курбан-бая и геодезиста на юг, в Чаюглы-куль. Они должны были разыскать там старого певца Эмро и передать ему письмо.

В нем было несколько строк.

«Эмро, друг народа!

Не отчаялся ли ты? Буря помешала нам встретиться, но разве наше желание воскресить засыпанную страну не сильнее бури и смерти? Бодрись, старый певец! Труды и потери неисчислимы, но и цель величественна.

Выезжай снова со всеми людьми. Я живу у Мраморных гор, в дневном переходе от Иркибайской дороги.

Андрей Кравков




Загрузка...