ЧАСТЬ 4 ТОЛКОВАНИЕ НА «ДЕСЯТИГЛАСНУЮ ДУХОДВИЖИМУЮ ТРУБУ» монаха Иосифа



ВВЕДЕНИЕ

Много раз ко мне обращались духовные братия и знакомые, желавшие разрешить свои недоумения относительно письменных наставлений нашего приснопамятного старца Иосифа Исихаста, которые он составил еще в период своего пребывания в пустынной келлии святого Василия.

Безусловно, мои способности недостаточны для писательского труда, а мой духовный уровень не дает возможности рассуждать о таких предметах, однако же настойчивость возлюбленных о Господе братии сломила мое сопротивление. Вот почему я, прося молитв нашего святого отца, принимаюсь за этот труд.

Возникающие у нес затруднения связаны со своеобразной рукописью нашего старца, названной им самим «Десятигласная Духодвижимая труба». Имея в виду мою личную связь с нашим отцом, продолжавшуюся в течение ряда лет, когда я имел возможность узнать от самого приснопамятного старца многое из того, чему он учил, я считаю своим долгом разрешить эти затруднения.

Если согласно изречению: никто не знает того, что в человеке, [247] то тем более — того, что в этом духовном человеке, который «судит о всем, а о нем судить никто не может», [248] кроме обитающей в нем Божественной благодати, приводящей в движение и просвещающей его ум и все его существо. Итак, в меру ограниченных и по–человечески ничтожных и недостаточных способностей, откроем это отеческое наставление, небольшое по своему объему, но широкое и богатое по заключающимся в нем мыслям.

Сколько раз я сталкивался с неразрешимыми проблемами, слушая, как старцы общаются на своем особом языке, тогда почти непостижимом для меня! Мне вспоминается рассказ аввы Аммона о том, как он пошел за аввой Антонием, направившимся в пустыню, удаленную от местопребывания других отшельников. Придя на место, авва Антоний обратился к Богу с молитвой: «Боже, пошли мне Моисея, чтобы он меня научил сему слову Писания». «Я услышал голос, говоривший со святым Антонием, — пишет авва Аммон, — но силы слов не постиг».

Насколько отличаются слова старцев от иных речей, особенно речей века сего! Слова отцов, основанные на собственном опыте, являются избранным и благословенным семенем, в то время как внешние рассуждения на духовные темы, идут ли они от природной одаренности или же от воспитания и образования, напоминают, согласно словам великого Григория Нисского, ложное чадотворение дочери фараона. Будучи бесплодной и не имея возможности родить собственное дитя, она похитила честь материнства у другой женщины.

Я не отрицаю, что дар красноречия, а также знакомство с грамматикой и другими благами образования необходимы для точности и ясности выражения. Но если требуется выразить духовные размышления и переживания в их особенном виде, когда речь идет именно о их деятельной и созерцательной основе, то автор, пусть даже несведущий в филологии, но простым языком описывающий собственный духовный опыт, будет несравненно предпочтительнее ораторов и мудрецов века сего, не обладающих опытом подобных таинств и переживаний.

Этим духоносным старцам зачастую свойственна не только простота выражения, которая, возможно, является следствием отсутствия внешней образованности, но и немногословие и лаконичность, связанные со стремлением в немногих словах соединить много мыслей. Должен признать, что в юные годы это причинило мне ущерб, ибо я, не будучи знакомым с этой их манерой, упустил немало благоприятных возможностей получить пользу. Дух кротости и любви к безмолвию сопутствовал жизни этих блаженных старцев, заставляя их следовать лаконичному образу выражения при разговоре на любую тему. Если же я в своей наивности и неопытности не понимал этого, они избегали повторять одно и то же по многу раз, чтобы не вызвать возражений или ропота. Какая деликатность обращения! Они заставляли человека признать, что «блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими» [249] и хотя и не повторяли своей заповеди из чувства деликатности, однако же не отказывались от нее, оставаясь, таким образом, неизменно бескомпромиссными в отношении буквы и смысла духовного закона, без которого не может быть никакой духовной жизни.

Главная жизненная забота блаженных старцев определялась речением Господа, Который возлагает на монаха, как и на всякого верующего, долг самоотречения. Вступление верующего в Небесное воинство начинается с этой ступени, и не случайно Господь подчеркивает: «Тот, кто не отвергается себя и не возненавидит душу свою, не является Моим учеником». [250] Старцы познали на деле, благодаря как собственному огромному опыту, так и опыту своих старцев, которым они верно служили, что все сооружение «мерзости запустения», которое и является и называется «ветхим человеком», состоит из эгоизма. Такова вся сущность грешной личности, весь состав извращенных и противоестественных стремлений и действий омертвелого и смертного человека. Потому‑то они были безжалостны ко всему, в чем содержались и скрывались частички этого «эго», и, осуществляя курс лечения этой болезни, проявляли неотступное самоотречение. Блаженные старцы, будучи подлинными учениками древних отцов, знали, что лишь тот человек, который «отвергается себя» и «ненавидит душу свою», исполняет первую и главную из Господних заповедей. «Любящий душу свою погубит ее; а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит ее в жизнь вечную». [251]

Через призму этого можно увидеть объяснение тому, почему эти преподобные подвижники сами неослабно соблюдали свой строгий распорядок, не допуская ни малейших уступок, хотя к моим немощам часто проявляли снисхождение. Будучи опытными и проницательными аналитиками, они знали не только глубины сатаны, но и всю глубинную сущность его деятельности, которая является грехом. Это прекрасно сформулировал святитель Иоанн Златоуст, один из трех светильников нашей Церкви, сказавший, что «диавол есть грех». Они знали, что тайным убежищем и укрытием для главного зла является эгоизм, настоящая сущность и имя которого — самолюбие, и потому пытались выставить против него самую крепкую оборону. Подогревая посредством веры жар Божественной ревности, они считали самоотречение своим неизменным долгом, так что все их стремление было направлено к одной главной цели — подчинить все свои помышления «послушанию Христову». [252] В том, что касалось исполнения внешних обязанностей деятельной жизни, они подчиняли себя рамкам предписаний и уставов, которые соблюдали с такою точностью, какая только могла быть достигнута, даже когда это уже становилось навыком и привычкой. Когда я со своей тогдашней юношеской наивностью спрашивал, для чего нужно такое упорство в отношении уставных предписаний, они кротко отвечали, что когда Бог создал разумные существа, то первым, чего Он от них требовал, было точное соблюдение данных им предписаний и заповедей. Они же, пока в точности исполняли все это, сохраняли свое достоинство и пребывали с Богом, но едва преступили заповедь, погибли и все создание увлекли в тление. Поистине, сколько мудрости в духовном опыте и суждениях старцев!

Речение пророка Давида: «За словеса устен Твоих аз сохраних пути жестоки» [253] — было квинтэссенцией всех усилий преподобных старцев, их деятельной и созерцательной жизни. Старцы понимали истинный смысл этого изречения, связывая его не с воздаянием Богу и искуплением человеком своих грехов, как ложно учат западные богословы, но с подчинением человека посредством послушания Богу и с учением о Божественной благодати, без которой нельзя «делать ничего». [254] Для лучшего понимания сказанного приведем слова великого и премудрого отца нашего преподобного Макария Египетского: «Горе душе, если она пребывает только в пределах своего естества и надеется только на свои дела, не имея общения с Божественным Духом, ибо она умирает, не удостоившись жизни Вечного Божества». [255]

Усердное почитание отцами этого вида трудолюбия, связанного со строгим исполнением распорядка и уставных требований, вело свое начало от глубокого сознания того, что подчинение Божественной воле является важнейшим условием обращения к Богу, а также соединения с Ним, что было разрушено и уничтожено грехопадением. Ибо в чем же заключалась причина отпадения от Бога, если не в одном лишь преслушании и поиске способа самосохранения и совершенствования без Божественной благодати? Явление Бога Слова, воспринявшего нашу природу; обновило для человека путь к достижению его первоначальной цели. Сам Господь был послушным даже до смерти, [256] чтобы показать невозможность возвращения к жизни и бессмертию без общения с Богом и подчинения Ему. Мудрые старцы, пренебрегая абстрактной верой, состоящей, согласно Господнему слову, лишь в произносимом устами: «Господи, Господи», хотя не всякий, говорящий Мне: «Господи! Господи!», войдет в Царство Небесное, [257] остановились на решительном признании необходимости точного соблюдения Божественных заповедей и, таким образом, на деле запечатлели всецело владевшую ими любовь к Богу. «Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня;… и явлюсь ему Сам. [258] Они, открытым лицем, как в зеркале, взирая на славу» [259] Господа, Который «был послушным даже до смерти» [260] и не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить, [261] преображались в тот же образ от славы в славу, как от Господня Духа. [262]

Когда Бог Слово, «ничем не уступая Отеческому величию», [263] совершал воссоздание нашего естества, Он хвалился воспринятым им состоянием совершенного послушания, которое является главным средством исцеления, или, лучше сказать, воскресения всего человечества. «Я сошел с небес, — говорит Он, — не для того, чтобы творить волю Мою, но волю пославшего Меня Отца». [264]

Итак, Своим действительным подчинением и послушанием Он вернул человеческое естество, виновное в отступничестве, в состояние равновесия в пределах законов естества, в котором оно подчинено и причастно нетварным Божественным энергиям, то есть вышней Божественной благодати Святого Духа. И вновь процитируем святого Макария, утверждающего, что «природа человеческая, если она останется нагою наедине с собой и не примет причастия Небесного Естества (Божественной благодати) и соединения с Ним, ничего не исправит, но пребудет нагою и порочной, в пределах своего естества во многой скверне».

Подчеркивая это значение обращения к Богу и связи с Ним, богомудрые отцы наши положили свои пределы, уставы, предписания и заповеди, которые сохраняли со строгостью и верой, так что никакое основание или причина не могли отвлечь их от главной цели. Поскольку же они, по благодати Христовой, уже в этой жизни сподобились Его Божественных обетований, то смогли оставить для нас описание собственных подвигов, служащих нам ориентирами и указателями курса плавания в темной ночи жизни сей, в которой мы совершаем свой путь.

Небольшой труд нашего приснопамятного отца, о котором идет речь, имеет именно эту цель. Я надеюсь, что при содействии благодати Христовой и молитв старца смогу, несмотря на недостаток собственных сил, составить комментарий к этому сочинению для лучшего его понимания, что необходимо ввиду присущего ему своеобразия.

Как было сказано, приснопамятный старец назвал свой труд «Десятигласной трубой» и разделил на десять частей.

ЗВУК ТРУБЫ ПЕРВЫЙ О телесном благочинии

Под этим заголовком старец помещает разъяснение часто описываемого отцами «деятельного благочестия», к которому относятся дела, совершаемые посредством тела. Важность его подчеркивает великий безмолвник авва Исайя, говоря: «Итак, будем стоять в страхе Божием, совершая делание наше». Святые отцы определяют делание как «восхождение к созерцанию» [265] и необходимую ступень, служащую введением в совершенство и освящение.

Будучи безмолвником, наш трудолюбивейший старец предлагает свой распорядок, который мы изложим впоследствии, основанный на его собственном уставе и системе. Этот распорядок, конечно, не обязательная заповедь, предназначенная для точного исполнения, но идея благочиния и подвижничества, которой каждый может следовать в соответствии с местом и образом своей жизни. Приснопамятный безмолвник (как и я, живший вместе с ним) во все времена года уделял время с утра до полудня ручному труду. После полудня была главная трапеза, или обед, и это он упоминает как первый пункт своего распорядка.

«Когда съешь ты пищу, полагающуюся тебе по уставу, поспи довольное время». Излишне подчеркивать значение воздержания как первой ступени для желающего подвизаться. После обеда старец рекомендует телесный покой, чтобы вслед за отдыхом сил телесных и душевных можно было с готовностью начать свое чисто духовное делание. Действительно, сколь многого может достичь человек, если подготовится к этому своему занятию! Тело, не угнетаемое ни голодом, ни пресыщением, поскольку после обеда прошло достаточно времени, находится в самом подходящем состоянии, для того чтобы по мере сил потрудиться, как наставит человека его произволение. С другой стороны, ум, когда человек проснется после спокойного отдыха, с первым же усилием легко направляет свою первую мысль и слово, свою молитву или соответствующее созерцание куда ему угодно, то есть, конечно, к Богу. За время своего долгого безмолвнического подвижничества старец с точностью определил способы, содействующие духовному совершенствованию и преуспеянию, превосходно объединив то, что для этого предлагали наши древние отцы. В результате теперь в кратких правилах, которые он оставил нам, можно встретиться с воплощенным и воспроизведенным в неизменном виде отеческим преданием. Можно сказать, что мы «якоже слышахом, тако и видехом» [266] неувядающее Священное Предание нашего святого Православия. После полуденного отдыха приснопамятный старец советует подвижнику начать с последования вечерни, обычно совершаемой по четкам (согласно достоверному преданию, она должна состоять примерно из пятнадцати сотниц). Делать это следует без спешки, спокойно, с пониманием смысла произносимой молитвы. После этого он разрешает, если нужно, выпить кофе или чего‑нибудь подобного, а затем, в безмолвии, приступить к повечерию, соединенному, согласно монашескому обычаю, с акафистом Владычице нашей Богородице. Согласно другому совету старца, во время молитвы предпочтительнее находиться в темноте, поскольку это помогает с большей легкостью удерживать ум, который при свете обыкновенно рассеивается. Благодаря этому подвижник вступает в более глубокую степень молитвы, по слову Господа: «Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне». [267] Хотя главной заботой и постоянным занятием старца была, в соответствии с отеческим преданием, краткая молитва: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя», он, однако, советовал начинать с какой‑либо молитвы в виде исповедания, способной вызвать теплоту сердечную. Одну такую молитву я приведу дословно, как она была написана им самим:

«Господи Сладчайший Иисусе Христе, Отче Боже, Господи милости и всякой твари Содетелю! Призри на смирение мое и прости мне все грехи мои, во все время моей жизни, которые я совершил до сего дня и часа. И пошли Пресвятого Твоего Духа, чтобы Он просветил, направил, очистил, покрыл, сохранил меня и удостоил больше не грешить, но с чистым помышлением служить и поклоняться Тебе, славословить, благодарить и любить всей душой и всем сердцем Тебя, Сладчайшего моего Спасителя и Благодетеля Бога, достойного всяческой любви и поклонения. Ей, Сладчайшая любовь, Иисусе, пища и наслаждение моего смирения, сподоби меня просвещения Божественного и духовного знания, чтобы, созерцая сладчайшую благодать Твою, с ее помощью перенести мне тяжесть этого моего ночного бдения и в чистоте воздать Тебе мои молитвы и благодарения, молитвами Сладчайшей Твоей Матери и всех святых. Аминь».

В качестве главного практического средства, способствующего молитве, блаженный старец предпочитал стояние по мере сил на ногах, служащее приношением со стороны тела, и лишь после утомления позволял ненадолго присесть, но без особенного удобства. Никакого вида молитвы он не отвергал и никакого не предписывал исключительно, хотя и считал центром тяжести, как уже говорилось, краткую молитву. Старец рассматривал вхождение в молитву и пребывание в ней в качестве главной задачи монаха и ожидал особой молитвенной благодати, почему и обращается в первом же своем слове к молящимся: «Не допускай, чтобы ум твой оставался в праздности, но направляй его, если движущая сила позволит тебе действовать…». Здесь старец имеет в виду поддержку благодати, которая, согласно Писанию, «дает молитву молящимся и доставляет людям знание». [268] О Божественной благодати, содействующей молитве, говорит святой апостол Павел: «Также и Дух подкрепляет нас в немощах наших; ибо мы не знаем, о чем молиться, как должно, но Сам Дух ходатайствует за нас воздыханиями неизреченными». [269]

Утомившимся от пребывания в молитве, которому содействовала Божественная благодать, старец советует, продолжая бдение, направлять свой ум к различным созерцаниям, чтобы тем самым удержать его от обычного парения. Он предлагает вспомнить о смерти, Суде, осуждении на вечные мучения, обо всем, что вызывает плач и слезы, особенно если подвизающийся уже достиг в созерцании преуспеяния. Существует и другое созерцание, состоящее в воспоминании вообще о благих предметах, включая Царствие Небесное, лики святых, небесную славу, которую Бог уготовал любящим Его. Все это побуждает к благодарению и славословию Христа, Подателя благ, о чем сказано: «Благослови, душе моя, Господа и не забывай всех воздаяний Его». [270] Подвижник, переходя от одного полезного созерцания к другому, пребывает в подвиге, бдении и молитве, пока не закончит около полуночи [271] свое правило и все, что полагается. Затем он может немного поспать до рассвета. Таков устав для монаха, подвизающегося в бдении.

Утро после отдыха начинается так. Для человека, сосредоточившегося на внутренней жизни, первой мыслью и словом после всякого отдыха непреложно является молитва, совершаемая, какою бы она ни была, с усердием и терпением. То, в какой степени он понудит себя к доброму началу, согласно словам старца, обыкновенно бывает ключом к преуспеянию в течение предстоящего дня и мерой всего этого преуспеяния. Старец разрешает также выпить утром чая или кофе с несколькими сухарями, а затем заняться привычным рукоделием, которому должна сопутствовать усердная молитва, совершаемая или про себя, если подвижник может сосредоточиться, или шепотом, поскольку это лучше всего помогает уму пребывать в ней. В праздники работать не полагается, так что каждый предается либо молитве, либо чтению и духовным занятиям, всегда в безмолвии. Так продолжается до полудня, когда завершается дневной труд и начинается подготовка к совершаемому ночью делу бдения и молитвы.

Относительно обеда, который является главной трапезой, поскольку старец рекомендовал есть один раз в день, он, как всегда, указывает на необходимость воздержания, предоставляя каждому возможность самостоятельно определить его меру в зависимости от особенностей своего организма. Хотя он и назначает определенное количество хлеба, составляющее примерно 150–200 граммов, а также умеренную порцию какого‑либо блюда, однако дает понять, что подвижников скорее должны научить их собственная рассудительность и опыт. Он настаивает на том, что привычка является главным фактором в человеческой жизни, так что не нужно следовать какой‑либо привычке, если нет уверенности в ее полезности. «Все мне позволительно, но не все полезно». [272]

Дав практические предписания, касающиеся питания, распорядка и иных предметов, он определяет и образ поведения безмолвника в отношении людей внешних. «После полудня никого не принимай для беседы, ни монаха, ни мирянина. Сам не выходи, и другие пусть не приходят к тебе». Здесь старец рассуждает о вреде излишней общительности и пользе сдержанности, говоря так: «Посему прошу, не теряй попусту это драгоценное вечернее время, которое, если проведешь его в мире и со страхом Божиим, принесет тебе много плодов…» Приснопамятный старец настаивает на том, чтобы эти правила в любое время, не исключая и великих праздников, соблюдались со всею строгостью и без малейших искажений. В результате полезная привычка к благочинию в пределах, установленных для подвижников законов, касающихся образа жизни, приведет, помимо тех благ, которые может доставить Божественная благодать, к великому миру и покою. Беспорядочная же жизнь вызывает прямо противоположные последствия. Об этом благочинии говорит и Исаак Сирин в своем Семнадцатом слове: [273] «Телесная добродетель в безмолвии очищает тело от вещественного в нем, а добродетель ума смиряет душу и очищает ее от грубых губительных помышлений».

ЗВУК ТРУБЫ ВТОРОЙ О мысленном делании

Здесь приснопамятный старец вновь, как и в первой главе, упоминает о благочинии в телесном делании как обязательном условии преуспеяния и в мысленном делании, поскольку «делание», согласно святым отцам, есть «восхождение к созерцанию». [274]

В настоящем слове старец беседует о деятельном благочестии как введении в так называемое «естественное созерцание творения», с помощью которого подвижник может, упражняясь, обратить свой ум к внутреннему сосредоточению и самоконтролю, пока Божественная благодать не снизойдет к его труду. Ссылаясь на отеческие определения, старец говорит, что «природа доставляет знание», подразумевая под природой естественное созерцание, о котором мы поговорим ниже.

Затем он упоминает об очищении и воздержании чувств, за которыми, при содействии Божественной благодати, следует созерцание духовное. Святой Исаак считает самой благотворной основой для преуспеяния благодарение. «Никакой дар, — говорит он, — не остается без приумножения, если на него отвечают благодарением». Подчеркивая это, приснопамятный старец считает, что естественное созерцание должно отправляться от следующих оснований. Он учит наставляемого начать с благодарственной молитвы, в первую очередь размышляя о «всех воздаяниях» [275] Господа: о нашем рождении и воспитании среди христиан, в сравнении с состоянием других народов, а также и о самом нашем призвании к нашему подлинному предназначению, к познанию грехов и покаянию и тому отречению, к которому, по словам Господа, «привлек» [276] нас Небесный Отец; о долготерпении Божием в годы нашего неведения, когда мы часто оказывались предателями и отрекались от Его Божественного величия, а также о Его особом Промысле, в силу которого мы после этого еще можем унаследовать достояние святых. Это благодарное расположение, если ум предварительно настроится на него, делает его воинственным и усиливает его прозорливость, позволяющую замечать страсти и все противоестественные движения. Пребывая в этом состоянии, он защищается от врагов и страстей (совершенною ненавистию возненавидех я: во враги быша ми), [277] к Божественным же заповедям устремляется с ревностью и усердием, зная, что с их помощью, словно противоядием, залечит свои старые раны и обретет здравие. Страх греховности, этого всегубительного зла, потрясает человека, так что он пребывает от стражи утренния до нощи [278] в памятовании и призывании имени Спасителя.

Там, где «мерзость запустения» стояла на «святом месте», эгоизм и себялюбие отступают перед благодатью Христа и поставляется новый кивот, в котором будет собрано все предназначенное для служения Живому Богу. Страх Божий, как неподкупный страж и охранник, получает новые обязанности, ревностно разжигая трудолюбие. Божественная ревность, непрестанно обращаясь в разные стороны, и страсти искореняет, и вызывающие их причины, непщующие вины о гресех, [279] устраняет, и, вообще, как неугасимый «светильник ногама» [280] подвижника поставляет Божественный Закон. Тогда тот не только не рассматривает соблюдение святых заповедей как повинность, но и даже, если исполнит все повеленное, с уверенностью говорит: «Я раб ничего не стоящий, потому что сделал, что должен был сделать». [281] Для тех, кого интересует этот предмет, в заключение стоит повторить, какие плоды приносят благочиние и соблюдение распорядка. Первыми из них являются страх Божий и добрая привычка, устраняющая мучительные усилия, которые необходимы до тех пор, пока добро не одержит в нас верх над первоначальным злом, поддерживаемым дурными навыками. Затем результаты распространяются и на духовную сферу, причем первым плодом здесь становится смиренномудрие, замещающее эгоцентризм, основу всех грехов. Божественная ревность, проявляющаяся во всеобъемлющем трудолюбии, дает человеку, говоря словами Писания, способность «делать», которая соответствует первой заповеди, услышанной первозданным Адамом. Смиренномудрие, будучи порождением трудолюбия, позволяет осуществить и вторую часть заповеди, то есть «хранить». «И взял Господь Бог человека, которого создал», и ввел его в Рай сладости, «чтобы возделывать его и хранить». [282]

Попытка пребывать в смиренномудрии без содействия Божественной благодати подобна изображению какой‑либо вещи, которое все же не является самой вещью. Однако когда действие Божественной ревности действительно пребывает в человеке, так что он считает своим непременным долгом соблюдение заповедей, тогда при умном созерцании источается благоухание смиренномудрия, которое, как мысленная соль, приправляет и дела и мысли подвижника, чтобы они не были похищены или повреждены. С этого момента появляется действительное ощущение величия Божественной Благости, проявляющейся в том, что Бог создал и лелеет свое творение, в особенности, человека. В то же время становится ощутимой человеческая слабость и раскрывается смысл Господнего изречения: «Без Меня не можете делать ничего». [283]

В конце слова приснопамятный старец приводит молитву, выражающую ощущение собственного ничтожества и страх, заставляющий припасть к «Могущему спасти». [284] «Итак, — говорит старец, — когда приступаешь к исполнению долга своего, молитвы, приступи с великим смирением и сокрушенным сердцем, прося милости Божией, но не потому, что Он должен дать тебе благодать, а потому, что ты пребываешь в узах и просишь Его милостиво освободить тебя, говоря так:

„Владыка, Сладчайший Господи наш Иисусе Христе, ниспошли мне святую благодать Твою и освободи меня от уз греховных! Просвети тьму души моей, чтобы уразумел я безграничную милость Твою, возлюбил и достойно возблагодарил Тебя, Сладчайшего моего Спасителя и Бога, достойного всяческой любви и благодарения. Ей, благий мой Благодетель, многомилостивый Господи, не отними от нас богатую милость Твою, но смилуйся над Твоим творением. Знаю, Господи, тяжесть прегрешений моих, но ведаю и несказанную милость Твою. Вижу тьму бесчувственной души моей, но с доброю надеждою верю и ожидаю Божественного просвещения Твоего и избавления от лукавых грехов и гибельных страстей моих молитвами Сладчайшей Твоей Матери, Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии и всех святых. Аминь“».

ЗВУК ТРУБЫ ТРЕТИЙ Как бороться с помыслами самомнения

«Глас мой услыши, Господи, по милости Твоей: по судьбе Твоей живи мя». [285] «Виждь смирение мое и изми мя, яко закона Твоего не забых». [286] Насколько трудно проснуться спящему под покровом нечувствия и нерадения, настолько же нелегко обогатившемуся благодаря трудолюбию не быть окраденным разбойниками — самомнением и тщеславием. «Отвне — нападения, внутри — страхи». [287] Велик труд пробуждения, еще больше труд сохранения, но благословен Господь наш Иисус Христос, «Иже не даде нас в ловитву зубом их», [288] по слову псалма. Божественные отцы наши, предвидевшие своим божественным умом нашу неопытность, оставили нам в наследство описания своих подвижнических трудов, служащие как бы светящимися ориентирами на темном пути нашей жизни, так что мы можем, по благодати Божией, ходить как «имеющие свет». [289] Старец рассудительно показывает нам опасность «справа», угрожающую собранным сокровищам. «Да возвратятся абие стыдящеся глаголющий ми: благоже, благоже», [290] — говорит пророк Давид о лукавых бесах, несущих помыслы тщеславия.

Это один из трех главных способов той тотальной войны, которую враг ведет против человека. Первый способ состоит в том, чтобы обманом заставить человека блуждать в неведении и неверии, тем самым лишая себя спасения. Во втором случае человек, обладающий знанием и верой, попадает в сети ложного вероучения, лежащего вне нашей Святой и Соборной Церкви, и в результате не получает от своей веры никакой пользы, подобно принимающему в уплату фальшивые деньги. Третий же способ, самый запутанный и темный, заключается как раз в том, чтобы, соблазнив человека самонадеянностью и тщеславием, отнять собранное с трудом, поскольку Господь гордым противится. [291]

Приведу в точности часть слова старца о способе первого нападения врага посредством помыслов тщеславия: «Когда ты молишься и беседуешь с Богом, радуясь сладости молитвы, так что душа твоя переполнена веселием, вдруг самомнение, пришедшее, словно некий разбойник, обращается к твоему уму, говоря втайне, как некогда змий Еве: „Ты уже получил благодать, уже достиг меры святых“». Наши богомудрые отцы в прошлые времена тщательно изучили свойства этого хитрого, многоликого и искусного в брани врага, охарактеризовав его с помощью различных имен и образов, чтобы показать опасность его неустанных злоумышлений и неизбежность гибели для того, кто станет его жертвой. Приснопамятный старец, благодаря своему огромному опыту знавший его неусыпное и ни перед чем не останавливающееся стремление настигать человека вне зависимости от времени, места и обстоятельств, так что не осталось почти никого, кто не испытал бы на себе его злодеяний, вывел этого врага уже в третьем слове, чтобы подвижники как можно раньше узнали о нем. При помощи многих примеров, служащих отрицательными образцами, он обучает читателей, чтобы те не попали в трудноразличимые сети вражьи.

Насколько правы были святые отцы, когда сравнивали проказу самомнения с тем колючим тернием, что носит имя волчцов! И действительно, у этой колючки, как любой из нас знает на собственном опыте, есть три ряда заостренных шипов, расположенных с трех сторон ее стебля, так что куда бы она ни попала, одна сторона всегда обращена вверх и всегда колется. Здесь возможно удивительное сопоставление с чумою тщеславия. В самом деле, если кто‑либо выделяется среди других общительностью и красотой, то его, будто бы превосходящего всех, поражает тщеславие! Кто‑то неопрятен и каким‑то образом ниже других? Такой опять‑таки тщеславится тем, что он подвижник, смиренный и добродетельный. Кто‑то постится и молится? Тщеславится и этой добродетелью. Кто‑то опять‑таки отличается воздержностью, но к другим относится более снисходительно, чтобы не раздражать их? Он тщеславится своей рассудительностью и свободою! Какую сторону колючки ни тронешь, обязательно поранишься! В качестве главного защитного средства против тщеславия старец рекомендует самопознание, так что едва ли не большая часть его слова посвящена этой цели. Он на деле доказывает, что всякое благо, даже и само бесстрастие, а также сыноположение, когда человек удостоится его, суть дары, посылаемые Богом.

Творения становятся причастными ко всякому благу, в том числе и самой жизни, благодаря самосущей Жизни и Первопричине — Богу. Старец приводит несколько подходящих к этому случаю размышлений и мест из Писания. Я навсегда запомнил изречение апостола Павла, на которое он постоянно ссылался: «Что ты имеешь, чего бы не получил? А если получил, что хвалишься, как будто не получил?». [292] Хотя старец и краток в своих доводах, однако он не упускает возможности упомянуть о возвышенных состояниях, показывая, что эти последние достигаются с помощью Божественной благодати, а не человеческими усилиями и изобретениями, каковы бы ни были подвижничество человека и его внимание к себе. В качестве краткого возражения против эгоистических помыслов он использует имеющий высочайшее значение пример восхищения на Небо апостола Павла, отмечая, что это был вышеестественный дар, посланный апостолу, причем в этот момент оказалось невозможным определить, находился ли тот в теле или вне его. Старец сопоставляет действия Господа нашего, Который, находясь среди нас, различными способами исцелял человеческие болезни, с излечением страстей и болезней, свойственных ветхому человеку «со страстями и похотями». [293] Кто может сам по себе избавиться от страстей и плена греховного прошлого, а вместо них стяжать добродетели и дарования духовные без участия Божественной благодати? Если сказано, что «Бог производит в вас и хотение и действие», [294] и Сам Господь говорит: «Без Меня не можете делать ничего», [295] то где же место для эгоизма и вообще гордости? Хотя теоретически эти сравнения, конечно, справедливы, однако подвижнику, особенно в часы искушений, трудно сделать их своим истинным и прочным достоянием, если только этому не предшествовали соответствующие испытания, благодаря которым человек может убедиться в собственном ничтожестве и недостоинстве.

Небольшая молитва, составленная самим старцем, учит нас осознанию человеческого ничтожества, позволяя читателю приблизиться к мере его собственного смирения: «О Любоблаже и Человеколюбче, Спасителю мой, я достоин всякого мучения, поскольку, будучи сыном преисподней, не сетую, что совершил дела ее и продолжаю совершать то же. Ты же, Христе мой и Боже, по Своему хотению благоизволил, чтобы я восшел на Небеса и опять Сам по Своей воле ввергаешь меня в ад. Да будет же на мне святая воля Твоя!». «Вся елика восхоте Господь, сотвори на небеси и на земли, в морях и во всех безднах». [296] В качестве одного из способов противодействия помыслам самомнения, особенно направленным против других людей, старец предлагает рассуждение о значении помощи со стороны благодати, которая каждому дается в разной степени, по образу притчи о талантах. Вместо того чтобы принимать суетные и лживые помыслы превозношения над ближним, лучше любомудрствовать о таинстве Божественного Домостроительства, в силу которого Господь распределяет Свою благодатную помощь соответственно произволению каждого человека, в зависимости от его личных качеств, места, времени и иных обстоятельств. Итак, если благодать, в каком бы то ни было виде, преизбыточествует, то человек, получивший такое утешение, должен не принимать горделивые помыслы, а скорее поразмыслить о том, что он получил ее как жребий и этим ему оказано предпочтение перед его ближним. Это вызывает более ответственность, нежели самомнение. «Кому много вверено, с того больше взыщут». [297]

Главный вывод, который можно сделать относительно этой ступени, куда нас вводит старец, заключается в том, что, после того как мы достигнем деятельного благочиния телесных трудов и войдем в область молитвы, на нас нападает и борет нас дух тщеславия. Различные размышления, которые должны использоваться подвижниками либо в качестве возражений помыслам, либо для самообличения, являются необходимыми средствами, способными при содействии благодати защитить верующего от вреда, приносимого этим пороком. Ущерб от принятия тщеславных помыслов состоит в удалении благодати, которая прежде сопутствовала подвижнику и согревала его. Однако, отмечает старец, бывает и другое удаление благодати, которое происходит не из‑за прегрешений или невнимательности человека. Такое изменение старец восхваляет как доказательство преуспеяния и восхождения на более высокую ступень, советуя в этом случае проявлять смиренномудрие и усиленное внимание, чтобы не лишиться награды за преуспеяние. В завершение этой части он, молясь о даровании Божественной помощи, дает наставления, требующие усилить трудолюбие, особенно в отношении деятельности, так как телесные труды являются основой трезвения и вообще всего, чего требует Божественная благодать и что угодно ей.

ЗВУК ТРУБЫ ЧЕТВЕРТЫЙ О просвещении Божественной благодатью

Давая определения, служившие, в частности, для описания духовных понятий, старец часто выражался особым образом и использовал собственные слова, которые обычно были вполне понятны лишь тем, кто жил рядом с ним. Нередко он создавал новые слова, обозначавшие сложные понятия, чтобы выразить то, что пережил сам, и передать как можно полнее. Именно таким образом в начале этого слова он описывает свойства Божественной благодати.

«Божественная же благодать, постигаемая, по моему опыту, духовным чувством и засвидетельствованная знающими ее, есть отблеск Божественного сияния, который познается при созерцании ясным умом и является как тонкая мысль, благоуханное и сладчайшее дуновение, молитва, свободная от мечтаний, избавление от помыслов и жизнь чистейшая. Благодать бывает совершенно мирной, а также смиренной, безмолвной, очистительной, просвещающей, радостотворной и лишенной всякого мечтания». Исходя из своего личного опыта, он описывает, как ощущает действие Божественной благодати в самом себе, почему и добавляет: «по моему опыту». Когда по человеколюбивому Домостроительству Божию человек становится причастником Божественной энергии, Божественной благодати, тогда он может описывать божественное взыграние своей души не символически или образно, а так, как сам действительно испытывал и ощущал его. Поэтому старец и говорит: «Духовным чувством при созерцании, ясным умом». «Нет места, — продолжает он, — никакому сомнению в благословенный миг пришествия благодати в том, что это поистине Божественная благодать, ибо она не вызывает у принимающего ее никакого страха или недоверия». Обращая внимание на различие благодати и прелести, старец описывает ужасные свойства последней: «Ум, остановившись вниманием на прелести, тотчас же рассеивается. Как питатель сердца, он передает ему показанное прелестью, и оно сразу приходит в смущение. Тогда человек наполняется, словно мех, воздухом темным и нечистым, так что даже волосы его встают дыбом, и весь он становится смятенным и неспокойным».

Хотя разница между благодатью и прелестью и может быть в какой‑то степени описана с помощью указанных отличительных черт, в действительности правильно различить их могут лишь люди искушенные. Старец приводит в пример вино и уксус, которые подобны по своей природе и окраске, однако только знающие их вкус способны отличить одно от другого. С точки зрения нашего церковного предания, безмолвие в его чистом виде не является обыкновенным и общим для всех способом устроения духовной жизни. Это и отмечает старец, указывая на монашеское общежитие как на более распространенный и доступный для большинства путь. Путь же безмолвия и более строгого подвижничества он характеризует как более трудный, называя его «труднопроходимым и тернистым», однако приписывает его сложность не столько вообще его свойствам, сколько нехватке опытных и знающих его на деле наставников, столь необходимых в запутанных лабиринтах отшельнической жизни.

Я уже говорил о путях вхождения в воинство подвижников, так что теперешняя тема касается более высокой ступени духовной лествицы, еще раз кратко повторю сказанное вначале о том, как Божественная благодать призывает избранных ею людей в свое воинство. Согласно утверждениям старца, путь покаяния и вообще жизни по Боге представляет собою не человеческое изобретение, но дар и благодать Божию, которая не просто призывает следующих за ней, но, по слову Господню, привлекает их. «Никто не может придти ко Мне, если не привлечет его Отец, пославший Меня». [298] Вышеестественная благодать превращает невозможное человекам [299] в возможное при ее помощи, продолжая свое действие до того, что последующие ей все могут в укрепляющей их благодати. [300]

Первым двигателем здесь становится страх Божий. За ним следует движущая сила Божественной ревности, а после нее — возникающее постепенно ощущение вины и недостойного исполнения своих обязанностей. Это ощущение усиливает пыл ревности, благодаря чему трудолюбие сохраняется в течение всей жизни. Преуспеяние в многообразных подвигах трудолюбия, которое является нашим главным крестом, вызывает плач и печаль по Боге. Тогда разумный подвижник ищет место и образ жизни, согласующиеся с его главной задачей — подчинением и послушанием духовному отцу.

Поистине блажен тот, кто постепенно достиг такого состояния и, поискав, нашел духовного наставника, отвечающего требованиям безмолвнической жизни, ибо такой человек незамедлительно найдет скрытое на поле [301] его сокровище. Исходя из опыта нашего времени, старец представляет трудности, препятствующие избранию этого пути, однако ободряет и призывает к настойчивости тех, кто ищет подчинения духовному отцу. Избранный ими образ жития в полном послушании духовному отцу старец считает совершенным, однако отмечает, что в древности бывало и несколько иначе. Когда молодой человек, ощутив воздействие Божественной ревности, отрекался от мира ради более духовной жизни, то встречался с духовными старцами и оставался с ними до того времени, пока не усваивал в самых общих чертах основы безмолвия и монашеской жизни. Затем, получив благословение от старца, своего наставника, он поселялся в одиночестве, применяя на деле все то, чему научился, советуясь в течение всей остальной жизни или со своим старцем, или с другими опытными духовными отцами. Он отмечает также опасность, угрожающую невнимательным монахам, которые удаляются от заботы старцев и послушания им под предлогом якобы более безмолвной и духовной жизни, в действительности же побуждаемые унынием, своенравием и эгоизмом. Такие, не располагая элементарными способностями, которые соответствовали бы их стремлению, попросту сходят с законного пути. К несчастью для них, за этим следуют падение и прелесть сатаны, который умеет при помощи благовидных предлогов заманивать людей в свои сети. «Тот же, кто истинно пребывает в безмолвии по указанию воли Божией, постоянно оплакивает грехи свои», — говорит старец.

Вместе с воспоминанием о своих грехах и вообще чувством ответственности за свое прошлое, к которому побуждает человека возникшее в его душе, как выражается старец, «чувство в Боге», плач и слезы становятся для него, по слову Псалмопевца, хлебом «день и нощь». [302] От него не скрыты никакое средство или способ, которые могут служить стяжанию благости и добродетели, и он со всей тщательностью заботится, чтобы не только не лишиться благой части, но и увеличить ее. С полным доверием и подчинением наставнику он «отдает подвигам тело свое как жертву, приносимую любви Иисусовой, с готовностью умереть за Него, если бы это было возможно». Тело свое он с величайшей охотою изнуряет делами так называемого деятельного благочестия, ум же сосредоточивает в сердце, непрестанно творя молитву, переданную нам святыми отцами: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя». Старец продолжает так: «Подобно тому как дыхание дает жизнь плоти, ум, сопряженный с молитвою, воскрешает умерщвленную душу свою и, делая это, человек, словно усердный работник, прилежно взыскующий милости, понемногу начинает ощущать умом просвещение Божественного утешения». Это утешение, служащее первой ступенью духовного восхождения монаха, приснопамятный старец называет блаженным, указывая, что «есть удостоверение, что он идет путем истинным». Первым удостоверением он называет «луч призвания Божия, который один помогал очищению нашему. Но тогда человек еще не мог различить чувством ума оное ни для кого не видимое Божественное действие», которое лишь иногда, при наличии соответствующих обстоятельств, могло ощущаться в теле, облегчая тяжесть трудов. В других случаях это действие вызывает утешение и духовные помышления, плач и слезы, памятование о совершенных дурных делах, увеличивает стремление к еще большим подвигам и порождает богоугодное естественное созерцание творения, которое услаждает душу подвижника.

Но это еще не умное видение «ощущаемого светлейшего света, которое это треблаженное действие являет нам, приходя как бы в тонком дуновении». Свойства этого высокого состояния, согласно описанию приснопамятного старца, уподобляют его Божественной купели, которая омывает и очищает ум, совершенно изменяет все тело, смягчает сердце и усиливает те благие достоинства, что есть у человека, а также его горячность и ревность о Господе, вызывая у него неболезненные слезы любви. Таковы в общих чертах чувственно воспринимаемые действия благодати, которые на данном этапе удостоверяют подвижника и дают ему утешение. Это состояние, проявляющееся одновременно в уме и чувствах человека, сохраняется столько времени, сколько позволяет Божественная благодать, а затем, как говорит старец, «насколько пожелает богодвижимая сила, этот светлейший свет вновь скрывается». Тогда человек опять остается в одиночестве, рассматривая следы этого состояния, оставшиеся, подобно избытку хлебов, [303] в его душе. В этом состоянии удаления благодати, как его ощущает подвижник, он напоминает мировара, который даже если и не занимается своим ремеслом и не прикасается к Миру, все‑таки сохраняет его запах, благоухая и без Мира. По словам старца, «ты остаешься один, словно бы помазанный благоухающим елеем». Этот вид удаления благодати не из‑за особой вины со стороны человека, но согласно боголепным судам спасительного Промысла Божия известен нашим отцам–исихастам, которые утверждают, что такое удаление благодати зависит от личности человека, времени и обстоятельств.

Для тех, кто не имеет соответствующего опыта, а лишь начинает учиться этому деланию, такое положение бывает болезненным, поскольку, согласно Писанию: «Аз же рех во обилии моем: не подвижуся во век… Отвратил же еси лице Твое, и бых смущен». [304] Грешный, помраченный и порабощенный страстями человек испытывает великое счастье, когда очутится как бы посреди рая и вкусит таинств Жизни Вечной и Воскресения мертвых. Когда же он внезапно обнаружит, что вновь облечен в «одежды кожаные», [305] то остается безутешным. Все в этом мире чуждо для него, ничто не дает утешения. Считая, что удаление благодати произошло по его вине, он достигает глубины смирения, так что слезы становятся для него хлебом день и ночь, [306] и воздыханиями неизреченными он исповедуется и молится: «Просвети лице Твое, и спасуся». [307] И Божественная благодать, подобно любящей матери, не замедляет снова утешить плачущего своим ощутимым явлением, влагая в его уста новую песнь: «Господи мой, Господи, растерзал еси вретище мое и препоясал мя еси веселием». [308]

Такой образ действия благодати, то являющейся, то удаляющейся, продолжается на данном этапе духовной жизни до той поры, пока подвижник не получит достаточной подготовки: слезы радости и счастья, вызываемые явлением благодати, сменяются у него слезами боли и горечи от ее удаления и отсутствия. Хорошо, если такой монах находится рядом с опытным старцем или, по крайней мере, каким‑нибудь близким человеком, имея возможность подробно исповедовать свое состояние, чтобы избежать будущих бед, которые должны последовать из‑за его неопытности и коварства бесов. Дело в том, что от усилий подвижника, сколько бы он ни старался, не зависят ни способ действия Божественной благодати, ни ее присутствие, ни отсутствие, разве что в том случае, если он — увы! — забудет о внимании и точном соблюдении своего распорядка, в то время как нужно потрудиться, чтобы вновь обрести прежнее состояние.

При нормальном действии подвижника и благодати к нему постепенно приходит преуспеяние. Человек возрастает, мало–помалу приобретая чувства, которые «приучены к различению добра и зла», [309] если только ему во всем сопутствует смиренномудрие. Но, к несчастью, здесь‑то и подстерегает его сеть. «Горе городу, царь которого юн», — говорит царь Соломон. [310] Это относится к молодой и неопытной душе, когда она получает избыточное богатство и забывает свою меру. С сатанинской изощренностью в уме укореняется мысль, что это является достижением его собственных способностей, которого другие по справедливости лишены из‑за своего нерадения! Хотя это состояние и считается, по сравнению с совершенством и бесстрастием, предварительным, однако оно кажется не малым и не ничтожным уму, который восстал из нечистот страстей и, купаясь в тихих волнах благодати, вкушает таинства Божественной любви.

Как рассказывает нам приснопамятный старец, это духовное состояние, если внимание и усилия подвижника не встретят препятствий, продолжается и, соответственно, усиливается в течение трех–четырех лет. Однако этого достаточно, чтобы прельстить невнимательных и невежественных мыслью, что они будто бы достигли меры преуспеяния. Пресыщение почти естественно для нас, бренных и ничтожных, если отсутствует кормчий — «ум Христов». [311] Существует два вида опасности и вреда, из которых один хуже другого. Первый из них — это самонадеянность, второй — эгоизм. Оба они губительны и наносят вред. «О сем надлежало бы нам говорить много; но трудно истолковать, потому что» я сделался немощен не только слухом, [312] но и произволением.

Можно задаться вопросом: как же сосуществуют свет и тьма, добродетели и пороки, благодать и прелесть? «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его». [313] Святые отцы приводят следующий пример, относящийся к этому состоянию: человек, находящийся в становлении, подобен стоящему в час восхода солнца лицом на восток, так что лишь его лицо освещается и согревается в полной мере, спина же остается в тени. Неопытный и не имеющий понятия о вышеестественных тайнах и лукавстве диавола, особенно когда рядом с ним нет старца–духовника, попадает на скользкий, но кажущийся спасительным путь прелести. Конечно, здесь скрывается некое глубочайшее таинство, связанное с осуществлением замыслов спасительного Промысла Христова, который допускает это ради нашего спасения по причине человеческого несовершенства. Людей, совершенных по человеческим меркам, ничтожно мало, большинству же свойственны слабости и недостатки. Это, однако, не мешает Промыслу Божию по–отечески призывать всех к совершенству по благодати. Среди этих слабостей обычно бывает отсутствие рассуждения, так как человек, лишенный «совершенства по благодати», не может прийти к правильному суждению о вещах. По справедливости рассуждение названо «самой большой добродетелью».

Отсутствие естественного рассуждения делает необходимым приобретенное рассуждение, которое приходит не без мучений, в терпении жестоких испытаний. Вот почему Божественное Домостроительство попускает, или, скорее, терпит греховные искушения, в которые впадают несовершенные люди, чтобы они могли совершенствоваться, приобретая посредством познания вещей истинный опыт. Данное утверждение является результатом долгих размышлений, которые позволили нам принять это положение, вытекающее вообще из сопоставления прошлого, настоящего и будущего. Вот что дословно говорит нам старец в своем духовном завещании об одной стороне только одной опасности, эгоизма: «Но поскольку подвижник еще неискусен и не обладает подобающим знанием, которое нужно, чтобы различить Промысл человеколюбивого Бога, ибо на этой ступени еще слабы его мысленные очи и он равняет свет с тьмою, добродетели же смешаны в нем со страстями, то и мыслит он недолжным образом, начиная принимать помыслы высокоумия…» Затем старец, описав человеческое несовершенство, упоминает и о тайне Божественного Домостроительства, которую мы затронули более подробно. «Но и здесь действует Домостроительство Создателя, служащее к обучению труждающегося».

ЗВУК ТРУБЫ ПЯТЫЙ Об отнятии благодати

«Уничижил еси вся отступающих от оправданий Твоих: яко неправедно помышление их». [314] Этот стих пророка Давида будет уместно привести, приступая к рассмотрению нашего предмета, поскольку речь пойдет о том состоянии подвижника, которое, будучи плодом прелести, приводит его к нарушению поступательного движения и суровым испытаниям. Истинное покаяние при наличии условий, о которых уже было сказано выше, вызывает посещение Божественной благодати, главного источника нашего спасения, без которой никто не может добиться ничего и никогда.

Как смиренномудрие и чистая совесть со всеми своими признаками и символами креста, который надлежит поднять подвижнику, и непрестанное призывание Божественного милосердия вызывают нисхождение и явление Божественной благодати, не едва заметное и редко происходящее, но частое и ощутимое, так что падший человек восстает и совершает свое обновление, так и невнимательность и пренебрежение всем добрым, что было некогда приобретено благим усердием, могут повлечь за собою прямо противоположный результат. В этом случае главной бедой становится не столько удаление благодати, сколько все усугубляющие испытание последствия нерадения. Тогда чувства человека не реагируют ни на окружающий мир, ни на других людей, ни даже на состояние его членов, так что все вокруг покрывается черной плитой засухи и отчаяния.

Ясно из последствий, что оставление и наказание не являются односторонними, но общими. Причина их заключается скорее в Божественном Домостроительстве, нежели в человеческом несовершенстве. «Наказуя наказа мя Господь, смерти же не предаде мя». [315] И еще сказано: «Господь, кого любит, того наказывает; бьет же всякого сына, которого принимает». [316] Изобилие благ, собранных Божественной благодатью в душе кающегося, породило, по причине его неопытности, самоуверенность, эту жесткую скорлупу ветхого человека, посредством которой завершается опустошение его души.

Но Божественная благодать, подобно доброй матери, научит подвижника брани против этого врага и прелести, или, вернее, против погибели и уничтожения. На данном этапе, как уже было сказано, вместе с Божественной благодатью удаляются и все силы и средства, помогающие человеку, чтобы тот, смирившись, на опыте убедился в правоте слов Господних: «Без Меня не можете делать ничего». [317]

Как всегда объяснял мне приснопамятный старец, эта стадия подвига является самой суровой из всех человеческих трудов и подвигов. Осилить ее, действительно, удалось немногим. В самом деле, если бы, по словам святых отцов, «не сократились те дни, то не спаслась бы никакая плоть». [318] Вместе с душевным удавлением, когда человек погружается «в тимении глубины», [319] его смущают «потоцы беззакония», [320] так что, по словам апостола Павла, «отвне — нападения, внутри — страхи», [321] и «нет разумевающего». [322] Даже и это жалкое тело, которое с готовностью поднимало свой крест, если он соответствовал мере его возможностей, теперь бессильно. Оно не только не выполняет установленных для него трудов, но расслабляется, ленится, становится нестойким и содействует отчаянию. Ум помрачается и склоняется к безразличию, логика не в состоянии привести ни к чему здравому, но доходит до смехотворных выводов. Дерзновение исчезает, а вместо него одерживает верх неясная боязнь, так что малейший шум или тень наводят страх. Как говорит учитель безмолвия великий Исаак Сирин, несчастный человек вкушает от «горьких вод адского мучения».

Разумный путь к исцелению заключается здесь в том, чтобы, определив, откуда началось падение, вернуться к этому месту и положить начало обращению. Происхождение же зла относится к тому моменту, когда человек поверил, что обрел Божественную благодать, благодаря подвижничеству и собственным благим усилиям, и что все, кто лишены ее, виноваты в этом сами, поскольку не хотят подвизаться. О проклятая самоуверенность, рождающая и питающая эгоизм и самомнение! Поскольку «Бог гордым противится и только смиренным дает благодать», [323] то самонадеянный, естественно, остается покинутым, чтобы, побыв в одиночестве, на опыте убедиться, что «человек суете уподобися» [324] и «что яко аще не Господь бы был в нас», кто бы мог спастись от врага и человекоубийцы? [325]

Вот что говорит сам старец о том, каким образом прельщается скраденный [326] врагом человек: «А оный младенец, не зная ни этой сети, ни того, что сей советчик есть древнее зло, радуется его прелести, ложь за истину принимает, всех кругом порицать начинает». Случается, что на моряков нападает не просто обычное волнение морское, но ураган, мрачная буря и внезапный шторм, так что исчезает всякая человеческая надежда на спасение и остается только уповать, пока возможно, на помощь Божию. Точно так же и среди этой душевной бури и шторма требуется еще большая вера в покров Божий, необходимы великое терпение и стойкость, пока не вернется некогда оскорбленная нами благодать и не приведет корабль в тихое пристанище мира и покоя. Теснимый штормом этого испытания, прельщенный человек вспоминает и с болью воспевает слова пророка Давида: «Объяша мя болезни смертныя, беды адовы обретоша мя: скорбь и болезнь обретох… О Господи, избави душу мою». [327] С этого момента он начинает чувствовать, что подвергся обману и прелести, и тогда благодать таинственным образом приступает к его уврачеванию.

Первое из всех назначаемых ею лекарств заключается в том, чтобы исповедоваться духовному отцу, которого подвижник упорно ищет. Затем следуют сокрушение и смирение, сопряженные с огромным терпением и усердием. «Аще не Господь помогл бы ми, вмале вселилася бы во ад душа моя». [328] «Да обратят мя боящиися Тебе, и ведящии свидения Твоя». [329] «Отриновен превратился пасти, и Господь прият мя». [330] Если человек вовремя признал поражение и смирился, то Божественная благодать немедленно приближается к нему, однако это происходит неявно, так что не заметно никакого знака ее утешения. Тем не менее она таинственно действует в душе, придавая ей терпение, и облегчает путь к самопознанию и смиренномудрию. Хотя ощущение оставленности, со всеми его признаками, по–прежнему очень сильно, а непонятный страх сохраняется в течение долгого времени, благодать, как было сказано, втайне укрепляет подвижника, чтобы он выдержал испытание. Тогда рядом с терпением, позволяющим нести этот тяжкий крест, появляется, благодаря милосердию Божию, и рассуждение, поскольку не хочет Господь «смерти грешника, но чтобы грешник обратился от пути своего и жив был». [331] Теперь подвижник заботится о своем ослабевшем теле, прежде державшемся благодаря присутствию благодати, чтобы оно не отказалось служить ему. Он не отчаивается, сидя на развалинах рухнувшего дома, а ожидает времени, когда минует зима и наступит весна.

Здесь старец рассматривает глубину происшедшего с подвижником несчастья, упоминая, наряду с прочим, и о насмешках невежд, ранящих испытуемого подвижника после его поражения. Поскольку он принимается за описание вещей почти очевидных, я не буду воспроизводить его слов, а ограничусь наброском того состояния, о котором шла речь выше. За ним могут последовать две вещи: или победа, которая, как было сказано, приводит человека через самопознание к смирению (смирихся, и спасе мя Господь), [332] или же отчаяние, предательство и безразличие, так что над ним полностью возобладают небрежение и уныние. В последнем случае он навсегда обращается вспять, обвиняя всех подвижников и подвижничество, что становится тяжким искушением для всех, кто желает вступить на этот путь. Справедливо говорят наши святые отцы, что многие нашли Божественную благодать, когда искали, однако мало кто, потеряв ее в ходе подвижничества, смог призвать к себе вновь.

Действительная причина, затрудняющая для многих повторное обретение первоначальной благодати, заключается в незнании таинственных способов, которыми Бог действует в творениях Своих как «Бог мира и благоустройства, потому что Бог не есть Бог неустройства». [333] Это объясняется Его обычным долготерпением, в силу которого Он призывает к терпению и нас. Как естественные законы движения и изменения состояний природы не допускают резких перемен, как бы люди ни добивались их, но все движется и изменяется сообразно определенным периодам, так нечто подобное часто происходит и в области духовной жизни. Времена года приходят и сменяют друг друга лишь в своей обычной последовательности. Таким же образом и в том, что касается особенностей, законов и причин духовной жизни и изменений духовного состояния, наряду с деятельным усердием, которое требуется от подвижника, имеют значение и периоды времени, установленные Божественным Промыслом по его тайному суду. Так можно понять слова апостола: «итак, не от желающего и не от подвизающегося, но от Бога милующего… [334] аще не Господь сохранит град, всуе бде стрегий». [335] Помимо многих приведенных мною святоотеческих мыслей относительно данного вида подвижничества, и старец подтверждает то, что искушаемому в течение всего периода покаяния особенно необходимы усердие и огромное терпение, чтобы снова обрести скрывшееся обилие благодати. «Христос же, Господь наш, — говорит старец, — не дает ему до поры Своей благодати, но оставляет его бороться с искусителем». В подходящих к этому случаю словах Моисея: «Спроси отца твоего, и он возвестит тебе, старцев твоих, и они скажут тебе» [336] — указано главное средство спасения, ибо, как уже было отмечено, совет с духовником дает возможность приступить к необходимому лечению.

В «Откровенных рассказах странника духовному отцу своему», русском сочинении о практическом способе непрестанной молитвы, подвижник, о котором идет речь, рассказывает, что, находясь в недоумении по поводу данного предмета, расспрашивал многих благочестивых старцев. Те приняли его ласково, однако среди всех нашелся лишь один, способный разрешить его затруднение. Так что неудивительно, если кто‑нибудь, обратившись за советом к духовному человеку, иной раз не найдет у него ответа, особенно когда речь идет о каком‑либо специфическом предмете. Это не умаляет духовности и личных качеств вопрошаемого, однако в данном вопросе у него может попросту не оказаться достаточного опыта. Все монахи и отцы, образующие в нашем отеческом предании прекрасный сонм покаяния, являются славой нашей Церкви и многосветлыми звездами ее мысленной тверди. Но поскольку, как сказано, «и звезда от звезды разнится в славе», [337] то вполне естественно, что не все находятся на одинаковом уровне духовного опыта, но «каждый имеет свое дарование от Бога, один так, другой иначе». [338] Вот что говорит приснопамятный старец в этой связи: «Если наш подвижник… испробовал все, о чем говорили отцы (имеются в виду те, у кого он спрашивал совета), но увидел, что не исцеляется… то, несомненно, можно найти нечто иное, чем обладает кто‑нибудь из имеющих опыт богообщения. Нужно лишь усердно, со многими слезами и смирением, искать этого у Бога и людей». Старец не отрицает также и возможности исключений, когда Божественная благодать возвращается к плачущим и страдающим ради нее, особенно к людям простым и добрым, которые уподобились младенцам во Христе. Исключение, однако, не становится общим правилом, так что для большинства сохраняется обычный путь усердия, терпения и послушания советам и указаниям отцов. «Ибо общий порядок, — говорит старец, — принятый нами от всех святых, состоит в добровольном подвиге, даже до крови, согласно речению святого: „Дай кровь, чтобы принять Дух!“».

Часто создается впечатление, что я повторяю уже сказанное, но делается это для того, чтобы не отступать от направления, указанного старцем, который с настойчивостью заострял внимание интересующихся на этой части духовной лествицы, поскольку она является наиболее неровной и труднопроходимой из всех. Дело в том, что враг здесь приобретает наглость и, используя свой успех как щит против побежденного им подвижника, не сдает крепость без боя. Это хорошо известно людям, опытным в брани такого рода. Если Господь наш попустит, то против подвижника обрушивается все диавольское неистовство, вооруженное жестокими орудиями невидимой брани. Как пишет старец, он «предается в руки малодушия, уныния, гнева, богохульства и всех зол вражьих, так что каждое мгновение вкушает удавление душевное и пьет воду мучения. При этом лукавейшие бесы непрестанно, днем и ночью, действуют через различные его страсти; Иисус же, Господь наш, стоя вдалеке, нисколько не укрепляет подвижника Своего, но довольствуется тем, что смотрит на него, как на ведущего бой на стадионе. И тот будет истинным подвижником, кто среди всех этих бед не ослабеет и не оставит своего места, но, обороняясь, будет стоять, соединяя сокрушенные в битве части ладьи своей, плача и стеная о полученных ранах, и постарается залечить увечья, с нетерпением ожидая более избавления от искушений, нежели окончательной погибели. Истинно мое свидетельство, возлюбленный брат, продолжает старец, но лишь тот, кто испытал горечь этой желчи, знает, о чем наша речь…» Еще одним признаком утешения благодати, неявно доставляемого ею и сопутствующего этой благой оборонительной борьбе подвижника, являются надежда и дерзновение, позволяющие ему выдержать длительное испытание. Подвижник, таинственно укрепляемый ими, заявляет: «Лучше я умру, подвизаясь, чем допущу поношение пути Божия. Ведь я имею столько свидетельств, что его прошли все святые!» Видя такую ярость врагов, он обращает особое внимание на свой ум, чтобы тот не был прельщен разнообразными мечтаниями и тяжестью мысленной брани. Время, в течение которого может продолжаться данное испытание, не находится в строгой зависимости от качеств человека и внешних обстоятельств, но обыкновенно бывает длительным. Вот что говорит об этом старец: «Таким образом, любезный, великий подвиг продолжается в течение немалого времени, которое, однако, соответствует терпению каждого и Божественной воле». Неистовство врагов, как я сказал, велико, ибо они нападают с еще большей силой, когда видят, что «времени уже не будет» [339] и им придется убраться прочь, уступив победу подвижнику. «Столь живо ощущает он своих супостатов, что многие, возможно, и не поверят этому. Ибо во время молитвы, когда тело подвижника бодрствует, он, как живое движение, чувствует бешеное волнение страстей своих. Но и по ночам часто слышит он голоса и смех бесов, которые издеваются и смеются над несчастным противником. Если же угодно тебе послушать и об этом, то знай, что видит он во сне, как целые полчища бесов являются ему в естественном своем виде и нападают на него разными способами». Со стороны же благодати, которая поддерживает претерпевающего искушения, «некий тончайший голос призывает его быть внимательным и не двигаться с места своего, чтобы не пасть и не стереть навсегда память о себе из книги блаженной Будущей Жизни».

Приснопамятный старец завершает разговор об этой ступени такими словами: «Итак, узнал ты, любезный, об отнятии благодати, увидел и властительство диавола и мужество подвижника. Посему и немногие из вступивших на это поприще благополучно проходят его. Ибо все монахи, призванные Богом, пришли к монашеству под действием первого луча благодати, многие же насладились и светом второго ее луча. Когда же пришло сие испытание и удалилась благодать, а опытного учителя рядом не было, то они, не удостоившись больше просвещения благодати, не понимая причины этого дела, подумали, что вернуть благодать нельзя. Такие люди, отчаявшись в отношении ДАРА, живут в глубокой скорби, ибо сила человеческая обычно истощается, когда нет деятельного наставника».

ЗВУК ТРУБЫ ШЕСТОЙ О возвращении Божественной благодати

«Всему свое время, и время всякой вещи под небом: … время плакать и время смеяться», [340] — мудро замечает Соломон. «Терпя потерпех Господа, и внят ми… и возведе мя от рова страстей и от брения тины, и постави на камени нозе мои, и исправи стопы моя». [341] Насколько эти слова Псалмопевца соответствуют нашему предмету! Вслед за зимой наступает весна, а вслед за бурей — тишина. Когда подвижник прошел сквозь огонь искушений и воду отчаяния, он достигает заслуженного покоя. Тихий взор Божественного утешения, словно восходящее солнце, и освещает, и согревает находившиеся некоторое время во тьме члены обучаемого, награждая его трофеем опыта, чтобы впредь его чувства были обучены «долгим учением в рассуждение добра же и зла, [342] руце… на ополчение, персты… на брань». [343] Тогда становится понятным все, что сказано в Писании относительно наказания, так что человек, испытанный и победивший по Божией благодати, непрестанно благодарит отеческое Домостроительство Божие. Очень справедливо апостол Павел напоминает нам: «Если же остаетесь без наказания, которое всем обще, то вы незаконные дети, а не сыны, [344] ибо Господь, кого любит, того наказывает; бьет же всякого сына, которого принимает». [345] «Благословен Господь, Иже не даде нас в ловитву зубом их», [346] но дал «при искушении …и облегчение, так чтобы вы могли перенести». [347]

Старец отмечает, что Божественный Промысл обыкновенно совершает свое исцеление и восставляет ученика посредством духовного человека, а не какой‑либо иной, вышеестественной, силы. Когда время испытания завершено и дерзкому помыслу дан должный отпор, то ум, прежде помраченный и глухой, открывается для врачевания и с готовностью принимает указания духовного отца или брата. Вот что говорит об этом приснопамятный старец: «Всесильный может обновлять расположение души человека и пробуждать все его духовное устроение к желанию слышать слово Божие. Равным образом посылает Он и иного человека, искусного речью и единодушного нам, который известен промыслительной и спасительной Премудрости Его… Итак, эта встреча, ниспосланная Богом, и речь, обращенная к страждущему, звучат для него как божественный гром. Какова Благость Твоя, Господи!» И тогда подобно тому как «любящим Бога… все содействует ко благу», [348] так и поднявшемуся и вставшему на ноги все случающееся с ним содействует на благо.

Первым ощутимым даром, который человек получает после возвращения скрывавшейся Божественной благодати, является мир помыслов, а затем возрастание веры, или, вернее, прибавление веры, о котором следует сказать подробнее. Этот вид веры, называемый еще «верой созерцательной», превосходит обычную и рождается от опыта восприятия Божественной благодати, Божественного утешения, после деятельных подвигов терпения и испытания. Вот как выражает это старец на своем особом языке: «Сверх того, в нем расцветает мир помыслов и умножается, благодаря созерцанию, сила веры… Когда же она, то есть вера, зачинает во чреве, то рождает дочь — непостыдную надежду. А эта Божественная двоица, обретя мысленные крылья, соединяется с любовью».

Вера созерцательная, будучи порождением искушений, сообщает уму дерзновение, поскольку залог ее — свидетельства Божественного заступления. Тогда и рождается «блаженное упование», [349] которое «не постыжает». [350] Эти главные добродетели, когда благодать наделила ими просвещенный и испытанный ум, не остаются надолго в одиночестве, но привлекают к себе блаженную любовь, составляющую с ними неразрывное целое. И тогда человек чувственным образом становится наследником Божественных обетований, начиная вкушать еще здесь, на земле, таинства Будущего Века. Наиболее же ощутимым знаком этого состояния является непрестанная и чистая молитва, которая, как правило, не просит ничего иного, кроме исполнения во всем воли Господней. Тогда человек приступает к созерцательной молитве, которая приближается, хотя и не в полной мере, к поклонению и служению «в духе и истине». [351]

«А по временам он соединяется с Богом в час молитвы, и тогда прерывается молитва, человек же становится пленником любви Христовой и видит Того, Кого любит, и постоянно удивляется сладкому дуновению оного мысленного ветра…» — говорит старец. Когда приходит благодать, ум узнает о присутствии Господа нашего и, входя «во внутреннейшее за завесу», где пребывает предтеча «за нас Иисус», [352] чувственно ощущает Божество — уже не от слышания веры, [353] но лично, посредством полноты благодати, которую Господь наш дает принявшим Его. Ибо «тем, которые приняли Его, дал власть быть чадами Божиими». [354]

Однако же поскольку это состояние является лишь вводным, а не совершенным, то с удалением благодати оно прерывается и молящийся вновь возвращается в свое первоначальное мирное состояние. Тогда он чувствует себя так, как если бы не имел тела с его дебелостью и тяжестью, и лишь восхищается величием Божиим и любовью Его к смиренному человеку, говоря: «О бездна богатства и премудрости и ведения Божия! Как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его!». [355] Тогда, подобно преподобному Ефрему, говорит и он: «Ослаби, Господи, волны благодати Твоей». Ведь, согласно общему мнению всех отцов, если бы это восприятие благодати не было умерено Божественным попечением, человек не вынес бы его. В час же посещения благодати, когда Божественная любовь преисполняет всего человека, с нею соединяется и глубокое смирение, так что человек ради любви хочет всех вместить внутри себя, чтобы принести себя в жертву за всех и взять на себя болезни всех. В помышлении же своем он желал бы быть попираемым ногами всех существ, даже и бессловесных животных, а самое малое ощущение чужого страдания или знание о нем тотчас же вызывает у него печаль и слезы. Поистине такой человек, согласно Писанию, радуется с радующимися и плачет с плачущими. [356] Широта Божественной любви преображает его и делает широким, позволяя ему вместить внутри себя всю тварь и иметь общение с ней, независимо от пространства и времени. Такова ступень возвращения благодати для тех, кто подвизается ради ее стяжания, и таковы таинства и сокровища, которыми она их вознаграждает и неложно увенчивает. Тот, кто с помощью благодати достиг этой ступени, испытывает ревность, желая помочь своему ближнему, и полагает, что ему последуют все, кого он будет учить подобному образу действий. Однако апостол Павел утверждает, что «не во всех вера». [357]

Я упомянул, что человека, находящегося на этой ступени, Божественная ревность побуждает учить других тому, что испытывает он сам. Возможно, кто‑нибудь задастся вопросом: почему именно теперь, в этом состоянии, а не в ином, более высоком и более духовном, когда можно было бы сказать больше, имея больший опыт? Согласно мнению наших отцов, когда духовный человек достигнет высшего духовного устроения, входя во мрак обожения и субботства, он почивает далее от всякого действия, как почил Бог в день седьмой «от всех дел Своих». [358] Тогда и он, подобно Петру, вошедшему на Фаворской горе во мрак Преображения, говорит: «Хорошо нам здесь быть», [359] уже не будучи способным размышлять о чем‑либо земном, помимо божественного созерцания беспредельного нетварного Света Божества и обожения. В то же время на низшей ступени духовного состояния, когда благодать не пребывает неизменной, но открывается лишь время от времени, человек может помнить о человеческих нуждах и неприятностях и принимать в них участие.

Рассказывая об этом состоянии, старец пишет, что человек, ощущающий присутствие Божества, желает, «если бы это было возможно, всех вместить в сердце свое, чтобы увидели они сию благодать, хотя бы сам он ее лишился», однако же удерживает нас от этого, указывая, что безмолвствовать и молиться лучше, чем пытаться просвещать других своим учением. Очевидно, здесь сформулирован опыт, вынесенный старцем из общения с собственным окружением. «Итак, вот каково возвращение Божественной благодати, следующее за испытанием… И еще ты узнал, что существует великая нужда и необходимость в опытном наставнике… чтобы, когда отойдет благодать, явилась рука наставника и вела путника…»

Старец также рекомендует всегда придерживаться смиренномудрия и, кроме того, основываясь, возможно, на собственном опыте, советует не углубляться с легкостью, без совета и испытания, в темный и запутанный лабиринт многообразной прелести врага. Об этом мне еще предстоит упомянуть в следующей главе. Недремлющий, жестокий и исполненный лукавства враг никогда не ослабляет своей брани с нами, хотя бы он до этого и потерпел от нас многочисленные поражения. Когда мы лишь начинаем вступать на путь истины и веры, он сражается, чтобы заградить нам путь. Когда это, благодаря Божию о нас Промышлению, не удается, он продолжает брань, чтобы исказить наше стяжание и приобретенное нами сокровище. Сначала враг использует неверие и безразличие, а затем прелесть и ложное истолкование истины, чтобы мы не достигли цели и вместо благодати приобрели и унаследовали прелесть, его собственное помрачение и смерть, от которых избави нас, Христе, Царю Сил. Аминь.

ЗВУК ТРУБЫ СЕДЬМОЙ

1. О прелести

Когда речь заходит о предметах подобного рода, иногда возникает вопрос, можно ли разобраться в них или же сделать относительно их какие‑либо выводы, коль скоро для этого необходимо приблизиться к бездне глубоких и мрачных помышлений сатаны, окруженной мраком его неописуемой лжи и лукавства. В Книге Иова начертан образ этого змея. «Кто может открыть верх одежды его, кто подойдет к двойным челюстям его? Кто может отворить двери лица его? круг зубов его — ужас; крепкие щиты его — великолепие; они скреплены как бы твердою печатью… От его чихания показывается свет; глаза у него как ресницы зари; из пасти его выходят пламенники, выскакивают огненные искры; из ноздрей его выходит дым, как из кипящего горшка или котла. Дыхание его раскаляет угли, и из пасти его выходит пламя. На шее его обитает сила, и перед ним бежит ужас». [360] Воспроизведение здесь этого образного описания того, что такое диавол и сатана, не является отступлением, ибо против него как нашего всегдашнего и общего врага и супостата направлены вся наша борьба и все усилия. Причем упоминание о нем оказывается наиболее уместным именно в комментарии к этой главе, где речь пойдет о лукавейшем изобретении диавола — прелести.

Разумеется, нет никаких сомнений в том, что всякое диавольское изобретение пагубно. То же из них, в котором сконцентрированы величайшее лукавство и злоба, в своем общем виде является и называется прелестью. Сущность ее состоит во всяческом обмане, лжи, коварстве и извращении реальной действительности. И что в этом удивительного, если диавол, ее создатель и родитель, есть «лжец и отец лжи»? [361] Находясь уже на средней ступени лестницы духовного восхождения, которая, согласно святоотеческой традиции, называется ступенью просвещения, мы сталкиваемся с противоборством вражеского ополчения, целью которого является извращение и искажение истины. Задача этого диавольского сопротивления состоит не в том, чтобы, как это было на прежней стадии, заставить подвижника отступить, отвратив его от веры и богопознания. Теперь враг стремится лишить его верной ориентации, навязаться в попутчики и исказить правое учение переданного нам Откровения. Прелесть — это закамуфлированная ложь, обман и коварство, предлагаемые вместо истины. Это — новые отрицательные изменения. После солнечного весеннего дня вновь приходит ненастье с непонятным и изменчивым характером. За изобилием — вновь неурожай и бедность, за тишиной — смущение. Однако совершается это не явственно и открыто, но коварно и лицемерно. О подобном пишет блаженный Давид: «Яко несть во устех их истины, сердце их суетно, гроб отверст гортань их, языки своими льщаху». [362]

Воспользуюсь определением прелести, данным самим старцем. Вот его собственные слова: «Прелесть, возлюбленный, является по природе своей удалением от прямого пути и от истины, отрицающим, так сказать, истину и всею силою человеческой души приветствующим ложь». Когда благодать, как было сказано, возвращается к подвижнику, вновь указывая ему правильный путь, или, точнее, соответствующий отеческому преданию путь духовного восхождения и преуспеяния, человек встречается с новым препятствием, которое необходимо для обучения его духовной жизни. Прежде, в начале своего пути, ему следовало, убедившись на опыте в гибельности самоуверенности, считать свое преуспеяние даром Божиим, а не плодом своих ничтожных человеческих усилий. Точно так же и теперь, когда человек достиг просвещения, а его очистившийся ум удостаивается соприкосновения с областью созерцания, ему предстоит убедиться на собственном опыте, а не с чужих слов в том, что и враг может подражать многим признакам созерцания и благодати, лживо выдавая это подражание за истину. Если он в состоянии являться в облике светлого Ангела и выдавать себя за Спасителя, то и подделать отличительные черты благодати окажется для него нетрудным делом. Итак, благодать, подвергая подвижника материнскому наказанию, позволяет ему впасть в сатанинские искушения, чтобы он мог в борьбе самостоятельно завоевать опыт, словно военный трофей, и сумел вместе со всей Церковью, подобно апостолу Павлу и отцам, говорить, что «нам не безызвестны умыслы врага». [363]

Признаки этой болезни, прелести, чрезвычайно многочисленны и отличаются невероятным разнообразием в отношении лиц, характеров, мест, способов и многих других поводов, с помощью которых сатана может скрыть свою приманку. Нам же придется заняться тою ее разновидностью, которая соответствует линии изложения, намеченной приснопамятным старцем. Начало ее обыкновенно бывает сходно с той первой разновидностью обмана, которою злоначальный враг прельстил наших прародителей, то есть обмана с помощью изменения внешнего облика или предмета и средства воздействия, но не самой природы прелести. Диавол, как разбойник, следит за склонением человеческой воли, которое может выражаться или в ее слабости, или в страстном устремлении и пленении, и когда заметит, что оно длится достаточно долго, увлекает ум, а затем мало–помалу и волю человека и таким образом находит дверь и входит. Способ ведения брани, которым он при этом пользуется, искусен и коварен. Враг не заставляет, не принуждает, но терпеливо ждет момента, когда его предприятие сможет привести к гарантированному успеху, который бывает особенно ощутимым, если преобладающая в человеке страсть сильна, так что из победы над ним можно извлечь большую выгоду. Такая настойчивость лукавого в этой борьбе направлена на то, чтобы подчинить человека ложному образу мысли и прелести. Ведь брань в данном случае ведется не против тела, то есть направлена главным образом на страсти, относящиеся не к вожделевательной, но к разумной части души. Это брань мысленная, затрагивающая все, что имеет отношение к уму и созерцанию, ибо именно в область созерцания вступил в нынешнем своем состоянии подвижник. Отметим вновь некоторые детали, и пусть это не кажется утомительным, поскольку наша цель — как можно подробнее разъяснить мысли старца.

Если подвижник, по благодати Христовой, деятельным благочестием достиг полноты первой ступени покаяния, которая является и называется ступенью очищения, то это означает, что он победил телесные страсти, поставив пределом для своих желаний одни лишь необходимые потребности. Тогда чувства подчиняются уму, так что более ничего не требуют и не совершают в угоду похотению, и исцеляется одна из частей «трехчастной души» — вожделевательная. После этого победного триумфа, заслуженного, главным образом, правильными усилиями и попечением ума, человек получает в награду мир помыслов и вступление в область молитвы, отличающейся от той, которую до сих пор приходилось поддерживать трудами и старанием. Божественная благодать пребывает теперь в уме человека уже не как укрепляющее посещение и утешение, которое являлось ему время от времени раньше, но как пребывающее в нем состояние, которое поднимает его на вторую ступень духовной жизни, называемую ступенью просвещения. На этой стадии делания, важнейшей из тех, что лежат в пределах покаяния, ум господствует надо всем, а благодать — над умом. Поскольку ум на стадии практического делания, подчинив чувства разуму, достиг равновесия и правильного употребления вещей, то Божественная благодать теперь вознаграждает ум. Пребывая в нем, она укрепляет его, способствуя правильному различению помышлений и употреблению их. Этот подвиг ума вводит в область созерцания.

После этого среднего, «просвещенного», состояния истинные подвижники покаяния достигают состояния созерцания, которое является уже не изобретением ума или результатом усилий, получаемым согласно собственной воле или предначертанию, но владычеством и господством Божественной благодати, которая всякий раз, когда пожелает, угодным ей образом сама приводит ум к созерцанию, в соответствии с его собственным просвещенным состоянием и необходимостью, когда обстоятельства требуют назидания, или его собственного, или всей Церкви, как передали нам наши отцы.

Это небольшое уклонение от своего предмета я счел необходимым, чтобы с большей ясностью разобрать вопрос о том, почему приснопамятный старец поместил прелесть на этой ступени как некоторую часть духовной лестницы.

Итак, неудивительно, что когда подвижник достигнет духовных дарований, то и враг наш использует соответствующие способы противодействия. Благодать утешает ум своим материнским промышлением. Но и враг пытается приблизиться к человеку посредством такого же обращения и таким образом обмануть его ум. Это явление по справедливости называется «прелестью». Согласно мудрому изречению, «не сыщешь чина среди бесчинных», а Моисей говорит: «Врази же наши неразумливи». [364] Однако в борьбе против нас лукавейшие бесы бывают последовательны, хотя беспорядочность и свойственна им. Мрачный лабиринт прелести непостижим, однако можно указать два основных пути, ведущих туда. Эти пути не обозначаются как первый и второй, поскольку здесь не существует последовательности. Выглядят они следующим образом. Подвизающиеся в умном делании, то есть преимущественно посредством ума и внутреннего сосредоточения, получают благодатное утешение в области созерцания. Для извещения их к ним приближается взыскуемая Божественная благодать — скорее всего во время молитвы, в состоянии тонкого сна или же каким‑либо иным способом. Точно такого же момента поджидает и дух прелести. Этот последний, в особенности если ум не обладает достаточным опытом, чтобы точно определить качество явления, иногда приближается к человеку, находящемуся в указанном состоянии, пытаясь тем самым привлечь его внимание к себе. Таков один из видов прелести. Тем, кто идет проторенным путем подчинения и смирения, это зло едва ли способно причинить вред. По большей части, оно поражает людей, живущих отдельно по своей воле, полагающих, что внешний образ подвижничества и вообще человеческие усилия могут принести плод сами по себе. В этом состоянии, которое является вводным, прелесть с такою тонкостью и искусством принимает на себя образ благодати и истины, что ею могут быть поколеблены даже опытные. Послушание считается здесь необходимым. В этом месте старец настаивает на том, что никому не следует принимать какого бы то ни было рода чувство, явление или видение, не обращаясь за советом к людям опытным и полагаясь лишь на собственное суждение.

Укажем несколько частных способов действия прелести или образов, которые она чаще всего принимает для введения в заблуждение подвижников. Бывает, что во время молитвы, когда они стяжают некоторый успех в ней, им начинает представляться в виде мимолетного мечтания некое сияние, которое, если два–три раза отнестись к нему внимательно, принимает образ какого‑либо лица или предмета, в соответствии с тем, что было в уме, когда он принял его. Если такие подвижники прибегают к совету старца, оно слабеет и отступает. Но если они поверят, что заслужили этого своей добродетелью, и станут ожидать его нового появления, прикрываясь при этом видом некоего благоговения, тогда присутствие лукавого усиливается и преобразуется во вполне определенные видения.

Все эти ложные ощущения в действительности не имеют ничего общего с теми признаками, которыми удостоверяется присутствие Божественной благодати. Напротив, они несут с собою смущение и к тому же возбуждают низменные плотские страсти. Ум прельщенного помрачается и неспособен к рассуждению, поскольку он не имеет ни опыта восприятия истинной благодати, ни смирения, которое позволило бы усомниться в правильности своего суждения. На ранних стадиях прелести, если увлеченный ею придет в себя по милости Божией и взыщет исцеление, еще есть надежда, что благодаря содействию Церкви он будет исцелен. Однако если прелесть проникнет глубже, так что, согласно словам старца, «уже наступило отравление мысленной крови, становится сие, по большей части, трудным». В таком случае прелесть, по справедливости, считается почти неисцелимой болезнью.

Бывает и так, что подвижник ощущает нечто вроде благоухания. Вообще, к какой бы слабости ни склонялся ум, дух прелести сразу же примет соответствующий образ. Для воображающих почести начальств и властей, то есть для тех, в ком еще живы страсти любоначалия и тщеславия, даже если они некоторое время и боролись с ними, дух прелести представляет именно это. Таким он показывает во сне, как их избирают вождями, пастырями и духовными отцами, от которых зависит спасение мира. Это один из способов действия духа прелести в его первоначальной форме. Однако он не перестает нападать и на достигших преуспеяния, стоит только ему заметить неосторожность подвижника и склонность того к какой‑либо страсти. Тем, кто преуспел в созерцании, он представляется светлым Ангелом, принимает образы святых и Самого Спасителя Христа, в зависимости от состояния, в котором находится человек Божий. Другой же вид прелести подстерегает подвижника главным образом в области деятельного благочестия, с которого человек обычно начинает свое покаяние. Чтобы яснее изобразить обе разновидности прелести, следует сказать вот что. Первая из них, описанная мною, имеет целью смутить тех, кто уже положил хорошее начало, и помешать их дальнейшему продвижению. Другая, о которой речь пойдет далее, стремится не позволить войти в область духовной жизни тем, кто спешит сделать это. Результат же бывает всегда один — вред для подвижника.

Мы не отрицаем деятельное подвижничество, которое, как уже было сказано, является порождением Божественной ревности. Соблюдение внешних добродетелей является необходимым предварительным условием всякого подвижничества. Это показал и Господь после Своего Крещения во Иордане и удаления на гору. [365] Сюда относятся пост, бдение, молитва, нестяжание, целомудренный образ жизни, смирение и вообще те средства, которые укрощают наши греховные склонности. Однако и здесь прелесть находит для себя пути и укрепляется, прикрываясь следующим предлогом. Каждый человек, в силу ли своей привычки или характера, обладает каким‑либо качеством, выделяющим его среди других. Когда он приступает к духовной жизни, это качество помогает ему в каком‑либо виде подвижничества, в какой‑либо добродетели. Божественная ревность, будучи первым споспешником кающегося, соединяется с его собственным преимуществом, каково бы оно ни было, и дает возможность в короткий срок достичь преуспеяния в этом подвиге, этой, можно сказать, добродетели. Тогда человек, удовлетворенный тем, что ему удается с легкостью, ограничивается лишь этим и не заботится об иных видах подвижничества, полагая, что этим одним приносит совершенное покаяние. Конечно, он может ссылаться и на пример прежних отцов, писавших о данной добродетели.

Приведу дословно высказывание старца об односторонности именно этого рода: «В наше время точно так же, как это бывало и в древности, многие из монашествующих отцов и братии упражняются лишь в одной добродетели, например, в безмолвии, и только ею наполняют свои паруса, не разбираясь в том, получают ли они от этого пользу или вред… А есть и такие, которые попросту ограничиваются самым суровым постом, не допускающим ни масла, ни приготовленной на огне пищи, и тем самым лишают себя свободы, поскольку довольствуются лишь одним…». Если человек полностью или частично оторвался от действительности, то в этом уже присутствует прелесть, препятствующая ему достичь своей цели. Те, над кем берет верх прелесть этого рода, так что они придерживаются одностороннего подвижничества и не хотят отказаться от своей точки зрения, естественно, становятся жертвами тщеславия из‑за своей самоуверенности. Тогда они терпят еще больший ущерб.

Далее старец упоминает и иные подвиги: бдение, нестяжание, даже и слезы, из‑за которых человек, если его подвижничество остается односторонним и он уповает лишь на них, впадает в прелесть и ставит под угрозу свое спасение. Напротив, «если же кто разумно и рассудительно упражняется в одинаковой степени во всех добродетелях, то… добродетели, правильно возделываемые, являются единственным необходимым средством, без которого невозможно взойти к совершенству». Здесь приснопамятный старец помещает примечание, в котором говорит об иерархической последовательности добродетелей и о том, почему непременно следует подвизаться неопустительно во всех добродетелях, чтобы Божественная благодать посетила человека и поселилась в нем. Однако, поскольку об этом говорилось выше, повторение показалось мне обременительным.

Впрочем, кроме лицемерного заискивания, которым духи прелести пытаются привлечь подвижников, они не останавливаются и перед угрозою, когда хотят напугать неопытных в монашеском делании и таким образом воспрепятствовать их благому произволению. Этот способ обычно используется ими, когда кающиеся начинают предаваться деятельному подвижничеству. Тогда враг пытается запугать их, вызывая робость и страх, которые заставили бы отступить желающего подвизаться. Иногда враг устрашает подвижника, когда тот собирается молиться или заниматься иным духовным деланием, через его органы чувств, с помощью ударов, землетрясений и другого подобного, хотя явления эти не истинны, поскольку их ощущает лишь сам подвижник, те же, кто находится рядом с ним, не слышат и не видят ничего. Кроме того, дух прелести может показывать хорошо различимые силуэты, находящиеся на самом близком расстоянии, причем и это лишь призраки, не существующие в действительности. Они возникают в воображении самого человека, подобно сновидениям, однако вызывают страх и смущение. В других случаях враг во сне, а часто и наяву сдавливает и душит человека, пресекая его дыхание, так что когда тот хочет закричать или пошевелиться, то не может сделать этого и не понимает, что с ним происходит. Бесчисленные рассказы о подобных этим и иных, еще более ужасных, явлениях содержатся в жизнеописаниях святых отцов, которые, взяв свой крест, подвергались жестоким нападениям бесов. Этим отцам лукавые духи являлись не в виде призраков, но в своем действительном образе и, насколько попускал Бог, причиняли различные беды и напасти, полагая, что таким образом воспрепятствуют им вести богоугодную жизнь. Бывает и так, что бесы, если только попустит Бог, прибегают к трудноразличимому лукавству, так что лишь Божественная благодать может спасти несчастного человека от их злодейств. Одна часть этих лукавых бесов принимает угрожающий вид и пытается, насколько возможно, причинить зло. Затем появляются другие, в светлом образе, которые укоряют и прогоняют первых, будто бы ангелы, посланные Богом, чтобы помочь терпящему искушение и спасти его. Главная их цель — увлечь того тщеславием как видящего особое Божие промышление о себе. Здесь следует молиться словами святого апостола Павла, чтобы Бог сокрушил их под ногами подвижников вскоре. [366] Впрочем, чтобы перечислить все мрачные пути и тропинки этого невыносимого зла, следовало бы произнести слова пророка Давида: «Изочту их, и паче песка умножатся». [367] По справедливости, в Писании говорится: «Всяцем хранением блюди твое сердце» [368] и «Аще дух владеющаго взыдет на тя, места твоего не остави». [369]

Распознание всех этих явлений, спасение и избавление от них, как и само преуспеяние и совершенствование во Христе, совершается благодаря содействию Божественной благодати. Итак, если Господь наш, согласно Писанию, «смиренным дает благодать», [370] то придите все к блаженному смирению, чтобы с ним превозмочь все по благодати Христовой. Аминь.

2. О прелести в более общих чертах

Поскольку в этом небольшом разделе идет речь о прелести, я не уклонюсь от своего предмета, если скажу и о ее главном диавольском содержании, поражающем человеческое естество. Прелестью по сущности и онтологически является сам диавол, поскольку своими ложными и эгоистичными мыслями и решениями он отлучил сам себя от действительной Истины, Бога, от Которого получил по причастию благобытие и все нормальное действие своей личности. Сам диавол сделался прелестью, как мыслящий и действующий неправо и не по истине. Более того, обратившись в сторону этого совершенного извращения, он восстал сперва в себе самом, а затем поднял возмущение и среди тех, кого привлек, непрестанно распространяя и передавая им свою собственную развращенность. Если, как утверждают святые отцы, одно только благо обладает местом и личностью, тогда то, что не является благим, лишается и того и другого. Это неизбежно должно было случиться и с сатаной. Однако когда сатана пытается приобрести место и личность, которых лишен по природе своей, он лживо изображает их. Это и есть прелесть. Конечно, диавол обладает индивидуальным существованием, ибо хотя он и умер для Бога, как и для всякой благой цели и для жизни в Боге, однако в своей развращенной сущности существует как тело смерти. Однако он не является в этом своем ничтожестве, но крадет — лживо и лукаво — внешние признаки доброго, благого, полезного, благодетельного и этим обманывает тех, кто ему повинуется. Чтобы привлечь человеческое естество, полностью или частично, к этому состоянию собственного мятежа и падения, он непрестанно ведет против нас брань. Эта‑то деятельность является и называется прелестью.

При первом же явлении Божественного Откровения показала свое лицо и прелесть, сатанинский обман. Всеобъемлющий Промысл Создателя обо всех Его творениях выражается, помимо Его творческой деятельности, и в промысле о сохранении сущего. Это — образ непрекращающегося участия Бога в делах твари. Диавол, не имея сил разрушить творческое действие Бога в отношении Его творения, которое совершается неизреченным и непостижимым актом Божественного Всесилия, коварно вмешивается в постоянно продолжающееся Божественное попечение о сохранении сущего, в особенности существ разумных. Первая его атака, направленная против первозданных людей, извратила в их глазах промыслительные определения, установленные Богом ради их сохранения и достижения ими своей конечной цели и предназначения.

После этого успеха диавол сделал своим постоянным занятием исполнение этого бесовского правила и определение закона извращения — лживо побуждать всех к мятежу против всякой истины и разума, хвалясь достигнутым результатом, который препятствует осуществлению Божественного замысла обо всех существах и цели, определенной каждому из них Божественной волей. Изучая на основании Священного Писания историю человечества, начиная с создания человека, мы встречаемся с полным единообразием диавольской враждебности, всегда имеющей одну и ту же цель — отвлечь человека от познания Бога, на какой бы стадии развития человек ни находился. И само олицетворение диавола как божества, на протяжении веков прельщавшее человека, преследовало главным образом следующую цель — не дать человеку начать искать или, вернее, открыть Истинного Бога и тем самым обрести свое спасение. Посредством Своего Воплощения Бог Слово нанес смертельную рану обоготворению лукавого, открыв подлинное богопознание и призвав людей к Истине. Однако неутомимый диавол принял иной образ, укрепившись против человека под оболочкой прелести. До этого времени борьба находилась на первой стадии — не допустить человека к познанию Бога, Истины. Это, как я уже подчеркнул, один из видов общей сатанинской брани.

Вторая же стадия борьбы проходит сейчас, когда человек посредством лучшего Божия Промысла познал Бога, открывшегося ему и говорившего с ним. Враг, неспособный уничтожить открывшуюся истину, не борется, чтобы убедить человека отвергнуть ее, — хотя сегодня в какой‑то мере удается и это, — но пытается исказить саму эту истину, извращая ее подлинные определения, установления и догматы, чтобы лишить ее учеников уготованной награды, то есть Божественных обетований, представляющих собою спасение человека. Это извращение правого учения об истине, называемого благочестием, именуется ересью, и бесчисленными ересями враг потрясает Церковь с самого ее основания, препятствуя этим, как ему кажется, осуществлению Божиих предначертаний. Это он — тот самый враг человек, [371] посеявший, согласно притче о плевелах, посреди чистого хлеба столько плевел, которым Господь предоставил расти совместно с хлебом до времени жатвы. С помощью разделений и соблазнов, лжеучений, ересей, партий и всякого рода прелестей и разногласий губитель раскалывает и смущает человеческий род. Но над всем этим штормом и волнением держится на плаву истина, Церковь Христова, и блажен, иже «сохранит сия, и уразумеют милости Господни». [372] Итак, вот почему на земле существует столько соблазнов, число которых увеличивается день ото дня, вызывая недовольство многих не знающих этой тайны. А с течением времени знамения времен для достигших «последних веков» [373] сделаются еще более мрачными из‑за предчувствия прельщающего Вселенную, знающего, что «немного ему остается времени». [374] «И рассвирепел дракон на жену, и пошел, чтобы вступить в брань с прочими от семени ее». [375]

Существует и иной мрачнейший хаос сатанинской прелести, который всегда стремился обольстить человеческий род, но особенно активизировался в наши дни. Две основные причины, сопряженные с человеческой жизнью, открывают дверь этому виду прелести. Первая из них — это неудержимое желание человека узнать свое будущее и вообще понять причины случающихся в его жизни неприятностей. Другая причина — это многообразное любопытство в отношении познания вышеестественных предметов, которое вообще является важнейшим из вопросов, занимающих человека. Действительное познание всякого вышеестественного предмета осуществляется лишь с помощью вышеестественной благодати. Однако обманщик диавол находит здесь подходящую почву для своей собственной прелести и обмана, поскольку, будучи вышеестественным духом в отличие от нас, обладающих грубым, видимым телом, он надевает на себя маску благодати и увлекает человека, лживо выдавая свои образы и видения за подлинные откровения.

Духовный закон, действующий как кодекс боголепного Промысла по отношению к созданиям, устанавливает для природы и для людей те средства и меры, которые регулируют настоящую жизнь. Таким образом создается круг всего понятия жизни. Согласно этим непостижимым правилам и законам промыслительного Божия управления творением, в жизни должны быть и разнообразные скорби и болезни, подчиненные некоей общей последовательности. Большинство людей, не имеющих понятия об этого рода искушениях, посредством которых Бог регулирует нынешнюю и Будущую Жизнь, пытаются их избегать и попадаются в сети сатаны, который прикидывается спасителем. Хотя он и бывал всякий раз изобличен как лжец и обманщик, человек не сумел распознать эту сеть и спастись от этой беды. В качестве вознаграждения лукавый требует от слушающих его простецов огромных ценностей, тогда как эти люди не сознают масштабов своего ущерба. Когда же они опомнятся, то избавиться от сатанинского влияния будет непросто, поскольку оно, словно пленение, стесняет их волю и свободу.

Подобным образом заблуждаются любопытные люди и эгоисты, которые дерзко погружаются в мрачные сатанинские пещеры с их мнимым правдоподобием, чтобы, как враг внушает им, научным якобы способом обрести истину. Вот куда попадают сегодня трагические жертвы из числа нашей молодежи, чья судьба у разумных людей вызывает невыносимую боль, а у безответственных «ответственных лиц» — безразличие и бездействие. Посредством восточных религий, сохраняющих устаревшие магические символы и образы, дракон, древний змий и сатана сегодня распространяет свои лживые вещания.

Человек, созданный по образу и подобию Божию, даже после своего падения сохраняет в себе как элементы своей сущности чувство вышеестественного и стремление к нему. Я не собираюсь касаться существующих на сей счет богословских определений, но в общих чертах показываю виды и стадии сатанинской прелести, ибо во многих случаях эта тема является своевременной, как никогда раньше. Посредством Своего Пришествия Бог Слово не только раскрыл сущность этого чувства, но и привел его в действие, передав человеку через Свое Тело, Церковь, власть и силу наследовать всю полноту вышеестественного состояния, сделавшись сыном Божиим по благодати. Практический способ, посредством которого человек, при содействии благодати, может достичь исполнения этого Божественного обетования, мы рассматриваем на всем протяжении нашего скромного сочинения. Здесь же речь идет и о том, что человек, восходящий по ступеням покаяния, постепенно приходит к этой полноте. Лукавейший диавол, подражая различным стадиям, на которых человек общается с вышеестественными ценностями посредством освящающей Божественной благодати, по своему обыкновению, искажает подлинное богоявление с помощью ложных ощущений, вызванных его собственным злодейством и действием. Таким образом он усыпляет свои жертвы, которые полагают, что идут правильным путем, соответствующим церковному преданию, коль скоро видят и ощущают вышеестественные предметы. Такова сеть для людей любопытных и эгоистов.

Однако сущность вышеестественного общения с Богом заключается не в каком‑либо видении или ложном ощущении утешения и вообще не в том, чтобы видеть или испытывать какое‑либо чудо, которыми хвалятся последователи лжеучений. Приобщение к вышеестественному состоянию жизни состоит в исполнении обетований, переданных Словом Божиим в наследие верным Своим. Вот что говорит евангелист Иоанн: «А тем, которые приняли Его, верующим во имя Его, дал власть быть чадами Божиими, которые ни от крови, ни от хотения плоти, ни от хотения мужа, но от Бога родились». [376] Не зрителями вышеестественных таинств и даров, но наследниками, наследниками Божиими, сонаследниками же Христу. [377] И это возможно лишь с помощью Церкви и ее Божественных Таинств, если подвизаться в Божественных добродетелях согласно Христову Евангелию, а не через посредничество мошенников и обманщиков на путях магии, йоги и иных диавольских измышлений.

ЗВУК ТРУБЫ ВОСЬМОЙ О рассуждении

Во введении к этой теме старец говорит: «Итак, во–первых, покажем две рати врага нашего, который яростно борется с нами десными и шуиими…» Человек, находящийся в подвиге и в состоянии становления, является объектом нападок врага, и спасение его зависит, главным образом, от внимания. Враг простирает свою брань на все измерения человеческого существа, ставя себе на службу не только пространство и время, но и самые расположение и произволение человека.

Обыкновенно враги ведут как бы правильную осаду, но они нисколько не связаны этим образом действий: им вполне достаточно обнаружить какую бы то ни было зацепку, все равно, естественную или приобретенную, или же брешь, через которую можно вторгнуться и совершить нападение. Если они заметят признак усталости и небрежности, то нападают с помощью тяжкого уныния, желая воспрепятствовать подвижничеству. Если же они, напротив, увидят ревность и достаточный пыл, то содействуют превышению меры в этих вещах. Если монаху не хватает дара рассуждения или совета опытных наставников, то в настойчивом осуществлении неумеренного подвижничества, будто бы проистекающем из Божественной ревности, истощаются его телесные силы и он бросает свое место в строю, ибо уничтожил собственное оружие, которым и являются силы телесные. Люди облагодатствованные, достигшие меры любви, недоступны воздействию этих средств врага, ибо они обезопасили себя, имея полноту благодати. Для них, ставших сынами Божиими по благодати, уже не имеют силы правила и законы, ибо «закон положен не для праведника». [378] Однако те, кто еще не находится на этой ступени, должны остерегаться. Как пишет старец, «тот, кто пока что не обладает крыльями бесстрастия и высоким состоянием духодвижимого созерцания, чтобы взлететь, пресмыкается по земле».

Рассуждение является необходимым условием для проявления снисхождения к телу, особенно при отсутствии наставника. Но и сохранение этого орудия — тела, если отсутствует опыт, опять‑таки не замедлит увлечь человека в сторону сладострастия и себялюбия, которая также является пропастью, равноценной поражению на почве излишества и неумеренности. Однако опасность поражения со стороны снисходительности гораздо ближе, поскольку, согласно святым отцам, во время усталости и утомления от подвига человек может с большей легкостью быть окраден снисходительностью к телу. Ведь наша природа, испытывая усталость, действительно всегда ищет покоя. Приснопамятный старец по справедливости называл это борьбой «десными и шуиими». Затем старец указывает три состояния, в которых может находиться падший человек и над которыми возвышаются другие три состояния, на сей раз духовные, которых человек удостаивается по Божественной благодати, если «подвизается законно».

Первое из трех состояний падшего человека, к несчастью, «противоестественно». В нем пребывает человек, который «в чести сый не разуме, приложися скотом несмысленным, и уподобися им». [379] В этом убожестве, которое является кучей осколков падшего образа, содержится все развращение и искажение его свойств, или же, согласно дерзновенному определению, диавольское превращение развращенного человека в совокупность всех грехов. Святой Макарий Великий отмечает в своей 15–й беседе, что грех в своей совокупности есть «некая разумная сила и сущность сатаны», повторяя это и в 24–й беседе: «некая разумная и мысленная сила сатаны». Если порабощенный человек придет в себя по милости Божией и прибегнет к помощи Церкви посредством искреннего покаяния, то с помощью благодати и святых добродетелей поднимется на вторую, «естественную», ступень, где будет жить и мыслить сообразно естественным законам своего разумного существа, основанным на Божественном Откровении. Если же, по благодати Божией, он не преткнется, запутавшись в сетях лукавого и не поддастся влечению старых привычек, но продолжит покаяние и подвижничество, то взойдет на «вышеестественную» ступень, которая подобает его природе и первоначальному его предназначению.

Духовные ступени и состояния, возвышающиеся над первыми тремя, указанными здесь, согласно суждению святых отцов и старца, таковы: «ступень очищения», которая благодатию Христовой избавляет поскользнувшегося человека от противоестественной развращенности; «ступень просвещения», которая возвышает того, кто восстал от своего падения, держится естественных правил и законов, установленных для человека, и плачет, желая обрести свое действительное воскресение и наследие; «ступень совершенства», которая завершает Божественное Домостроительство воссоздания и восставления человека «в мужа совершенного, в меру полного возраста Христова». [380] Это — степень субботства, когда человек почивает от труда покаяния, вступает в состояние сыноположения и воспринимает посредством чувств, хотя и «как бы сквозь тусклое стекло, гадательно», [381] что значит быть «наследником Божиим, сонаследником же Христу». [382] Это то, что святые отцы называют бесстрастием, любовью и обожением, которые всегда обозначают одну и ту же цель и предел — исполнение Божественных обетований, которым Воплощение Бога Слова одарило человека.

ЗВУК ТРУБЫ ДЕВЯТЫЙ О любви

Записи преподобного старца о любви я счел целесообразным привести полностью, не смешивая их со своими примечаниями и толкованиями. Дело в том, что эти записи ясны и понятны, и, главное, мне не хотелось бы умалить высоту порожденных его собственным созерцанием мыслей, которые он, сам испытавший сии божественные взыграния духа и чувства, записал собственноручно. [383]

Я помню, что когда приснопамятный старец говорил об этой боготворящей любви, он, случалось, оказывался вне себя и, сам испытывая ее Божественное воздействие, преображал и меня, заставляя испытывать чувство всеобъемлющей любви. Тогда весь образ моей жизни представлялся мне в ином свете, так что я недоумевал или, лучше сказать, стыдился при виде того, что в моей жизни проистекало от эгоизма, а не от любви. Но, было ли это результатом моего собственного усердия или же влияния старца, молившегося за меня, он, во всяком случае, достиг такого состояния, которое заставляло его становиться «всем для всех» [384] ради их утешения и утверждения. Бывало, что мой рассказ о каком‑либо печальном событии, которому я был свидетелем или о котором слышал от других, заставлял старца измениться в лице. Казалось, что он ощущал свою сопричастность страждущему члену, о котором шла речь, и часто в таких случаях старец принимался плакать. В других же случаях, когда он предавался безмолвию и занимался своим мелким рукоделием, можно было, даже если он не получал внешнего уведомления о каком‑либо случившемся несчастье, заметить изменение его облика, причем движения старца выдавали тревогу и страдание. Когда мы с детской дерзостью, которую он всегда нам прощал, задавали ему вопрос о причине этой перемены, он, смиренно вздохнув, говорил нам с чувством печали: «Кто‑то страдает, детки, и просит нашей помощи». Тогда он отрывался от своего дела, которым занимался в тот момент, и, казалось, принимался молиться. Некоторое время спустя мы узнавали, обычно из какого‑нибудь письма, кто именно страдал и каким образом он избавился от беды или получил облегчение в постигшем его испытании. Таковы таинства и действия человеческой любви, и блажен, кто, миновав ее деятельные ступени, с благой волей и добрым усердием сохранит заповедь сострадания, чтобы удостоиться и благодати полноты боготворящей любви, где все и во всем Христос [385] — самосущая и всеобъемлющая Любовь.

ЗВУК ТРУБЫ ДЕСЯТЫЙ О сыноположении по благодати

«Итак, приидите, возлюбленные мои отцы и весь собор монашествующих, чтобы нам, отринув проклятое житейское попечение, с усердием взойти к своему распятию и, укротив, насколько возможно, препятствующие нам страсти, да соделаться подражателями Спасителя!» «То, что выглядит утеснением, — продолжает старец, — не боль, но соединение с истинной радостью и наслаждением, или, лучше сказать, посещение нас Богом. Ибо Он поистине придает нам силы, а также за нас сражается с врагами, победы же приписывает нам. Сам воюет, Сам побеждает и Сам же является военным трофеем!»

«О великое чудо, основание многих созерцаний! Внимайте словам моим, честные отцы, распявшиеся страстям ради любви Христовой, да взойдем на мысленный Фавор, чтобы достичь преображения через доброе изменение и чтобы и впредь Сладчайший Иисус являл умным очам нашим славу Свою, мы же таинственно вкусили бы истинной радости. Ибо Он — поистине Радость, Он же и Дарование! Лишь Он — Дарующий, и лишь Он — Дар! Сам Он — и Источник, и бьющая из него Вода живая».

Этими словами приснопамятный старец возводит нас на последнюю ступень своего умозрения. Затем он объясняет условия, при которых разумные существа могут с благодарностью во всей полноте осознать основной смысл слов: «все и во всем Христос». [386] Старец по–своему истолковывает глубинное содержание литургического возгласа: «Твоя от Твоих Тебе приносяще о всех и за вся». Приводя несколько небольших примеров, он представляет образ благодарения, которое может принести Богу человек, удостоившийся милости Божественной благодати и с убежденностью исповедующий, что «Он спас нас не по делам праведности, которые бы мы сотворили, а по Своей милости». [387] Люди обоженные, ум которых взошел на высоту духовного созерцания, облеченные в полноту смирения преображающего их Бога Слова «отвращают, как Моисей, лице свое от неприступного видения» [388] и, как двадцать четыре старца в Апокалипсисе, поклоняются «Сидящему на престоле, Живущему во веки веков». [389]

Старец подробно описывает образ мышления людей совершенных и бесстрастных во Христе, преображенных благодатию и ставших подобием Прообраза, которые, будучи кроткими и смиренными сердцем, все доброе приписывают первому и главному Началу, себе же самим — ничего, осознавая, что все доброе в них устроено и приведено к совершенству Христом Иисусом, Господом их, и что «все Им и для Него создано». [390] Такова причина, по которой они твердо соблюдают бесстрастие в полноте освящения, ибо лишь тогда можно достичь совершенства своей личности.

С пришествием благодати, когда полнее ощущается беспредельность Божественного величия и, с другой стороны, слабость и ничтожество их тварного естества, они познают, что достоинство, которым они обладают, является Божественным даром и изначально (создание Богом), и в середине пути (избрание и изволение благости), [391] и в конце (дар освящения и совершенства). Таким образом, получают замечательное истолкование слова святого апостола Павла: «Что ты имеешь, чего бы не получил? А если получил, что хвалишься, как будто не получил?». [392] Полнота познания на этой ступени является не ложным умозрением, плодом наших собственных усилий, но чисто результатом воздействия Божественной благодати на умы совершенных во Христе и становится постоянным состоянием человека, проявляющимся в виде веры. Она делается как бы новой душой и сущностью разумных существ, так что неизменной реальностью для них является Бог, Который есть «все во всех». [393]

Старец следующим образом поясняет полноту равновесия в отношениях между Творцом и созданиями, соответствующую смыслу творения: «Бог производит на свет, создает и наделяет дарами Свои создания, а те, благодарно принимая их, с благодарностью возвращают долг. Это умозрение, несмотря на простоту, с которою его можно описать, становится реальностью лишь для пребывающих в состоянии освящения и бесстрастия, стяжавших „ум Христов“ [394] и носящих „образ Небесного“». [395] Такие люди, как говорит старец, могут дерзновенно назвать Бога Отцом: «Только тот может назвать Отцом Бога нашего, кто по благодати познал Его как ОТЦА, И ТОТ ЗОВЕТСЯ СЫНОМ, КТО ВКУСИЛ ОТЕЧЕСКОЙ ЛЮБВИ. И тот воздает „Твоя от Твоих“, кто увидел, что сам он наг, познав и собственную немощь и, равным образом, познав своего Благодетеля, Который облек его в дорогую одежду и назвал отныне сыном Своим по благодати. Такой, следовательно, и наслаждается богатством Отца своего и в чистоте воздает „Твоя от Твоих“».

Этот образ взаимоотношений Создателя с Его творениями старец назвал «божественным движением», вводя, по своему обыкновению, особые слова и определения для передачи собственных мыслей. Тот же порядок он приписывает и небесным телам (святым Ангелам), поскольку и они, получившие от Бога бытие и благобытие, неуклонно пребывают в равновесии и благодарно возвращают Богу то, что изначально получили от Него. Старец говорит: «Ибо все это божественное движение в отношении небесных и земных, ощущающих и бесчувственных созданий, с тех пор как они были сотворены и познали свое бытие, основано на этом дивном созерцании, и совершается вечно, и постоянно приносит „Твоя от Твоих“ своему Создателю. Господь же, Чье богатство превыше всяческой меры, благодарно принимает благодарение, вновь щедро вознаграждая теми же дарами. Ибо это, продолжает старец, поистине начало для монашествующего, это та ступень, где он, оставив страсти, встретился с Богом и, познанный Им, прилепился к любви Его, доселе неведомой ему, чтобы повторить слова Иова: „Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя; поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле“… [396] Начало чистого жития и нисхождения даров Божиих заключается для человека в познании собственной немощи. И опять‑таки надобно человеку пройти через многие и великие искушения, превосходящие силу его, чтобы достичь сего познания; когда же сделается он его причастником, то одержит верх и над ними, и надо всем иным».

Находясь на других ступенях своего подвижнического поприща и в других состояниях, человек, чтобы победить страсти, стяжать боговидные добродетели и вообще взойти по лестнице покаяния, обязательно нуждается, наряду с Божественной благодатью, в приложении собственных усилий. Однако в состоянии полноты освящения, то есть обожения, человеческие средства бездействуют и Божественная благодать сама придает всему совершенство. Старец справедливо указывает: «Ибо Он — поистине Радость, Он же — и Дарование! Лишь Он — Дарующий, и лишь Он — Дар!» Истинное слово Господа нашего: «Без Меня не можете делать ничего», [397] обращенное к человеческому ничтожеству, всегда справедливо, однако в том состоянии, о котором идет речь, оно имеет абсолютный характер, ибо оное преображение, при котором «смертное сие облекается в бессмертие», [398] всецело является делом благодати.

Лишь тогда, когда человек ощутит это, он может с уверенностью произносить: «Твоя от Твоих» и «Всяк дар совершен свыше есть, сходяй от Тебе, Отца светов». [399] Нечто подобное происходит и во время чистой молитвы, как подчеркивает святой Исаак. Ибо когда достигнет подвижник чистой молитвы, то, по благодати Божией, «за сим пределом будет уже изумление, а не молитва, потому что все молитвенное прекращается, наступает же некое созерцание, и не молитвою молится ум». [400] Когда мы настаивали, чтобы старец разъяснил вышеестественный способ, которым богоносный человек скорее испытывает, нежели просто ощущает эти явления, он говорил так: «В это время все свойственное ветхому человеку бездействует, ибо он пребывает не только в ином естестве, вне места, времени и естественных движений, но и в ином воздухе, в ином мире, где теряют силу чувственные меры, образы и знаки». Чтобы подтвердить свои слова, старец, по своему обычаю, привел подходящее место из томика святого Исаака Сирина, с которым никогда не разлучался: «У чистого душою мысленная область внутри его; сияющее в нем солнце — свет Святой Троицы; воздух, которым дышат обитатели области сей, — Утешительный и Всесвятый Дух». [401] Тогда Господь наш Своею благодатию, будучи Сам Дарующим и Даром, преображает верного раба Своего, с великой стойкостью и терпением миновавшего море тяжких искушений и не предавшего Божественную любовь. И тогда тот научается «созерцать в Боге, сообразно Ему, а не как видим мы» [402] не по–человечески, но боголепно.

В том, что касается «чувства в Боге», которое испытывает и которым наслаждается человек, все обстоит именно так, согласно всем неложным свидетельствам святых отцов. Однако в том, что касается его самого, он ощущает совершенное свое ничтожество и ставит себя ниже всей твари, что неспособен понять мир. Если же такого человека спросят, что он думает о самом себе после стольких благодатных божественных посещений, он пребывает в молчании, как бы неспособный выразить свои мысли. То, что истина относительно Божественных даров именно такова, не отрицает, но скорее подтверждает их невыразимость, чрезвычайную реальность и достоверность. Однако сам он не может найти или увидеть в себе ничего достойного и хочет, если возможно, не соизмерять себя с существующими созданиями, но скрыться и стать для людей неизвестным, словно несуществующий. Благодаря этим разъяснениям приснопамятного старца, я смог постичь глубину слов, которые тот часто повторял: «Твоя от Твоих, Владыко многомилостиве, от Твоего человеколюбия принимаем и благодарно возвращаем, благодаря великую Твою милость».

В качестве эпилога этой последней ступени старец пишет следующее: «Ибо то, что Он назвал „образом Божиим“, есть божественная сущность души нашей, разумная, прекрасная, умная и святая! Итак, взгляни, смиренный, на сию небесную славу, в которую ты облекся на земле, подобно Богу! Взыскуй вышнего, помышляй о вышнем, желай вышнего, коль скоро ты — причастник Вышней Сущности. Не заботься о бренном сосуде, но непрестанно размышляй о содержимом его. Подобие же Господне — это те Божественные дары, о которых сказано выше…» И заканчивает в поэтическом стиле: «Ведь если этих даров не имеешь, то знай, что и подобием Господа нашего не владеешь! Если же душу свою оскверняешь, то и образ Божий в себе помрачаешь, на адский мрак себя обрекаешь!»

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Все то, что было сказано мною ради разъяснения заветов нашего преподобного старца, не содержит ничего особенного, не известного общему святоотеческому преданию. Скорее можно сказать, что здесь дано свидетельство триумфа чад нашей Церкви, которые не по собственной воле говорят, но «будучи движимы Духом Святым», [403] повторяя одну и ту же истину Божественного Откровения, которое «вчера и сегодня, и вовеки» [404] то же.

Как было сказано, старец не получил светского образования и не происходил из высших слоев общества. Это убеждает нас в том, что он приобрел свои познания благодаря не образованию и знакомству с внешней мудростью, но посредством явления «духа и силы». [405] «Не духа мира» приняли боголюбцы, «а Духа от Бога, дабы знать дарованное нам от Бога» [406] и свидетельствовать об этом.

Для нас, достигших «последних веков», [407] эти свидетельства, согласные с учением древних отцов, представляют собою надежнейший показатель возможности успеха, ибо мы можем не со слуха, когда узнаем о том, что было «во время оно», но посредством собственного зрения и осязания убедиться, что наше слабое естество, несмотря на яростное противодействие эпохи, способно, по благодати и человеколюбию Господа нашего, достичь цели, согласно Его неложному обетованию. Если апостол Павел хвалился успехами своих учеников, которые были достигнуты ими, когда он находился в узах, ибо, как он говорит, «большая часть из братьев в Господе, ободрившись узами моими, начали с большею смелостью, безбоязненно проповедывать слово Божие», [408] то разве мы не обратимся с еще большим усердием к предлежащему нам подвигу, не просто видя, но и ощущая всем сердцем величие подвигов и триумфа наших отцов, с которыми мы могли общаться, жить рядом и которых, как сказано, «осязали руки наши»? [409]

Проводя время в тех же твердынях, где подвизались отцы, и имея возможность держать в руках их личные вещи, мы не скажем, что они покинули нас. Как это возможно, когда «праведники живут во веки; награда их — в Господе» [410] так что их переход в иной мир — лишь «сон честный перед Господом»? [411] Да, сон и успение отделяют их от нас, но лишь затем, чтобы мы могли будить их в часы разнообразных бурь и опасностей, как некогда апостолы Господа. «Его будят и говорят Ему: Учитель! Неужели Тебе нужды нет, что мы погибаем?» [412]

Их живой пример, отеческие советы, нежная забота и покровительство, чтобы у нас «ни в чем не было недостатка», [413] свидетельствуют о их присутствии среди нас. Это наше подлинное наследие, которое дает нам дерзновение хвалиться тем, что мы, хотя и недостойные и ничтожные, остаемся наследниками завета отцов, переданного нам их любовью. Сколь часто их живые примеры воодушевляют нас среди наших разнообразных недоумений и слабостей! Память о том, что старец не делал того‑то, не хотел того‑то, а также столь многочисленные иные переданные нам старцем правила жизни служат для нас наставлением в благочинии.

В пространном Житии великого отца нашего Пахомия рассказывается, как его ученики пришли к Антонию Великому, который, однако, к тому времени уже скончался. Но ученики святого отца, сопровождая своих посетителей повсюду, где бывал их святейший наставник, рассказывали тем, что «такую‑то вещь собственноручно изготовил наш отец, такое‑то растение он сам посадил, в таком‑то месте, бывало, отдыхал». Блаженные мужи хвалились всем тем, что получили в наследство от старца.

Мне представляется, что ощущение любви во Христе, присутствующей в лоне нашей Церкви, ни в чем не проявляется с такой ясностью, как в институте духовного отцовства. Это было известно толкователям Господнего обращения «дети» и сходных с ним речений апостола Павла: «Дети мои, для которых я снова в муках рождения, доколе не изобразится в вас Христос!», [414] а также: «Ибо, хотя у вас тысячи наставников во Христе, но не много отцов». [415] «Кто изнемогает, с кем бы и я не изнемогал? Кто соблазняется, за кого бы я не воспламенялся?» [416] — говорит апостол, и эти слова первоверховного отца во Христе являются выражением одной из характерных черт духовного отцовства.

Однако за этим, о чем опять‑таки свидетельствует он сам, следует свойство, имеющее высшее достоинство, которого никогда не могло вместить или выразить разумное естество и которое является отзвуком вышеестественного боголепного уничижения Бога Слова, Чья добродетель покрыла небеса. [417] Что же это такое? «Я желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев моих!» [418] Это полнота вышеестественной любви, в которой, как учит апостол Павел, и заключается путь еще превосходнейший [419] и которая находит свое осуществление, или, вернее, выражение, в этих словах и в изречении Господа: «нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». [420]

Вне зависимости от того, каков был способ их приобщения к Богу, наши духовные отцы были соединены любовью со своими духовными чадами и с Церковью в целом. В этом заключается якорь нашей надежды. Стремление их оставить для нас запись своих подвигов и объяснение всех подробностей духовной брани является одним из проявлений их отеческой любви, которая все покрывает [421] и часто испытывает муки рождения, доколе и в нас не изобразится Христос. [422] Внимательное отношение приснопамятного старца к нашему воспитанию было очевидным и здесь, ибо он ни при каких условиях и обстоятельствах не хотел запоздать со своей помощью: ни пока был с нами, ни тогда, когда нам предстояло остаться одним.

Небольшое сочинение отца Иосифа, рассмотренное на этих страницах, было свидетельством его заботы о том, чтобы его ученики пребывали в страхе Божием, которая всегда воодушевляла и ободряла нас. В десяти разделах записей старца как раз и заключено понятие страха Божия, главный же вывод из них таков: «Бойся Бога и заповеди Его соблюдай». [423] Аминь.

Старец Иосиф монах Новый Скит — Святая Гора. 1986.

Загрузка...