Глава 3 ▼▼▼

Конечно же, Лэннет знал о существовании односторонних камер. О них знали все. А вот людей, познакомившихся с ними на собственном опыте, было куда как меньше. И Лэннет отнюдь не был счастлив, оказавшись в их числе.

Интересно, сколько он уже просидел в этой черной безликой коробке? Благодаря особым оптическим свойствам стены камеры пропускали свет и позволяли снаружи видеть, что происходит внутри. А для находящегося в камере заключенного сверкающая поверхность стекла была словно гладь бездонного темного озера.

Уже четырежды Лэннет забывался сном, пристроившись на откидной койке. Ну и что, собственно, из этого следовало? У заключенного не было возможности узнать, сколько часов он бодрствовал, а сколько спал. Точно так же Лэннет не мог понять, подчиняются ли какому-нибудь расписанию появления подноса с едой, который просовывали через щель в двери. А может, в еду подбавляли какие-нибудь наркотики, чтобы окончательно вывести из строя его внутренние часы. С первой минуты пребывания в камере капитан пытался придерживаться хоть какого-то распорядка; не исключено, что успешность побега будет зависеть от того, знает ли он, какое за стенами камеры время суток. Лэннет старался примечать, в какие промежутки времени он чувствует себя наиболее бодрым. Проблема заключалась в том, что у капитана имелись два пика бодрости — с девяти до одиннадцати утра и с семи до девяти вечера. Сперва Лэннет думал, что сможет ориентироваться в них благодаря периоду наибольшей вялости, наступающему вскоре после обеда. Но непрошибаемая скука тюрьмы перечеркнула его планы. Он просто засыпал, когда придется, а проснувшись, принимался расхаживать по камере. В результате Лэннет быстро перестал понимать, какой сейчас день — не говоря уже о часе.

Отросшая щетина заставила капитана предположить, что он сидит здесь уже четыре дня. А возможно, пять.

Сейчас капитан, одетый в серые шорты длиной по колено, мешковатую рубашку и сандалии, сидел на стуле. Как ни странно, но стул, сделанный из пластиковых трубок и переплетающихся ремней, был довольно удобным. Терзавшая Лэннета головная боль наконец-то улеглась. К капитану снова вернулась четкость зрения, и тошнота его больше не мучила.

Лэннет пробыл здесь уже достаточно долго, чтобы ему успела изрядно надоесть необходимость мыться чуть тепленькой водичкой над раковиной, встроенной в стену рядом с автоматизированным туалетом. Он чуть ли не скучал по знакомой вони дорожных туалетов, которым и полагалось вонять. Этот же унитаз в целях гигиены время от времени заполняли какой-то химической дрянью. Эта дрянь убивала всех микробов, но зато от ее испарений у Лэннета начинало жечь глаза и носоглотку. Заключенный — он ведь тоже человек.

Но сильнее всего этого Лэннет презирал причину, по которой односторонние камеры получили свое имя. Сколько капитан ни смотрел на зеркальную, практически не поддающуюся разрушению поверхность, ему не удавалось увидеть ничего, кроме собственного размытого отражения. А вот для расхаживающих снаружи часовых эти металлокерамические стены были совершенно прозрачными.

По косвенным данным Лэннет решил, что над его камерой, как раз над одним из углов, висит мощный светильник. Иногда, когда мимо грохотали тяжелые шаги часового, капитан мог поклясться, что видит его тень. Если не считать появляющихся без предупреждения еды и питья, шаги часовых были единственной ниточкой, связывающей Лэннета с внешним миром. Камеры располагались на некотором расстоянии друг от друга, с таким расчетом, чтобы заключенные не могли перестукиваться. К собственному удивлению Лэннет понял, что эти размеренные шаги и эти тени — неважно, настоящие они или лишь мерещатся ему, — быстро заполнили собою все его время. Капитан дошел до такого состояния, что слышал шаги даже сквозь самый крепкий сон — и просыпался. Когда же Лэннет бодрствовал, он подолгу расхаживал по камере, подлаживаясь под походку часовых, и воображал, как выглядят эти солдаты, как сложены, откуда они родом, к чему стремятся — словом, все, что взбредет в голову.

«Походка всегда одна и та же. Ходит один человек. А как же приводят и уводят других заключенных?»

Этот вопрос не давал Лэннету покоя. А есть ли здесь другие заключенные? Он пока что не слышал ни одного.

«Как долго они могут держать человека в таких условиях?

Что может помешать им сделать все, что они захотят?

Им. Они. Кто — они?»

Четыре дня. Или пять? Лэннету хотелось завыть, броситься с кулаками на лживые стены, отказывающие ему в праве на человеческое достоинство. В этом безмолвии глохли даже мысли. Минуты и часы теряли свою протяженность, и время становилось чем-то бесконечным и непознаваемым.

Гордость заставляла Лэннета держаться. Гордость и упрямство. Пока что заставляли.

Но каждый раз, когда капитан открывал глаза и видел, что вокруг ничего не изменилось, его отчаяние становилось все сильнее. Лэннет начинал понемногу сходить с ума. Ему казалось, будто по нему бегают какие-то невидимые насекомые. Когда это произошло впервые, Лэннет пытался углядеть их. Теперь он просто их смахивал. Капитан знал, что там ничего нет, но боялся, что в противном случае его сознание придумает что-нибудь еще.

Неужели тюрьма начала побеждать?

Какая тюрьма? Где он?

На глазах у Лэннета закипели слезы. Слезы унижения и гнева. Когда-то его называли храбрым человеком. А теперь вот такое… Четыре дня? Нет, по крайней мере пять. Точно, пять.

Тень. Тень в углу. Шагов не слышно. Лэннет подался вперед, привстав со стула. Натянутые мускулы задрожали от напряжения. У капитана резко пересохло во рту.

В щели показался край подноса с едой. Когда же он целиком оказался в камере, Лэннет с удивлением увидел, что на этот раз на подносе вместо еды лежит свернутая ткань. Чей-то голос произнес:

— Наденьте маску и туго завяжите.

Лэннету отчаянно не хватало общения, и он всей душой потянулся навстречу этому голосу. И все же даже сейчас какая-то часть рассудка призвала его к осторожности. Во-первых, голос исходил из спрятанных где-то динамиков; он шел отовсюду, и частично перекрывающиеся звуки сбивали слушающего с толку. Помимо психологического дискомфорта, это тут же вызывало вполне резонный вопрос: зачем, собственно, понадобилось подобное давление?

Подобрав с подноса глухую, без прорезей маску, Лэннет натянул ее на голову. Руки капитана пытались задрожать, но Лэннет пресек эти поползновения. Закончив, Лэннет спросил: «Что дальше?» — и с гордостью отметил, что голос его тверд и спокоен.

— Не шевелитесь. Вас отведут, куда следует. Не двигайтесь до тех пор, пока вам не прикажут. В противном случае вы будете строго наказаны. И сохраняйте молчание.

Послышался какой-то шум. Что это? Открывающаяся дверь? Шорох шагов? Сильные руки ухватили Лэннета за запястья и плечи; два человека, по одному с каждой стороны.

— Встаньте прямо.

Снова те же потайные динамики. Лэннет осторожно выпрямился, и его провели через дверь. Снаружи химией не воняло. Здесь, как водится, пахло обычной дезинфекцией и воском. От державших Лэннета людей пахло мылом, одеждой, потом. Это было настоящим чудом, почти таким же прекрасным, как возможность увидеть что-то новое. Капитана развернули вправо. Неожиданно свет, проникающий через ткань маски, значительно усилился. Лэннет решил, что это, должно быть, тот самый фонарь, висящий над его камерой. Значит, он не ошибся — там и вправду находится источник света. Лэннет поздравил себя. Он счел это открытие настоящей победой. Его тюремщики не были непогрешимы.

Он победил их один раз, победит и в другой. Победит.

Сандалии Лэннета звонко шлепали по ровному и твердому полу. Конвоиры же продолжали шаркать, хоть и очень тихо. Значит, на них обувь с мягкой подошвой. Специально для того, чтобы держать других заключенных в неуверенности и напряжении. Интересно, а что будет, если он закричит?

Лэннета снова развернули вправо. На этот раз отрезок пути оказался более коротким. Еще один поворот направо, и Лэннет почувствовал, что хватка конвоиров усилилась. Капитан напрягся, попытавшись воспротивиться. Но тут же раздалась команда: «Усыпить!» — и укол ожег бедро Лэннета болью. Лэннет взвыл. Его правая рука уже повисла, словно плеть, и он попытался левой сорвать с головы маску.

И отключился прежде, чем успел прикоснуться к ней.

Сознание вернулось вместе с неспешным, сверхъестественным восприятием времени и потоком разрозненных ощущений. Он сидел в кресле. Вокруг царил полумрак — или даже скорее темнота. Лэннет несколько раз моргнул, дабы убедиться, что дело в здешнем освещении, а не в его глазах. В пересохшем рту чувствовался отвратительный горький привкус. Внезапно Лэннета принялось охватывать забытье, и капитан, испугавшись, что сейчас опять потеряет сознание, издал сдавленный хрип. Действительно ли он спал?

Но этот приступ сонливости длился недолго, и Лэннет быстро пришел в себя. Капитан отметил, что полумрак в помещении поддерживается нарочно — видимо, чтобы он не узнал наверняка никого из сидящих вокруг людей. Затем, попытавшись усесться поудобнее, Лэннет обнаружил, что привязан к креслу. Один ремень стягивал его грудь, еще несколько обвивали лодыжки, запястья и бицепсы. Лэннет, понемногу увеличивая усилия, тайком испробовал на прочность ремень, обхватывающий правое запястье. Тот оказался не податливее стали.

Один из присутствующих заговорил. Голос его был почти нормальным, но по предательским заминкам и неестественному придыханию Лэннет понял, что тембр говорившего изменен при помощи специальных приборов. Голос принадлежал мужчине, и в нем слышалась надменность высокопоставленной персоны. Неизвестный произнес:

— Капитан, здесь работают множество датчиков со встроенными фиберметовыми лентами. А на стене у вас за спиной висит медицинский прибор, регистрирующий все реакции вашего организма. Мы непрерывно наблюдаем за состоянием вашей психики. Возможно, вам приятно будет узнать, что действие введенного вам наркотика уже завершилось. Пульс у вас нормальный, уровень кровяного давления и дыхание вполне приемлемые, если учитывать сопутствующие обстоятельства. Но с другой стороны, в вашей крови наличествуют природные вещества, выделяющиеся при гневе и страхе, а ваша энцефалограмма здорово напоминает штормовое предупреждение. Честно говоря, я рад, что вы сейчас привязаны.

Так вот что это за звуки! Значит, это тихое попискивание и позвякивание издает медицинский регистратор! Мысль о том, что он сейчас выставлен напоказ в виде ряда разноцветных лампочек и экранчиков измерительных приборов, наполнила Лэннета каким-то странным яростным смущением. Это было хуже, чем просто оказаться связанным и беспомощным. Капитан напрягся, пытаясь вырваться из пут.

— Если бы я хоть на минуту до вас добрался! Кто вы…

— Тихо!

Усилитель превратил второй голос в раскаты грома.

— На что вы готовы ради восстановления вашего доброго имени?

— Зачем вы спрашиваете? Ваши подонки изобрели ложь, которая привела меня сюда. Зачем было вытаскивать меня из зала суда, если я уже признан виновным?

— Отвечайте на вопрос.

— Я уверен, что среди датчиков есть и анализатор стресса, — сказал Лэннет. — Можете проследить за ним и убедиться, что я говорю правду. Все, что у меня когда-либо было и что я хотел сохранить, — это моя честь. Вы отняли ее. Я не могу вернуть ее ценой еще большего бесчестья. Я не стану ничьим орудием. Я смирился со смертью. Вам нечем меня пугать.

Один из незнакомцев шевельнулся, словно вдруг почувствовав себя неудобно. Тот, который задавал вопрос, сказал:

— А если вы получите возможность доказать все, что вы утверждали на суде? Что, если вы сможете отомстить человеку, который вас уничтожил и который несет ответственность за гибель стольких мальчишек, ваших Стрелков?

Лэннет расхохотался.

— Кому — Этасалоу? Он мертв!

Но тут его внезапно посетило другое предположение, и презрительная насмешка тут же сменилась приступом ледяной ярости. Лэннет напрягся — так, что удерживавшие его ремни натянулись, — и глаза капитана вспыхнули ненавистью.

— Значит, император! Меня осудили несправедливо, и потому вы решили, что сможете натравить меня на императора. Я должен был догадаться. Только кто-нибудь из высшей знати мог провернуть эту операцию и перетащить меня сюда. Вы, грязные ублюдки! Раз и навсегда говорю вам: я присягал на верность императору Халибу и не собираюсь нарушать присягу!

— Очень мило, — дар речи и снисходительность вернулись к первому говорившему одновременно. — А что, если я вам скажу, что командор Этасалоу жив?

— А что, если я вам скажу, что вы лжец, и к тому же бездарный?

В маленькой комнате повисло оскорбленное молчание. Лэннет вспомнил о своем нынешнем внешнем виде и чуть не рассмеялся. Он уже всерьез задумался, не свидетельствуют ли его ощущения о приближении истерики, когда первый говоривший снова подал голос.

— Этасалоу жив. И до тех пор, пока он остается в живых, императору грозит непосредственная опасность — ему лично и его власти.

Несмотря на надменность говорящего и дополнительные помехи, созданные электроникой при изменении голоса, Лэннет уловил в этих словах некий скрытый подтекст. Он впервые ощутил в них правдивость. И даже более того — беспокойство. И мыслей капитана коснулось слабое дыхание надежды. А вдруг этот болван, разыгрывающий из себя покровителя, и вправду заинтересован в благополучии императора?

Осторожно подбирая слова, Лэннет произнес:

— Если вы вытащили меня из камеры, чтобы послать против Этасалоу, то вы меня совсем не знаете. Я — Стрелок. Я сражаюсь за императора. Убийство в бою — часть моей службы. Но я не киллер. Кажется, вы упустили из виду это различие.

— Откажитесь выполнять это задание, и вас найдут мертвым в каком-нибудь переулке, одетым в ту форму, которую с вас сняли, когда привели сюда. Вы можете счесть это убийством. Я же буду считать это вашей казнью, только произведенной нетрадиционным способом.

Прежде чем Лэннет успел что-либо сказать, к разговору подключился второй незнакомец. Прикрикнув ранее на собеседников, он, кажется, убедился, что способен контролировать ситуацию. Это мимолетное предположение заставило Лэннета задуматься. Вести себя подобным образом мог лишь человек, привыкший отдавать приказы. В сознании капитана зароились невероятные, невозможные теории. Но Лэннет усилием воли отодвинул их подальше. Неизвестный тем временем произнес:

— Вспомните последний День Памяти. Находились ли мы в это время в состоянии войны, капитан?

— Нет, сэр, но…

— Я еще не закончил. Отвечайте коротко. Вы убили человека. Поскольку войны в это время не было, можно ли назвать это происшествие убийством?

— Нет, сэр.

— Командор Этасалоу посвящает все свои усилия уничтожению императора. Своими действиями он фактически развязал войну. Он находится в потайном месте, в укрытии, предоставленном ему одним лицемером. Там он плетет заговор и накапливает силу. Станете ли вы, как Стрелок, выполнять боевой приказ и вступать в бой под любым обликом, которого потребует битва?

Лэннет поколебался, но в конце концов кивнул, уставившись на свои сандалии. Сперва его речь звучала, как неразборчивое бормотание, но по мере того, как капитан говорил, его слова набирали силу, а голова постепенно приподнималась.

— Я знаю, что собой представляет Этасалоу. Вы правы — это он ответствен за смерть моих Стрелков. Я убил бы его из обычной мести. Из мести за моих ребят. За мою жизнь. И не стал бы мучиться угрызениями совести. Но то, чего вы требуете — то есть, простите, то, что вы предлагаете, — это убийство исподтишка, террористический акт. А я — простой солдат. Только не спрашивайте, почему я приемлю одну разновидность убийства и питаю такое отвращение к другой. Я не могу этого объяснить.

Первый незнакомец вздохнул. Как показалось Лэннету — с сожалением. Потом он произнес:

— Так вы отказываетесь? Даже зная, что вас ждет?

Лэннет улыбнулся, подумав: а догадываются ли они, какая боль скрывается за этой улыбкой?

— Да, отказываюсь. Я ни на мгновение не поверю, что вы и вправду восстановите мое доброе имя, даже если я справлюсь с заданием: кто бы вы ни были, вы не имеете на это ни законных, ни моральных прав. Точно так же я не приемлю ваших доводов по поводу того, что это убийство ничем не отличается от любого другого, происходящего во время войны. Я буду охотиться на Этасалоу потому, что я — солдат императора. Я давал присягу. И еще я буду охотиться на Этасалоу потому, что об этом взывают мои мертвые Стрелки. А когда я справлюсь с этим делом и вы начнете размышлять, как бы избавиться от меня, задумайтесь-ка вот о чем: вспомните, что был когда-то такой Лэннет, капитан Стрелков. Спросите себя, хватило бы у кого-нибудь из вас силы духа совершить то, что сделаю я. И спросите себя, были ли вы правы, дав мне такое задание.

Послышался шорох одежды. Незнакомцы встали. В глаза Лэннету ударил яркий луч света и ослепил капитана. Когда же свет погас, Лэннет увидел, что к нему приближаются охранники. Капитан зарычал от бессильной ярости, но предпочел не дергаться, когда к его ноге приложили сверкающий инъектор.

Загрузка...