16 поездок. Маршруты московские в рассказах современных писателей

Анна Лужбина Мурмурация

Катя работала в МФЦ на Новокузьминской, на втором этаже, в двадцать втором окошке. За её спиной – другое большое окно, в нём карандашами стояли аккуратные берёзы. Когда в работе случался перерыв – Катя разворачивалась наоборот, спиной к рабочему окошку, а лицом к большому. Смотрела через приоткрытые жалюзи на весеннее небо, на спешащих к метро людей. Ранняя весна – Катино время года: снег уже почти сошёл, но земля ещё не очнулась.

За окном вещи свободные, безымянные, а здесь, вокруг Кати, любой предмет с длинным номером, написанным чёрным маркером, и она выучила эти номера наизусть. Вот номер на шкафу, вот на кресле, вот на флешке, висящей на шее. На первом этаже, прямо под Катей – музей трудовой славы, в котором всегда выключен свет. Рядом с музеем сидел охранник, полуспящий и тёмно-синий. Катя, проходя мимо, здоровалась с ним по привычке: иногда охранник отходил, и она здоровалась с пустым стулом.

“Уже полгода”, – подумала Катя, глядя на календарь, когда на рабочем стуле развернулась от большого окна к маленькому. За её спиной восходило позднее весеннее солнце, холодное как звезда.

Катя устало посмотрела на посетителя: по электронной очереди с той стороны окошка села зимняя женщина В14. Зимняя, потому что слишком много одежды: Катя вспомнила детскую загадку то ли про лук, то ли про капусту. Вспомнив, удивилась, как загадка пробилась сквозь плотные волны привычных мыслей и цифр. Маленькая хрупкая лодочка: детское, давно забытое воспоминание.

Женщина, залитая красным солнцем, сняла красный берет, и на лбу у неё остался такой же красный неудобный след. А так, во всём остальном, В14 была совершенно обыкновенной. Катя только засмотрелась на её седые лёгкие волосы – подвижные, как зонтики одуванчика, дунешь слегка – и взлетят.

В14 приватизировала старую квартиру, чтобы наконец продать: она несколько раз сказала, что оттягивала приватизацию много лет. Отдала документы, толстую папку с файлами: выбирай что угодно. Катя отложила папку: в первом файле мелькнула чёрно-белая фотография – дурной знак, что папку не перебирали уже сотню лет.

Катя стала сканировать паспорт В14 по правилам, каждую страничку. Надо не забыть зайти в аптеку – в ту большую, что на Михайлова, у остановки 51-го. Перед обедом позвонить сиделке: та попросила приехать пораньше, и Катя отпросилась с работы – не лишили бы из-за этого премии. Без дедовой квартиры в Текстилях точно не хватало бы на лекарства, да и на саму сиделку, нужно было заканчивать вышку, нужно было, а может, и не нужно.

Катя сканировала паспорт, не глядя, одной рукой. Будь В14 помоложе, то точно подумала бы: на любого человека в МФЦ и так есть все данные, зачем сканировать? Почти все думают одно и то же, когда Катя делает одно и то же, и зачем-то озвучивают. Если бы у Кати в МФЦ была власть, она приклеила бы ярко-розовый стикер: мысли без заданного вопроса можно не озвучивать.

– И зачем вам каждую страницу паспорта сканировать? – всё-таки озвучила В14.

– В департамент надо отправить полный комплект документов, – на языке у Кати всегда сидел готовый ответ, подходящий под половину вопросов.

На другую половину лучше не отвечать. Катю вопросы не сердили и не радовали, как и ответы, как и много чего ещё, потому что в этом не было смысла, говори не говори. Хотя когда-то она злилась, представляла, что работает бесом в аду, пусть и в таком теперь удобном – не то, что было.

– Как хорошо сделали – не то, что было, – снова озвучила В14 и огляделась по сторонам так, как оглядываются в богатых гостях.

Катя молчала: может, она – это сон тех вещей, что пылились в музее внизу. Однажды там включат свет, и что-нибудь станет иначе. Ласковые руки поднимут вещи жалостливо, как найденных на дороге котят, протрут вековую пыль тряпочкой и вернут домой.

В14 расстегнула золотистые пуговицы кофты, под ней была ещё одна кофта и крупное старомодное колье. Приготовилась подписывать документы: по-хозяйски подтянула длинные рукава почти до локтей. На пальце блеснуло большое кольцо с зелёным камнем – мужской перстень, огромный и дикий.

– Это муж подарил, – В14 поймала Катин взгляд и подняла руку – зелёный камень блеснул в свете солнца. – Я потому, если честно, и приватизирую только сейчас – не могла с ним договориться. Теперь он умер, и я могу.

Катя осторожно кивнула и шлёпнула на сканы паспорта штамп “Копия верна” – чуть сильнее, чем обычно. Все люди разные и одинаковые одновременно – к этой мудрости Катя пришла сама, когда стала работать с документами и электронной очередью. Мысли посетителей МФЦ всегда шелестят, даже неозвученные, – слишком громкие, они мешают думать своё.

Катя стала заполнять заявление – ту часть, где такие вопросы, на которые все чуть-чуть улыбаются, и работники тоже. Пару лет назад это было даже забавно, но потом она стала чувствовать себя рассказывающей один и тот же анекдот, и не такой уж, кстати, смешной.

– Приватизация квартиры – ваше добровольное решение? – Катя смотрела в экран и специально моргала на счёт, потому что иначе к вечеру пересыхали глаза. Иногда она забывала моргать.

– Да.

– Бывали ли вы в местах лишения свободы?

– Не бывала.

– Вы пришли одна или в сопровождении кого-то?

– Я одна.

– В каком вы настроении?

– Что?

– Они правда спрашивают об этом, извините. Вы грустны, веселы, злы, пьяны?

– Напишите, пожалуйста, что я весёлая и трезвая.

– Вы дееспособны?

– Не очень.

Катя только успела привычно разогнаться и даже зафиксировала на лице улыбку, но тут же затормозила.

– То есть? – она посмотрела снова на дикий перстень, а потом В14 в лицо – та выглядела смущённой, но всё же решительной.

– Я не уверена, что дееспособна.

– Но я могу всё-таки ответить “да”?

– То есть мы ответим нечестно?

– Иначе данное заявление вернут обратно, а вы должны будете прийти вместе с опекуном или представителем, – Катя с сомнением посмотрела на заявление: вероятно, лучше с кем-нибудь посоветоваться. Может быть, у В14 есть дочь, с которой удастся наладить контакт.

– У меня теперь никого нет, так что давайте в данном заявлении ответим нечестно. Был вот муж, а теперь его нет, а больше никого и не было.

В животе кольнуло непрошеное горе, и Катя ощутила сразу же вкус своего: огромное, солёно-ледяное горе, затягивающее в себя всё тепло.

– А что с ним стало? – шепнула Катя, одновременно ругая себя за лишний вопрос.

– Заболел.

– И что вы почувствовали, когда он умер?

– Что проиграла.

Оля из двадцатого окна звучно чихнула, Катя очнулась и шлёпнула ещё пару печатей.

– Я отвечу, что вы вменяемы.

Женщина кивнула и заговорщически посмотрела по сторонам.

– Да, давайте сделаем, как вы говорите, Екатерина, – она тоже вернулась к обычному голосу.

Катя заполнила оставшиеся галочки сама – решила на всякий случай больше ни о чём не спрашивать. По имени, хоть оно и написано огромными буквами рядом со званием старшего специалиста, Катю не называли почти никогда.

Заявление женщина подписала так, как их подписывают все: делая серьёзный вид, что прочитала и что-то в нём поняла. Для подписи сняла перстень и, положив его рядом с собой, размяла недовольные пальцы. Катя снова взглянула на перстень: что же это был за мужчина, который подарил жене такую дичь? Понимал ли он, что умрёт раньше, чем она? Долго ли он болел, почувствовала ли она себя после освобождённой?

– А как мне вас отблагодарить за эту нечестность? – спросила вдруг женщина и подмигнула.

– Поставьте вот здесь зелёный весёлый смайлик, тем более что вы веселы и трезвы, – Катя указала на маленький экран, где можно было выбрать реакцию на обслуживание. – Хотя я просто делаю свою работу. А ещё здесь, кстати, камеры.

– Я продам квартиру и уеду в большое путешествие, – женщина улыбалась игриво, по-детски, и явно чувствовала себя теперь намного свободнее. – Хочу приватизировать, получить, чтобы потом снова отдать, понимаете? Мы с мужем думали, что когда не своё, то куда надёжнее. Я вообще всегда боялась, хотя всю жизнь водила трамвай, вот вроде бы что безопаснее трамвая, а боялась. Даже когда укладывалась спать, то мылась, убиралась – вдруг вызывать скорую помощь, а что-то нечисто? Теперь ничего не боюсь. Ещё хочу покрасить волосы в рыжий цвет, я всегда мечтала.

– Это здорово, – осторожно ответила Катя. – Вам пойдёт.

– А вы вот плохо выглядите, над вами будто висит чёрное облако, Екатерина, а вы ещё так молоды.

Катя со всей силы шлёпнула печать.

– Такое сейчас время.

– Какое?

– Непростое. А вы приходите через две недели, – она взяла белую папочку и сложила в неё второй экземпляр заявления, – нам придёт договор от Департамента городского имущества, его нужно будет подписать, для этого придёт смска – без смски не приходите, потому что из департамента позвонят и скажут, что нужно идти, но они всегда звонят и говорят неправильно, поэтому мы стали рассылать смс, и вот, пока не придёт смс – нельзя приходить.

– Я поняла.

– Это хорошо.

– Поняла, что надо делать.

Женщина задумалась о чём-то и надела красный берет. На Катю пахнуло духами, давно забытым сладким ароматом. Невозможно вспомнить, у кого были такие духи: Катя увидела выцветшие обои в своей детской комнате и то, как впервые попробовала ананас. Его принесли какие-то отцовские позабытые друзья: блестящий мужчина с чёрными маленькими усами, с ним высокая светловолосая женщина. Все блондинки казались тогда Кате невероятно красивыми. Удивительно, кажется, та блондинка водила троллейбус…

– Это всё. Приходите только по смске, не слушайте департамент, они точно снова позвонят и скажут неправильно, – почти прошептала Катя.

Женщина, кивнув, встала, Катя встала тоже и отошла, чтобы больше не разговаривать. Посмотрела в телефон: не забыть бы уйти пораньше, не подвести сиделку. Шёл другой посетитель – Катя уже увидела его номер А87 на экране электронной очереди. Повернулась к большому окну: в нем отражались номера с табло, спокойный голос произносил те же номера вслух. Катя была уверена, что это голос чудовища, живущего в подвале музея трудовой славы. Когда-нибудь она займёт его место, поднявшись по карьерной лестнице.

Солнце взошло и накрылось одеялом-тучей, словно счастливо передумало куда-то идти. На улице всё ещё бежали люди к метро – им повезло куда меньше, чем солнцу. Пританцовывая, прошёл Микки Маус: несколько раз Катя видела, как он курит на детской площадке, откинув на спину плюшевую голову. Кажется, он рекламировал секонд-хенд поблизости – нужно будет туда зайти. Вдалеке синел электробус крохотным чернильным пятнышком, как если испачкать палец жидкостью для заправки печатей. Он ехал в сторону дома, а домой не хотелось, не было места, куда бы хотелось. Надо позвонить сиделке.

Катя повернулась: на её столе лежал забытый дикий перстень, а клиента А87 всё ещё не было. Она сердито схватила перстень и, шепнув Ольге из окошка двадцать, что через минуту вернётся, спустилась на первый этаж. Охранник у музея трудовой славы посмотрел на неё, удивлённо распахнув заспанные глаза.

– Здрасьте, женщина в красном берете вышла? – крикнула ему Катя.

– Здрасьте, не видал.

Катя выбежала в одном рабочем бежевом свитере, прямо вот так, без пальто – в раннюю грязную весну. В такую погоду за природой подсматриваешь: голые берёзы задрожали от ветра, окатили дождём – наверно, Катя их застала врасплох. Женщины видно не было. Перстень нужно отдать охране, положить его на верхушку горы из миллиона прочих забытых вещей – ненужных, раз никто их не ищет. Добавить его в протокол и забыть. В протоколе всегда будет место для нового, в отличие от Катиной головы. В голове всё занято, а потому уберите всё, что тревожит.

Катя прошла немного вперёд, выискивая красный цвет. Вот вывеска “Магнита”, вот застрявший в лысых ветках красный пакет, вот ребёнок в красном комбинезоне стоит в центре лужи. Побыть бы и Кате наконец плохой девочкой, выкинуть перстень в мусорку. Катя подняла его к глазам и рассмотрела: какой-то странноватый, явно дешёвый винтаж.

– Екатерина!

Катя обернулась: зимняя женщина рассеянно улыбалась, сидя на лавочке у пустой пятиэтажки под снос, и кормила взъерошенных голубей. Катя подошла к ней, кутаясь в невидимый шарф, неожиданно чувствуя, что злится всё больше.

– Возьмите ваше кольцо, вы его забыли!

– Я оставила кольцо специально, знала, что вы мне его принесёте. – Женщина смотрела как начальница, для которой Катя выполнила важное поручение. – Вы хороший человек. Я хотела поговорить с вами без камер и прочих ушей.

– Господи, о чём?

– О том, что вернёт вам вашу жизнь.

– Тогда я пойду работать, до свидания.

– Тогда я вернусь и устрою скандал.

– Меня ждёт А87. Меня из-за вас оштрафуют!

– Я устрою скандал.

– Говорите!

Женщина кинула снова хлеб голубям и явно не спешила рассказывать.

– У вас кто-то умер? – спросила она.

– Нет.

– У вас кто-то болеет?

– Может быть.

Кате вдруг показалось, что они поменялись местами и теперь ей как будто бы нужно отвечать на неловкие вопросы, а женщина – на своей территории. Она спрашивает, но у неё нет монитора, нет табло и регламента, а только голова, и в этой голове – хаос.

– Я начну издалека.

– Пожалуйста, не надо издалека. Скажите сразу так, чтобы близко.

Женщина устало подняла к небу глаза, словно попросила у бога терпения.

– Год назад я подошла к схеме метро и удивилась её размерам. Я поняла, что пользовалась только теми станциями, по которым мы ездили вместе с мужем, особенно когда он заболел. Я не могла ни запомнить, ни узнать новые. И новых поездов МЦД я боялась, не могла уехать на дачу. Ждала привычные зелёные электрички. А транспорт я знаю, я всю жизнь водила трамвай 46, хотя, как появились новые трамваи, не работаю…

Катя натянула рукава свитера так сильно, что они полностью закрыли ладони. Голубей слеталось всё больше. Наверное, если сидеть долго и кормить их без остановки, то слетятся все голуби ЮВАО.

– У автобуса поменяли номер, и я не смогла в него зайти, – продолжила женщина. – Я привыкла, что был номер 63, а он стал М7. Они постоянно меняют номера маршрутов, и я только сейчас поняла, что специально, чтобы люди тренировали зеркальные нейроны и не сдавались. Я всё-таки села в этот автобус, поехала, посмотрела из окна на те места, в которых давно не была, и в моей голове словно тоже зажглись новые станции, как на схеме метро… Понимаете?

В МФЦ часто приходят безумцы. От их вида Кате с такой же частотой становится грустно, но теперь для грусти не было никакого места. Грусть просто ходила вокруг, стучала в запертые окна и двери.

Не отпускал только запах. Те самые сладкие духи, которыми пользовался кто-то важный, очень давно. Уйдёшь – потеряешь, так и не вспомнишь. Вот дача: дикие незабудки в траве, раскачивающиеся перед грозой колокольчики. Мамин хлопковый сарафан, пояс развевается на ветру. Крохотной рукой, перепачканной гуашью, Катя поднимает колокольчик – в нём от дождя прячется шмель, а на лапках у него оранжевая пыльца.

– Есть такая точка, в которой время и место достигают гармонии, – женщина словно ехала с горки на велосипеде – всё теперь, не остановиться, а она накручивала для чего-то педали, и впереди возвышалась кирпичная стена. – Мы уходим от неё по ошибке, из глупости и вредности, но никогда не поздно вернуться. И эту точку всегда можно отыскать снова, это конкретное место. И мы все были там когда-то в детстве, а потом многие из нас ушли, и вот цель нашей жизни – вернуться. Мне так жаль, что я вернулась совсем недавно, а кто-то не вернётся никогда, но как будто если не уйдёшь, не потеряешься, то не сможешь потом ценить все эти чудеса. Я хожу сейчас по городу и сама не верю своему счастью, что нашла, и будто всё вокруг выстраивается в нужном порядке…

Катя посмотрела женщине в прозрачные странные глаза и увидела в них искреннюю любовь просветлённого проповедника, не ведающего о том, что творит. Когда Катя пошла не туда? До того как ей исполнилось четыре, её часто возили на ту самую дачу, а потом стали возить реже. Наверное, тогда всё лучшее с Катей и произошло, сразу же после рождения, а потом началось то, что она называла в мыслях то фортом боярдом, то конным забегом.

– Что вы вообще говорите? – спросила Катя очень тихо и втянула ещё раз носом аромат духов. – Зачем?

– Вы не видите, потому что не верите, но мир ведёт человека за руку, а потом человек убегает, и мир перестаёт заботиться, теряет его из виду. Надо вернуться на нужный маршрут, и тогда человек перестанет быть одиноким…

– Хорошо, а теперь я пойду.

– Вы обязательно почувствуете, если будете знать, что конкретно ищете. Сейчас я просто подхожу к карте метро и вожу рукой по ней, – женщина прикрыла глаза и выставила руку. – Еду туда, где пальцы становятся горячими, и нахожу там для себя что-то. Кто-то ориентируется на запах, кто-то – на звуки и знаки. Что было бы с трамваями, если бы они ходили в неправильные стороны? Вот так и вы едете, не по рельсам, а по траве…

– Возьмите ваше кольцо, – сказала Катя и положила его женщине на колени.

Развернувшись, она пошла к МФЦ. Конечно, ей теперь выпишут штраф, и совершенно заслуженно.

– Вот как важно быть на нужном месте, посмотрите в небо! – крикнула женщина в спину. – Вы теперь не сможете это забыть, не отвертитесь, никогда! Не сможете жить так же, как раньше!

Катя остановилась, посмотрела наверх – терять нечего. На небесном ватном одеяле кружила стая птиц, формируя в полёте округлые узоры.

– Мурмурация! Скворцы вернулись домой, – женщина вытряхнула голубям остатки хлеба. – Вот что значит доверять миру, чувствовать себя с ним в безопасности, что бы ни происходило. Только так можно вынести что угодно. Только так!

Катя сердито обернулась. Женщина надела кольцо и медленно пошла куда-то – осторожно, бережно понесла в себе остатки разума, с удивлением глядя по сторонам. Исчезал сладкий запах: перед глазами стоял расплывчатый узор верблюжьего одеяла. Шкатулка с пуговицами, солнце в ящике с постельным бельём, книжная полка. Прогулка в летнем парке, когда у дуба делали насечки, проверяя, на сколько выросла Катя. Как же хотелось тогда расти, прожить день, чтобы вырасти, чтобы выше и выше.

Катя вернулась в здание, в третий раз за утро поздоровалась с охранником. Он поздоровался с ней в ответ. Позвонить сиделке, зайти в аптеку, решить, когда укладывать маму в больницу, позвонить врачу. Мурмурация. Скворцы, значит. Здесь правда много скворцов, весной они прилетают худые и уставшие после рабочего перелёта.