1991

Глава 5 Очерки смуты

Ленинград. Отделение движения «Демократическая Россия»

— Девочки, что тут произошло?

Человек с неряшливой бородой удивленно озирал разгромленное помещение отделения. Стеллажи и шкафы оказались разломаны, книги и брошюры лежали прямо на грязном полу. Эстампы и картины, подаренные известными художниками, варварски растоптаны. Бородач с визгом кинулся к одной из них, упал на колени и чуть не разрыдался.

— Юлий Андреевич, что с вами?

Известный в Ленинграде диссидент и по совместительству непризнанный художник повернулся к пожилой женщине и горестно воздел руки. В его глазах блеснули слезы.

— Они убили ее!

— Кого? — ахнула дама.

— Мою картину! Эти твари! — его настроение в момент переменилось, мужчина вскочил на ноги и схватил женщину за плечи. — Кто это был⁈ Нужно срочно звонить в милицию!

С другой стороны помещения отозвались. Голос был глухой и прокуренный.

— Юль, звонили уже!

— И что?

Рыбаков повернулся к даме неопределенного возраста, как ни в чем не бывало сидящей посреди разгрома на одиноком, чудо сохранившемся стуле. Она небрежно стряхнула на пол пепел, затем задумчиво ответила:

— Спросили: не убили, мол, никого? Обещали прислать участкового. Как у того появится время.

— Но это же… — один из активистов движения «Демократическая Россия» аж задохнулся от возмущения.

Сатрапы! Они могут лишь мирные демонстрации разгонять! Ничего, придет время и у них появится настоящая демократическая полиция. Уж она будет работать!

На самом деле из всех художеств Рыбакова известна лишь хулиганская выходка, что тот совершил в 1976 году. Тогда на стене Государева бастиона Петропавловской крепости появилась огромная более 40 метров в длину надпись «Вы распинаете свободу, но душа человека не знает оков!». То есть в любой стране и при любом режиме данное деяние посчитали бы вызывающим хулиганством, а вовсе не стремлением к свободе. Хотя посадили непризнанного гения за распространение сочинений Солженицына. Графомана, возомнившего себя великим пророком и обличителем в отечестве. Но опять народ ему достался не тот и не оценил. Пришлось свалить в Америку и оттуда стращать бывшую родину ядерной дубинкой.

Но что интересно, после возвращения в Ленинград никто ему не мешал творить и дальше. Рыбаков стал организатором Товарищества экспериментального изобразительного искусства. Казалось бы, твори и совершенствуйся. Но ему хотелось широкой известности и поквитаться за детство, проведенное в тюрьме. Деструктивное начало, совмещённое с зачатками таланта, бывает страшным. Творец перестает видеть берега и встает на прямой путь предательства собственной же культуры. Но кто в это лихое время подобное замечал? Громче пукнуть и рвануть на себе рубаху эффектней!

— Это налет, Юля.

— Ты еще можешь смеяться, Ада! К нам Собчак обещал приехать с Гаврилой, будет телевидение. И как это прикажешь делать здесь?

— Значит, не приедут, — флегматично заметила Аделаида, известная в узком кругу поэтесса, по совместительству переводчик с французского в одной из многочисленных редакций культурной столицы. Этот город давал возможность прокормиться очень многим. Но не все такого заслуживали.

Рыбаков зло глянул на женщину, но вовремя вспомнил, кто ее имеет, обидчиво выругался и повернулся к пожилой даме, которая пыталась хоть как-то прибраться после разгрома.

— Надежда Юрьевна, что все-таки тут случилось?

— Пришли ветераны, сказали, что нам здесь не место. Нам лично не угрожали. Но все порушили и посоветовали больше не открываться.

— Какие ветераны? — недоуменно изогнул брови художник.

— Обычные, молодые. Все как на подбор крепкие парни.

Возмущению демократа не было предела.

— Афганцы? Мы же за них боремся, их проблемы решаем! Черте что!

— Не знаю, Юлий Андреевич, но настроены они были серьезно и разгромили тут все очень быстро. Как по приказу.

Аделаида подошла к нервничающему Рыбакову вплотную

— Юля, это ведь был не просто налет.

— А что?

— Предупреждение. В следующий раз будут бить морды. Это как в Петрограде в семнадцатом.

— Так, — демократ крепко задумался, — я побежал звонить. Ты будешь здесь? Подождёшь наших?

— Еще спрашиваешь! Отказаться от такого феерического перфоманса!

— Шуточки у тебя, Ада!

Через полчаса к отделению начали подтягиваться люди. Молодежь тут же привлекли к уборке. Мужчины постарше, и зачастую выглядевшие потрепанными, через некоторое время позвякивали в углах чем-то подозрительным. Потянуло дешевым портвейном и плохими сигаретами. Молоденькая девушка в модных джинсах-варенках брезгливо поморщилась. Но она уже знала, что люди художественного образа жизни зачастую выглядят непрезентабельно. Но зато тут не скучно!

— Мариночка, ты там пройдись, пожалуйста!

Сбитая плотно деваха в ответ зыркнула на модницу и перестала махать веником:

— Сама не хочешь чем-то полезным заняться, Настя?

— Я спасаю для истории картины. Лева, ты нашел молоток?

— Да! И гвозди!

— Молодец!

Кудрявый молодой человек начал так махать молотком, что закралось подозрение о скором членовредительстве. Затем раздался сдавленный крик. Конечно же, Лева таки стукнул себя по пальцу.

— Дай сюда, недотепа! — Марина отобрала молоток и сноровисто починила раму. — И как ты собрался революцию делать с такими кривыми ручками?

— Лев у нас поэт, да Левушка? — Анастасия сузила губки будто бы для поцелуя. — Он напишет прокламацию

— Ага, а ты его Муза! Держи! Надеюсь, повесить сами сможете.

— В натуре!

— Барышни, но вы же петербуженки, будьте любезны следить за языком. Питер, настолько культурный город, что даже птицы, пролетая над ним, терпят.

Мимо них проскочил невысокий сухой старичок с благообразным лицом. Он тащил с собой новый телефонный аппарат вместо разбитого.

— Юлий Андреевич, держите. От всего сердца.

В дверях показалась крепкая мужская фигура в кожаной куртке.

— Уважаемые, кто мебель примет.

— Я! Где расписаться?

— Тут.

— Откуда вы, молодой человек?

— Помощь со стороны демократического бизнеса. Сейчас вам все занесут, уважаемые. Ого, какие девчонки! Вам тут не скучно?

Марина волком посмотрела на новоявленного кооператора, Настя же по привычке начала кокетничать.

— А ты можешь предложить, что получше?

— «Планетарий» сегодня работает. У тебя есть телефончик?

— Какой ты быстрый.

— Так, чего теряться. Как говорят: сколько в Ленинграде родилось детей оттого, что «мосты развели, ночуй у меня»!

Марина закончила подметать, куда-то исчезла и вернулась с бутылкой вина и стаканами. Затем кивнула в сторону стоящего около входа грузовика:

— Мы революцию для таких делаем? Это же мурло! Я у себя в Горьком этих рож навидалась. Кооператоры хреновы.

— Всем хочется жить красиво, Мариночка.

— Барыги они и точка.

— Деточка, да вы никак за коммунизм? — появившийся из прохода мужчина сноровисто протянул вперед пустой стакан. Марина хитро улыбнулась и спрятала бутылку.

— Уже нет, уважаемый. Гоните вашу денюжку.

— Тебя на кривой кобыл не объедешь, краса. Меняем на закусь? — непризнанный гений достал из кармана кулек с конфетами.

— Годится. Лева, вино будешь?

Начинающий поэт пожал плечами:

— Не знаю.

Мужичонка заржал:

— У тебя две телки, чудак, и ты что еще думаешь? Напои их вином и веди в нумера! Иначе какой ты поэт? Александр Сергеевич готов был присунуть хоть в парадной, хоть на сеновале.

Марина уважительно кивнула:

— А вы большой знаток литературы, любезный.

— Так проходил все на практике, — игриво настроенный гений строил глазки.

Конечно, ничего ему здесь не светило. Как, впрочем, и Левушке. Марина же была настроена серьезно. После института остаться в Питере любой ценой. Для этого она вместо комсомола выбрала демократов. Главное — пробиться в люди!

В подаренном толстосумами потертом кожаном кресле вольготно устроился Рыбаков и вещал в телефонную трубку:

— Это просто возмутительно! И представляете, они даже не соизволили прислать оперативную группу. Мне нет дела до других преступлений! Наше важнее! Это прямая угроза демократии! Все, жду вас, — художник поискал глазами бутылку и щедро плеснул себе. — Нервы! Фу, какая гадость! Я же просил доставить нормального грузинского.

Патлатый коллега обидчиво захохотал:

— Давно ли ты за счастье считал глотнуть портвешку?

— Да ну тебя, Прохор! Что вообще в городе творится? Вчера еще от газетчиков прохода не было. Сегодня ни одна падла не соизволила тут появиться. Это же серьезный прецедент!

В кабинет вошел растрёпанный с виду молодой человек. Он обвел группу пьющих коллег растерянным взглядом и остановился на Рыбакове:

— Юлий Андреевич, Собчака не будет. Из консульства также никто не придет.

— То есть как это⁉

Вошедший вздохнул и махнул рукой:

— Пойдёмте за мной.

Связной с международными фондами зыркнул в сторону сидящих в кабинете посторонних, художник его понял и вышел следом, натягивая на пути модное пальто.

— Аркаша, что случилось?

— Не знаю что, но случилось.

Молодой человек с настороженностью озирался по сторонам. Но мимо них лишь спешили по своим делам прохожие. Обычная питерская улица в историческом центре. Помещение отделения занимало цокольный этаж. До недавнего времени здесь были бытовые мастерские. Февральская серость, накатывающие сумерки, чавкающая под ногами вечная грязь. Б-р-р, хотелось залезть под тёплый плед и накатить коньячку. В Петербурге лета не бывает, а бывает две зимы: одна белая, другая зеленая.

— Так говори! — Рыбаков начал закипать. С таким трудом отлаженная политическая машина внезапно встала.

— Мне ту в консульстве маякнули, что у них в Прибалтике начались проблемы. Так что им сейчас не до нас.

— Вот суки! Проблемы только у них как будто. И что делать?

Связной тихо прошептал диссиденту прямо на ухо:

— Говорят, что их агентов кто-то пострелял. Люди исчезают бесследно, в том числе и штатовцы из сетки.

— Бля! — Рыбакову стало страшно. Он уже имел проблемы в гэбней. Неприятные люди. Но чтобы так… — И что делать?

Молодой человек вздохнул:

— Занимайтесь своими перформансами, пока серьезные люди проблемы решают. Бывайте!

Рыбаков некоторое время смотрел ему вслед, затем совсем не по-питерски матерно выругался. Нужно позвонить! Нет, он вывернул карманы и нашел двушка. Только из таксофона!

Окрестности Риги

— Да чтоб тебя!

Сидевший за рулем Карташов объехал очередной буерак. Пусть в Латвии дорожная сеть была более насыщенной, чем в среднем по стране, но это не везде сказывалось на качестве дорог. Тем более что с Атлантики пожаловал очередной циклон и вместо снега по обочинам сейчас серая кашица. По проселкам им и вовсе не проехать.

— Ничего, еще полчаса и на месте.

И снова они как ночные тати, прорывают из республики в республику. Зона операции заметно расширилась, но все группы работали автономно по причине конспирации. Поэтому они ничего не знали о том, как дела обстоят у остальных. Получали очередное задание и срывались с места. Капитан уже запутался, сколько документов в пути они сменили.

— Вот везуха…

Каким местом в этой глуши материализовались Гаишники? Но глаза не врали. На скромном поселковом перекрестке около автобусной остановки стояла характерной расцветки машина, и человек в форме махнул им жезлом. Сегодня они двигались на санитарной РАФике. Красные кресты на бортах, надпись. Все как положено. Карташов в одно мгновение щелкнул клапаном нычки, где ждал своего черного часа заряженный пистолет с загнанным в патронник патроном и неспешно опустил стекло.

— Свейки! — слишком жизнерадостно поприветствовал их инспектор, затем тягуче с характерным акцентом добавил неприятного. — Попрошу ваши документы.

— Все нормально, командир, везем медицинское оборудование в районную больницу.

— Вот как?

Гаишник начал разворачивать документы, повернувшись к свету. Погода была хмурая. В этот момент к нему обратился на литовском Ласицкас. Латыш живо обернулся, и они несколько минут жизнерадостно общались. Затем инспектор вернул документы и показал рукой:

— Вы немного не туда заехать. Езди прямо и на следующем перекрестке права.

— Спасибо, командир.

— Ты чем его так увлек?

— Да узнавал, где тут пиво вкуснее. У нас с латышами извечный спор, кто варит лучшее пиво. Он знает несколько частных пивоварен.

— Заедем?

— Обязательно на обратном пути. Нам налево.

— Точно?

— Досрочно!

— Никак шутить научился?

— Чему бы полезному от вас, товарищ капитан, поучиться.

Они заржали, как кони, а «РАФик» послушно сделал поворот налево. Еще через километра два фургон въезжал в гостеприимно распахнутые ворота. К водителю подошёл хмурый тип в армейском бушлате:

— Давно вас ждем.

— Плутали. Принимать будете?

— А то как! Вася, зови всех.

Подошедшие мужики на подбор, как с одного конвейера. Все габаритные и широкоплечие. Но двигались легко, что говорило о постоянных тренировках. Но без них в ОМОНе никак. Тем более знаменитом на всю страну Рижском.

История этого лихого отряда неразрывно связана с личностью возглавившего его в 1990 году майора Чеслава Млынника. Этнический поляк, родившийся неподалеку от белорусского Гродно, Млынник прошел Афганистан в рядах ВДВ. Именно на войне проявились его лидерские качества, привычка действовать быстро и жестко. Ситуация в Латвии была непростая. Существовали две влиятельные политические силы. Первая — советские властные структуры и их сторонники, среди которых были не только идейные коммунисты, но и обычные русские и латышские граждане, не желавшие распада страны. Вторая — партия латышских националистов «Народный фронт». Изначально ее сторонники выступали в поддержку перестройки, но к началу 90-х радикализировались, стали требовать рыночных реформ и выхода Латвии из состава СССР.

Фронтовики', кстати, имели поддержку в самых верхах всесоюзного руководства. Соратник Горбачева, член Политбюро Александр Яковлев по итогам визита в Латвию после XIX Всесоюзной партийной конференции представил в ЦК КПСС записку, в которой поддержал деятельность «Народного фронта» как «наиболее соответствующую идеям и задачам перестройки». И после того как на выборах 1990 года «Народный фронт» взял две трети мандатов в Верховном Совете Латвийской ССР, его депутаты сразу же приняли Декларацию о восстановлении независимости. По иронии судьбы в те майские дни рижский ОМОН разгонял манифестацию сторонников сохранения СССР — колонна шла штурмовать здание Верховного Совета республики.

Когда в январе 1991 года Латвия провозгласила независимость, Млынник и его люди отказались подчиняться каким-либо распоряжениям республиканского руководства. И с января 1991 года отряд действовал полностью автономно. в Латвии «Народный фронт» решил действовать по схожему с литовским сценарию. 13 января, в тот день, когда закончились беспорядки в Литве, «фронтовики» начали выводить людей на улицы. В центре Риги собрался грандиозный митинг сторонников независимости. Вокруг ключевых зданий возводились баррикады. И тут ОМОН показал, на что он способен. Млынник действовал довольно бесхитростно. К баррикаде подгоняли БТР, и строителям сообщали, что всех не желающих расходиться перестреляют к чертям. Срабатывало безотказно. Омоновцы заняли Дом печати, чтобы прекратить распространение агитационных листовок «Народного фронта». После этого разоружили лояльные националистам подразделения милиции и школу МВД, для захвата которой была организована целая спецоперация. Но пока им мешала малочисленность и нехватка оружия.

Карташов открыл задние двери и убрал лист коробку, прикрывающую груз. Там вместо обычной тары для оборудования лежали зеленые ящики.

— Принимайте аппараты. Калашей не везли, ибо у вас они и так есть.

Служивые переглянулись и подтянули к себе один из ящиков, затем сноровисто вскрыли его. Внутри обнаружились два ПК с четырьмя запасными коробами на сто патронов. — Ого!

— Там дальше лежат «маслята» для них.

— Какие ящики именно?

— Сами смотрите, что на следующих сбоку наштамповано.

Мужики оживились и выгрузили отдельно четыре ящика с маркировкой 7.62×54

— В каждом по 1320 патронов.

— По уму немного.

— Так и вы же не по цепям стрелять будете. Эти машинки больше для устрашения.

— Ну как сказать, — ответил крепкий мужчинка с усами пшеничного цвета.

Капитан не стал нагнетать и указал на следующие ящики:

— Вот там игрушки интересней.

«Торговцы черным деревом» отошли в сторону и с улыбкой наблюдали, как ОМОНовцы открывают ящики и как дети начинают вокруг них прыгать.

— Это что?

— РПГ-18 «Муха». Тут у нас «Семерки». Видимо, там выстрелы для них.

— Теперь нам, получается, бронетехника по зубам?

Служивый с узким, вытянутым лицом поскреб небритый подбородок.

— Скорее вскрывать укрепления перед штурмом.

ОМОНовцы переглянулись и посуровели лицами, представив текущие задачи. То, что они скоро поступят, никто не сомневался. В Литве уже показали зубы, так и тут будет. Ибо вам это не там.

— РГД-5, здесь МОНки. Есть у вас саперы?

— Вестимо.

— Рации. Немецкие с блоками.

Командир ОМОНовцев задумчиво взял в руки небольшие «кирпичи» с маленькими антеннами.

— Не подслушать?

— Могут, — после раздумья ответил капитан. — Но это нужно спецов завести. И это время.

— Понял. Времени мы им не оставим. Не подскажешь когда?

— Вчера. Меня просили передать, что для инструктажа за день прибудет человек. Так что мой тебе совет: подготовь сам несколько вариантов. Что-то да сработает.

Командир поднял в потемневшее небо глаза. Что-то такое он себе представлял, подписываясь на крайне тяжелое решение. Но иначе поступить не мог. Отступать было уже некуда. Сейчас у него была задача набрать дополнительно людей и ждать подмоги. О ней было заявлено.

Москва. Редакция журнала «Огонек»

— Главный у себя?

— Нет, только Гущин.

В курилке было полупусто. Припозднившийся Владимир Вигилянский, член редколлегии чертыхнулся. В редакции партийного номенклатурщика недолюбливали. В либеральной паранойе подозревали во всех грехах, в том числе связи со всемогущим КГБ. Но по образованию экономист, замредактора имел огромный организаторский опыт и связи по всей столице. Ха, это Коротич его и выбрал. Но чиновники обладают замечательным качеством: они, как раковая опухоль, постоянно стремятся врасти во все окружающее.

— Где все?

— Где всегда. Кто на выезде, кто пишет.

— Не понял. Мы же сдаваться должны? Обычно тут курултай орды в это время.

— Тиража не будет.

— Чего?

— Бумаги нет для нас.

— Серьезно?

Заместитель редактора отдела публицистики журнала «Огонек» Дима Бирюков, неоднократный лауреат года за горячие материалы в данный момент на редкость никуда не торопился.

— Зайдешь?

Кофе был растворимый, коньяк молдавским. Закусывали конфетами, остатками было роскошью, что подарили им заезжие гости.

— Чем они объясняют это? Центральные газеты выходят.

— Так те государственные, а мы типа народное предприятие. Для нас бумаги нет.

— Это бардак или…

— Хочешь честно?

Что-то во взгляде журналиста члену редколлегии не понравилось.

— Даже так?

Дмитрий приблизился и прошептал:

— Помнишь, у нас гость был с Украины.

Вигилянский наморщил лоб.

— Что много кричал о незалежности?

Бирюков разлил еще по одной и таким же заговорщическим тоном продолжил:

— Он еще нес, что Коротича КГБ в шестидесятые завербовало.

— Ну это не факт. Как бы он сюда попал?

— А с благословения товарища Яковлева. Тот нашему боссу и отмашку дал крушить все направо и налево. Отсюда бешеные тиражи. Разоблачения и компромат — основной двигатель всех мировых таблоидов. Мы не придумали ничего нового. Народ у нас просто к такому не привык, вот рот и раззявил.

— Но мы же…

— Хочешь сказать, правду пишем. А сколько ее в наших статьях? Если взять в процентах. И везде есть железные доказательства? Особенно у Исаевича.

Владимир нахмурил брови и отодвинулся:

— И что же теперь, молчать?

— Сначала подумать. Коротич не зря пропал. Поговаривают, что в Москве мор пошел на журналистов.

— Опачки!

Вигилянский откровенно растерялся. Его поколение ни разу не видело в жизни настоящих репрессий. Но чтобы так…

— Да ты пей, а то разволновался. Просто ты хороший парень, искусствовед. Тебе зачем быть здесь? Поищи другую работу.

Владимир в один миг опростал стакан и зажевал шоколадной конфетой. Даже вкуса не почувствовал.

— Ты сам куда?

— Пока смотрю. Но что-то мне подсказывает, что наверху драчка пошла. И очень может быть, что обличители скоро будут не нужны.

— Это смерть журналистики.

— Да ну? Любой власти нужна критика. Только та, что опирается на факты. И любой власти потребуются люди, владеющие словом. Фарш обратно уже не загнать, свободная журналистика останется. Просто поменяются правила.

— Снова цензура?

— Без нее анархия. Ты же сам ею занимался.

— Это другое.

— Ага, мораль и нравственность в первую очередь. И много ты среди этих пархатых видел высокую мораль? Ладно, я тебе все сказал. Пока свои дела здесь закрою.

Вигилянский дошел до рабочего кабинета, в нем присутствовала только половина работников. Все помалкивали, как будто что-то знали.

— Володя, ты на митинг в воскресенье пойдешь?

— Я не репортер, Светочка.

— Так это для души и сердца! Будем протестовать против советской диктатуры.

— Ты опять с этими «Хельсинскими»?

— А что, нормальные люди.

Владимир промолчал о том, что там по половине участников дурка плачет, но крепко задумался о том, о чем эта сволочь Бирюков умолчал. Намеренно или дал простор фантазии? И откуда у него такие сведения? Что происходит в стране и Москве? Под ложечкой неприятно заныло. Если говорят правду, и генералы готовят мятеж, то им всем зеленкой на лбу намажут. Да тьфу ты! Какой мятеж? Армия постоянно огребает. Вот и из Вильнюса ушли несолоно хлебавши. Ту, скорее всего, иное. Союзный договор? Наверняка они там наверху уже делят власть между Союзом и РСФСР. Ельцин мужик напористый, бумагу же в основном производят в его республике. Скорее всего, идет скрытый торг, вот Коротич и не желает светиться. Этот хитрый еврей встанет на сторону победителя. А то пошла конспирация. Мятеж, КГБ. Власть, вот что самое главное!

— Света, потом зайдем в новую кафешку? Я угощаю.

Новенькая сотрудница ему откровенно нравилась.