ЭКСПЕРИМЕНТ

I

— Все это, конечно, замечательно! Но, по-моему, все удивительные достижения науки теряют свою ценность, если они перешагнули через трупы бесчисленных живых существ, извивающихся в муках на вивисекционных столах. Не понимаю, как это у вас поднимается рука, чтобы истязать такие чудесные создания?

С этими словами Анна Андреевна нежно погладила и поцеловала дремавшего у неё на коленях крошечного фокса.

— Но цель… Вы упускаете из виду цель, к которой мы стремимся, — спокойно возразил профессор. — Разве страдания и муки тех животных, которые принесены в жертву экспериментам, не окупаются одной человеческой жизнью?.. А сколько таких жизней спасено уже, благодаря новейшим достижениям науки!

— Конечно, это так… Но все же дрожь пробирает при мысли о том, какие ужасные муки переносят под вашим ножом эти кроткие существа, растянутые на ремнях, с продырявленными желудками, вынутыми мозгами или со снятой кожей… Бр..р..р…

— Но, ведь, без этого невозможно. Наука должна иметь какие-либо предварительные данные, прежде чем приступить к опытам над людьми…

— Что вы говорите! Разве может представиться надобность в экспериментах над человеком?

— А то как же… И ежедневно производятся тысячи их… Разве вам неизвестно, что, только пройдя через стадию наблюдений над животными, начинают осторожно применять все новые медицинские составы и к людям? И нередко случается, что новое средство или новый вид операции, приносившие, по-видимому, на первых порах несомненную пользу и облегчение, оказывались, при дальнейшем наблюдении, вредными для человеческого организма — и вскоре выходили из употребления. Таким образом, все те, которые применили их на себе, явились объектами эксперимента, в данном случае отрицательного…

— А не может случиться, что то лекарство, которое было полезно для животного, окажется ядовитым для человека?

— На это у экспериментаторов имеются многочисленные данные и соображения. Но не всегда возможно проделать предварительные опыты над животным. Нередко приходится приступать непосредственно к людям… Помню один эксперимент, произведенный моим покойным другом, профессором Поповым, психиатром.

До сего времени, при воспоминании об этом опыте, я чувствую себя как-то не по себе…

— Вы… вы?!..

— Да, представьте себе… Когда я оперирую над живым организмом, вскрываю различные полости и вынимаю органы; когда обнажаю белые нити нервов, пульсирующие артерии, упругие ткани мускулов; когда наблюдаю над извилинами и буграми в мозговом веществе вскрытого черепа, тогда для меня все просто и ясно, — и нет места для сомнений и колебаний… Но когда соприкасаешься с темной областью человеческой психики, с загадочными функциями и процессами его внутреннего существа, то наталкиваешься на такие неожиданности, на столь необычайные факты, что начинаешь сомневаться во всем, чувствуешь себя окончательно выбитым из колеи, и надолго теряешь душевное равновесие и спокойствие… Такое именно действие оказал на меня эксперимент Попова, ближайшим ассистентом которого пришлось быть мне…

Профессор умолк и задумчиво опустил голову, неподвижным взором следя за догорающими углями в камине, возле которого мы пристроились.

— От ваших слов веет чем-то мистическим, — проговорила Анна Андреевна. — Уж не расскажете ли вы нам об этом ужасном эксперименте, который произвел на вас такое сильное впечатление?

— Мне не хотелось бы оживлять воспоминания об этом жестоком опыте, — тихо сказал профессор. — Но, зная вашу любовь и тяготение ко всему таинственному и потустороннему, я согласен снова пережить те кошмарные минуты. Тем более, что и для вас, — обратился он ко мне, — это может представить некоторый интерес…

II

— Это было лет десять тому назад, когда я занимал кафедру физиологии в Н. университете. Из всех коллег я наиболее близко сошелся с Поповым, психиатром, директором собственной санатории.

Нас сблизила друг с другом сначала просто симпатия, как это бывает обычно, а затем — общее тяготение, общий интерес к некоторым научным проблемам, в частности, к вопросу о психической жизни человека.

Должен сказать, что взгляды наши были диаметрально противоположны. В то время, как я стоял на чисто физиологической точке зрения, считая душевную жизнь человека функцией его физического организма, Попов непоколебимо держался того мнения, что человек обладает еще чем-то, независимым от физического тела, хотя и находящимся в постоянной связи с ним.

Называйте это, как хотите, — говорил он мне, — словами и терминами вы не измените сути дела. Это второе человеческое тело столь же материально, как и физическое, хотя и построено из материи иного рода и состава, чем нам известная. Оно так тесно скованно с физическим организмом, что самостоятельную его деятельность можно установить лишь в те моменты, когда связь эта ослабевает.

— Ни один физиолог не может согласиться с вами, — возражал я. — Хотя многие процессы в человеческом организме представляются еще загадочными для нас, но у нас есть бесчисленные доказательства того, что вся психическая жизнь является продуктом мозговой деятельности… Вам, как психиатру, следует знать лучше кого-либо иного, что малейшее повреждение мозга ведет к тяжелым психическим расстройствам и душевным заболеваниям.

— В том то и дело, что этого нельзя считать доказанным, — отвечал Попов. — Я не решился бы утверждать, что повреждение головного мозга является также повреждением для этого внутреннего человеческого существа. Но если мозг является тем единственным инструментом, посредством которого оно проявляется во вне, — то понятно, что каждая порча этого инструмента должна отразиться на том, что воспринимается нами, как проявление этого существа. Ведь, если вам исковеркать инструмент, которым вы пользуетесь для речи, то-есть истерзать язык, сломать челюсти и небо, вырезать голосовые связки, — то вы, несмотря на ясность и логичность ваших мыслей, никак не сможете выявить этого во вне, предполагая, что в вашем распоряжении нет других возможностей…

— Это, конечно, очень милое сравнение!.. Но данные… данные… Как жаль, что в этой области невозможен эксперимент!

— Но зато возможно систематическое наблюдение и изучение. Достаточно поинтересоваться этим вопросом, ознакомиться с литературой…

И он дал мне сначала одну небольшую книжку, затем другую, третью… Понемногу, я перечел массу книг по этому вопросу и, должен сознаться, что многое заставило меня призадуматься.

Особенно поразительными показались мне явления, получившие уже специальное название «призраки умирающих», сущность которых заключается в том, что в моменты смерти или смертельной опасности призрак умирающего является кому-либо из близких родственников, сообщая о трагическом событии. Количество установленных фактов было столь велико, и проверка каждого была столь тщательно произведена первоклассными учеными и наблюдателями, что всякая возможность ошибки, случайности, обмана или самообмана была безусловно исключена.

— Эти явления умирающих служат лучшим доказательством самостоятельности внутреннего существа, — говорил Попов. — В те моменты, когда оно сбрасывает оковы физического тела, делаясь совершенно свободным, оно, под влиянием страшного потрясения и неотступной мысли о покидаемых родных — матери, сестре, брате — в одно мгновение переносится через многомильные пространства и предстает перед ними… Как видите, факт этот можно считать установленным…

Я не знал более, что возразить. В душе моей происходила борьба, непрерывная, мучительная борьба. С одной стороны — наша точная, определенная, положительная наука, с другой — туманная метафизика, призраки, астральный план. Я находился в тяжелом сомнении, в непрестанном колебании. Сотни прочитанных книг не дали мне ничего положительного. Как жаль, как безумно жаль, что в этой области невозможны никакие эксперименты!

Когда я трепанировал череп для операции, обнажал мозговое вещество и любовался его влажной блестящей поверхностью, запутанным узором глубоких извилин и паутиною нервных нитей, нередко снова возвращалась ко мне уверенность, что именно здесь, в этом сложном лабиринте и скрыта загадка человеческой психики. — Но если теперь, — говорил мне другой голос, — ты глубоко вонзишь скальпель в эту серую массу — и этим вызовешь моментальную смерть, — а его призрак в то же мгновение явится кому-либо из родных, находящихся в другой части света, — что это будет тогда? Какая частица его перенесется за тысячи миль, отыщет определенного человека и предстанет перед ним в виде призрака??.. Чепуха!.. Вздор!!

— А сотни проверенных фактов? — говорил мне другой голос. — А заверения выдающихся ученых, всю жизнь проведших над изучением этих проблем. А прочитанные тобою книги? А Попов?!..

Сознаюсь, что мои сомнения были так мучительны, и мой душевный разлад был столь велик, что я был недалек от возможности действительно вонзить нож в мозг или сердце человека, лишь бы проделать решительный эксперимент. Одно время я серьезно опасался, как бы мне самому не попасть в санаторий Попова…

— Вы счастливы, — говорил я ему. — Вы верите в существование этого самостоятельного тела — и на этом построили свое миросозерцание. Я же — физиолог, впитавший в плоть и кровь противоположные взгляды, не могу так легко изменить их в пользу какой-либо необоснованной теории…

— О той вере или о той теории, как вы их понимаете, не может быть и речи, — отвечал Попов. — Мои взгляды построены на внимательном наблюдении и серьезном изучении… Знаете ли вы, что у многих больных, большую часть своей жизни проведших во мраке безумия, за несколько часов до смерти проясняется рассудок, и они начинают все вспоминать и на все реагировать, как нормальные люди?..

— Это можно объяснить также и тем, что повреждённые части мозга отмирают раньше других и перестают тормозить функции здоровых центров…

— Ну, а призраки умирающих? — спрашивал он полуязвительно, зная, что на этот вопрос у меня не найдется ответа, и я должен буду уступить поле сражения.

— Как бесконечно жаль все-таки, — повторял я, — что эта область недоступна для экспериментальной проверки. Одно личное наблюдение, произведенное при безупречных условиях, дало бы больше, чем тысячи прочитанных страниц и сотни разговоров и споров!..

— Кто знает, мой друг, — говорил он, — может быть возможность экспериментальной проверки находится ближе, чем вы предполагаете…

— Вы шутите… Это немыслимо!..

— Кто знает… Кто знает… — повторял он с загадочной улыбкой.

III

И вот, в один прекрасный день, Попов намекнул мне, что у него скоро все будет готово для эксперимента, но что он не решил еще, кого привлечь себе в ассистенты.

— И вы можете еще колебаться! — горячо воскликнул я. — И вам в первую же минуту не пришла в голову мысль, что самым лучшим ассистентом и помощником буду я, не меньше вашего интересующийся этим экспериментом!.. И не думайте о ком-либо другом!..

Он с улыбкой похлопал меня по плечу, пожал мне руку и сказал, что никогда не сомневался в этом, и что предыдущими словами лишь испытывал меня.

Через несколько дней он пригласил меня к себе и, запершись со мною в кабинете, окутанный густыми клубами табачного дыма, посвятил меня в свой план.

— Эксперимент будет заключаться в опытной проверке того явления, которое вам уже известно под названием «призраков умирающих». Мы постараемся установить факт явления такового кому-либо из родных.

Как вы знаете, призрак может проявиться лишь в тот момент, когда внутреннее существо человека освобождается от уз физического организма, т. е. в предсмертные минуты. Особенно резко и рельефно происходит явление в том случае, когда психика субъекта получает неожиданный страшный толчок в моменты смертельной опасности.

Итак, я решил подвергнуть человека такой опасности, показать ему, как говорят, смерть в глаза, чтобы потом, конечно, снова вернуть его к жизни.

Но как знать, к кому из родных метнется психика субъекта? Перед кем именно предстанет его призрак?.. Нужно было найти такое сочетание, чтобы также и в этом не оставалось никакого сомнения.

После долгих поисков мне посчастливилось натолкнуться на одну женщину, вдову, мою бывшую пациентку. Страшно нервная и впечатлительная, предрасположенная к разного рода вещим снам и предчувствиям, она болезненно привязана к своему единственному сыну, здоровому и крепкому мальчику двенадцати лет, который, в свою очередь, как-то не по-детски боготворит свою мать…

После продолжительных размышлений и наблюдений, взвесив все данные за и против, я решил произвести эксперимент над ними…

Я поближе познакомился с Верой Петровной, ввел ее в свой дом, и её малыш Сергей быстро подружился с моим младшим сыном. По воскресеньям мы вместе выезжаем за город, — словом, сделались, как говорится, своими людьми.

И вот — в это воскресенье, то-есть через три дня, я решил произвести окончательный опыт следующим образом: Вера Петровна с сыном, по обыкновению, придут к нам, чтобы отправиться на обычную прогулку. Но моя жена, под предлогом головной боли, откажется — и, таким образом, мы все останемся дома.

Детей, однако, мы отправим гулять под наблюдением моего старшего сына. Они пойдут за город — и там к ним присоединится еще компания, которая уговорит их покататься на лодке.

Все будет обставлено так, что в назначенную минуту лодка перевернется, и все очутятся в воде.

Оба мои сына прекрасно плавают, остальная молодежь также будет состоять из первоклассных пловцов… Лишь один Сергей не умеет плавать.

На всякий случай неподалеку будет следовать вторая лодка с доктором Ильиным, который также отчасти посвящен в суть дела.

Все, конечно, займутся своим спасением — Сергея же предоставят самому себе и позволят ему тонуть.

Но два наблюдателя будут барахтаться в воде рядом с ним — и, в последний момент, он будет спасен. Доктор Ильин немедленно возьмет его к себе в лодку, примет надлежащие меры — словом, все окончится благополучно.

Мы же с вами будем дома, наблюдая за поведением Веры Петровны, и затем, по окончании эксперимента, составим и подпишем протокол.

Итак, прошу вас в воскресенье к завтраку…

* * *

Не скрою от вас, господа, что у меня мурашки бегали по коже во время этого ужасного монолога… Когда, наконец, Попов кончил и, затянувшись сигарой, вопросительно посмотрел на меня, — я сидел, как онемевший, и не в силах был произнести ни одного слова.

— Знаете, что, — наконец пробормотал я, — не лучше ли будет, если вы… поищете… кого-нибудь другого… себе… в ассистенты… Боюсь, что мне… что мне не удастся справиться с моей задачей…

Он расхохотался.

— С какой задачей?! Выпить у меня чашку чаю и понаблюдать за тем, что произойдет!.. Неужели вы струсили? Вы?!.. Вы?..

Да, господа, я струсил, и притом так, как никогда в своей жизни… Но я, конечно, постарался не показать этого. К тому же, я живо представлял себе свои ужасные сомнения, свои мучительные колебания — и после нескольких минут нового молчания протянул Попову руку.

— Хорошо… В воскресенье я буду у вас…

— Давно бы так… Итак, я жду вас…

С этими словами мы расстались.

Вы представляете себе, конечно, в каком ужасном состоянии находился я эти три дня… И теперь, при воспоминании об этих пытках, меня мороз пробирает по всему телу.

Нечего и говорить, что я не мог ни на минуту уснуть в эти мучительные ночи. Едва я закрывал глаза, как передо мною вставала потрясающая картина тонущего ребенка, захлёбывающегося и судорожно барахтающегося в воде… А рядом с ним хладнокровные наблюдатели, позволяющие ему тонуть!! А вдруг они не успеют спасти его! А вдруг они упустят нужный момент!.. А вдруг будет слишком поздно, и Ильину не удастся вернуть его к жизни!..

— Так что же, — старался я себя успокоить, — будет принесена еще одна жертва для блага человечества. Мало ли выдающихся людей погибло от взрывов, отравлений, от неудачных или ядовитых самопрививок… Что потеряет мир, если к ним присоединится еще одна крошечная жизнь, не успевшая даже расцвести?..

— А мать?! — проносилось у меня в мозгу. — Сознательно отнять у матери единственного обожаемого сына!.. А если даже ребенок и уцелеет — то не сможет ли это потрясение оказаться гибельным для него… или для неё… или для обоих…

Я ходил, потеряв голову, сам не свой, не узнавая знакомых, не посещая университета… Несколько раз подходил я к телефону, чтобы звонить к Попову и отказаться от участия в эксперименте, но каждый, раз пересиливал себя.

В таких пытках дотянул я до воскресенья и в назначенное время отправился к Попову.

Вера Петровна с сыном были уже там, и у меня сердце упало, когда Попов представил меня, и я заглянул в огромные грустные глаза этой бледной, нервной женщины.

— Как жалко, что наша прогулка сегодня расстраивается, — говорила она с грустной улыбкой… — Представьте себе, что я предчувствовала что-то недоброе, и даже сказала об этом Сереже…

— Да, мама вечно со своими предчувствиями. Она даже вовсе не хотела идти сегодня к вам, но я уговорил ее…

— Мы, однако, не лишим ребят долгожданного удовольствия, — сказал Попов. — Мои дети пойдут погулять без нас… Может быть, вы отпустите с ними и Сергея?

— Сережу?.. Нет, ни за что… Сережа останется с нами…

— Почему же… Ведь, он сидит всю неделю за книгами…

— Нет… нет… нет… Никоим образом. Без меня Сережа не сделает ни шагу…

Что и говорить — немало усилий стоило убедить Веру Петровну отпустить сына. Очевидно, материнское сердце чуяло беду, но доводы и авторитет Попова одержали верх, — и дети отправились.

— В половину второго… А в три четверти они будут уже здесь… Там дожидается автомобиль… — успел шепнуть мне Попов, улучив удобную минуту.

Боже мой, как медленно тянулось время, какие муки разрывали мое сердце!.. С натянутой улыбкой попытался я принять участие в разговоре, но сказал что-то невпопад — и извинился, сославшись на головную боль…

— Вы тоже чувствуете себя неважно? — обратилась ко мне Вера Петровна. — Сегодня, вообще, какой-то неудачный, тяжелый день… У меня словно камень на сердце… Что это дети так долго не возвращаются?

— Позвольте, да ведь они только что ушли… К обеду они, во всяком случае, вернутся…

— Как? Что вы сказали?.. Мне что-то совсем не по себе стало… Уже четверть второго…

— Да успокойтесь же, Бог с вами… Что это вы разнервничались без всякой причины…

— Как бы они не вздумали еще на лодке кататься, — побледнев, как смерть, прошептала Вера Петровна. — Боже мой, я уверена, что они катаются на лодке…

— Не понимаю, что за вздор приходит вам в голову, — стараясь казаться спокойным проговорил Попов. Но я чувствовал, что он волнуется не меньше моего.

— Господи, они катаются! — хватаясь за голову и вскакивая со стула прокричала Вера Петровна. — Я этого не выдержу. — Я бегу за ними!..

— Куда вы… Да это же невозможно! Вот — примите валериановых капель…

Скажу вам, господа, откровенно, что и я с удовольствием принял бы в тот момент эти спасительные капли. Взглянув украдкой на часы, я весь похолодел. Еще четыре минуты… три… две…

— Пустите… пустите! — хрипела несчастная женщина. — Я не могу больше… Они все в воде… Он тонет! Он тонет!

И вдруг — страшный, нечеловеческий крик, вопль разбитого сердца, который и теперь еще звучит у меня в ушах:

— Сережа!.. Сереженька!!..

И Вера Петровна, судорожным движением рук прижимая к груди невидимое нам существо, без сознания упала на пол…

Несмотря на все наши усилия привести ее в чувство, она продолжала оставаться в глубоком обмороке и лишь резкий звонок и громкий крик «мама!» привел ее в себя.

В комнату ворвался мокрый, бледный — но с веселым лицом — Сережа, и смеясь и плача бросился на грудь своей матери. За ним вбежали дети Попова, также мокрые еще, и наперебой начали рассказывать о происшедшем.

Не буду вам описывать подробно этой потрясающей сцены — свидания матери со спасенным сыном; не буду говорить о бесконечных поцелуях и слезах радости. Скажу вам лишь, что, глядя на них, и я украдкой смахнул слезу — а Попов также подозрительно часто отворачивался в сторону.

Но через полчаса все было кончено.

Бедная Вера Петровна лежала на диване и, гладя голову переодевшегося и успокоившегося Сережи, еще более побледневшая, словно прозрачная, говорила с печальной улыбкой:

— Ну, что… Будете ли вы по-прежнему смеяться над моими предчувствиями?…

— Э… предчувствия… предчувствия… — перебил ее Попов. — Но скажите, Вера Петровна, что пережили вы в тот момент, когда так напугали нас своим ужасным криком?

— Что я пережила? — При этих словах её чудные глаза наполнились слезами. — Я увидела Сережу, барахтающегося в воде, протягивающего мне руки. А потом… у меня было ясное ощущение, что он хватается за мою грудь… Вот — за это место. — Боже! Что это?!..

С остановившимся взором обнажила она свою грудь — и все мы окаменели…

— Что? — перебила профессора побледневшая Анна Андреевна, хватая его за руку… — Что?..

— Представьте себе, господа, — при этих словах глаза рассказчика потемнели и голос его опустился до тихого шёпота. — Представьте себе, что на прекрасной белой груди мы все ясно увидели, багрово-красные отпечатки судорожно скрюченных детских пальцев…

Загрузка...