Адам Смит «О богатстве народов»

Смит осветил все тайны экономики одной вспышкой: «Потребление — единственное завершение и цель всего процесса производства». В этом нет ни секрета, ни загадки, ни метафизики. Экономика — просто-напросто стратегия жизнеобеспечения, и ничего более.

В «Богатстве народов» сформулированы три основных экономических принципа, их смысл раскрыт в ясных рассуждениях и приведены многочисленные примеры. Так что даже интеллектуал, который так и норовит уличить автора в противоречиях и бессмыслице, поймет идеи Смита без труда. Экономический професс зависит одновременно от трех независимых факторов: личного интереса, разделения труда и свободы торговли.

В преследовании собственных интересов нет ничего изначально плохого — это фундаментальное положение было одним из лучших смитовских прозрений. Для читателя двадцать первого века это вряд ли звучит как новость, скорее так же привычно, как все, что передают в новостях. Похоже, сегодня стало привычным, что альтруизм — это привилегия богатых и знаменитых, а быть знаменитостью — определенно предмет личного интереса. Ну, можно конечно привести в пример Боба Гелдофа, который стал знаменитым именно потому, что занимался организацией благотворительных мероприятий. Но по большей части, как мы знаем из истории, следование идеалам, мудрости и вере требовало отказа от эгоцентризма, обуздания амбиций и даже принесения себя в жертву.

Однако, как и произведения Адама Смита, это смирение имело предназначение и цель. Большинство людей не были властны над своими материальными обстоятельствами, и даже — если они были рабами или крепостными — над своими телами. Но нечеловеческие условия средневековья дали возможность развитию духовных практик их преодоления, как, например, аскетизм.

Адам Смит жил в то время и в том месте, когда заурядные граждане уже могли пользоваться некоторой свободой и средствами для преследования личных материальных интересов. В первой книге «Богатства народов», глава «О заработной плате», Смит отметил в ироничном, почти саркастическом тоне: «Следует ли считать такое улучшение положения низших слоев народа выгодным или невыгодным для общества?»

Если в девятнадцатом веке процветание низших слоев народа не считалось очевидным благом, то это только потому, что их мнение, в сущности, никого не интересовало. Конечно, и в современном мире есть места, где оно по-прежнему никого не интересует. Но по крайней мере стремление народа к улучшению жизненных условий не считается чем-то из ряда вон выходящим, причудой или кощунством. Вопрос заключается в том, как этого достичь.

Ответ на этот вопрос — разделение труда. Ответ, казалось бы, очевидный, но почему-то он не пришел на ум никому из ученых теоретиков до Адама Смита. Принцип разделения труда был в ходу чуть ли не с начала времен. Когда первородный Адам трудился в поте лица, а Ева занималась пряжей — ну разве это не то самое разделение? Женщины страдают родовыми муками, в то время как их мужья потеют в поле или, скажем, болтаются по окрестным лесам, добывая пропитание.

Однако библейского Адама не считают первым философом, открывшим, что разделение является сущностной характеристикой труда, а проще говоря — что где есть труд, там будет и его разделение, а вот Адама Смита можно по праву назвать первым, кто осознал значение, смысл и далеко идущие следствия использования принципа разделения труда. Фактически Адам Смит изобрел сам термин «разделение труда» в том смысле, в каком мы понимаем его сейчас.

Какой-нибудь щуплый тип, наделенный технической фантазией, затачивает копья. Храбрый олух-здоровяк идет с копьем на мамонта. А третий, одаренный тонкой душевной организацией и художественными наклонностями, рисует все это на стенах пещеры. Один делает одно, другой — другое, но все они заинтересованы в одном и том же.

Отсюда и возникла торговля. Теоретически торговля может быть хорошим делом, по крайней мере, в ее сути нет ничего, что бы этому противоречило. Но торговля такая, какой мы ее знаем, и порой она может быть чрезвычайно эффективной в том виде, в каком есть. Торговля — это факт.

По мнению Адама Смита, свободная торговля взаимовыгодна по определению. У одного есть что-то, но он хочет получить нечто другое, в то время как это другое есть у того, кому нужно первое. Но такие сделки могут быть весьма неразумными. Созерцание пещерных рисунков не стоит трехсот фунтов мамонтятины. Выгода может быть, по случаю, односторонней. И вот наш бедный художник месяцами набивает пузо до отвала, в то время как храбрый олух, став меценатом нового искусства стоит, завороженный, в пещере Ласко… А как же тот хитрый точильщик копий? Уж он-то наверняка отхватил свой кусок. А впрочем, какое наше дело? Уверен, они прекрасно справились без нас.

Почему разбор простых принципов Адама Смита это не разбор его жизнеописания.

В общеисторическом масштабе неприкосновенность фактов личной жизни — идея из разряда новинок. Поэтому, разумеется, как и все то, во что нам заказано совать нос, чужая личная жизнь представляется нам чрезвычайно интересной. Но у современников Адама Смита истории частной жизни вовсе не вызывали такого повышенного спроса, и раз уж эта книга посвящена ему как мыслителю, она написана по-старомодному: сначала — идеи, потом — их автор. Адам Смит внес значительный вклад в построение мира, где среди высших ценностей стоят индивидуальность, независимость и самореализация личности, но его идеи не были порождены таким миром. Он принадлежал иной традиции мысли, более отвлеченной, в которой главной ценностью был не человек, но наука как таковая.

Если идеи кого-то из наших современников потрясают весь мир, мы хотим знать об этом человеке все. Джулия Чайлд прославилась на весь мир своими кулинарными рецептами. Как вы полагаете, она развивала свой талант, черпая из сокровищницы мировой кулинарной мысли? Или это мама открыла ей секрет толстого, сочного омлета с кусочками сыра и канадским беконом? (Ну, и моя мама готовила что-то подобное, я, помнится, отдавал это тайком собаке.) Какие аспекты природы питания, психологии и экспериментального познания открыли нам идеи Джулии Чайлд? Очень странные вопросы — подумаете вы. Но в былые времена идеи зарождались в лоне других идей, и одна школа мысли порождала другую. Мыслители не мыслили о самих себе, и их аудитория не мыслила о мыслителях как таковых. Все были заняты отвлеченными идеями. Дугалд Стюарт, первым написавший и опубликовавший в 1858 году биографию Адама Смита, снабдил свое необычайно краткое изложение комментарием о том, что «история жизни философа может содержать лишь немногим более, чем история его мысли».

Другая причина, по которой рассуждения Адама Смита разбираются здесь прежде его жизнеописания — то, что сама его жизнь была, в противоположность современным знаменитостям, куда менее насыщена событиями, но более богата интеллектуально и более интересна в этом смысле. Он был академиком, далеким от радикальных настроений. Придерживался компромиссных, умеренно-реформистских политических взглядов, можно было бы сказать — близких либеральной партии вигов, если бы Смит был вообще был заинтересован участием в политической жизни. Со временем он пополнил число правительственных бюрократов. Однако, несмотря на все это, нечто особенное, и по-своему революционное в его мысли — я бы описал это настроение смитовской излюбленной фразой «нашего дела это не касается» («It’s none of our business») — в конце концов перевернет саму основу той системы власти, которую политические и религиозные авторитеты возводили и укрепляли тысячелетиями. Есть страны, в которых эта мысль уже сработала, где жизнь серьезно изменилась с тех пор, как самый жестокий и жадный тип встал во главе дружины разбойников, или наделенный сверхъестественными способностями шарлатан Провозгласил свою безграничную власть волей магической силы.

Но, в каком-то смысле, это является прямым делом власть имущих — вмешиваться в дела остальных. Правительства и священники не могут не накладывать определенные ограничения на преследование личных интересов, разделение труда и свободу торговли. Успешное достижение гражданами собственных интересов может обернуться прямой угрозой всей системе власти. Они рассуждают при* мерно так: дай людям возможность выбирать работу по душе — и они тут же потребуют права и свободы: ну уж нет; а что касается торговли — поймать на месте преступления, и дело с концом!

Ограничения по-настоящему действенны только тогда, когда на страже их соблюдения стоят силы, обладающие реальной властью принуждения. Пользуясь нашим доисторическим примером, принуждение в наиболее свободном применении, если можно так выразиться, — это когда я получаю и заточенные копья, и мамонтятину, и настенную роспись, и саму пещеру, а ты получаешь копьем в лоб.

Принудительные ограничения нарушают главный принцип взаимной выгоды, и это разрушает процесс торговли, что в свою очередь делает неэффективным разделение труда, что в конечном итоге пресекает все возможности удовлетворения личных интересов.

Ограничь торговлю, хоть из самых честных побуждений, — и ты уже занес ногу для «большого скачка вперед», по стопам Мао Цзэдуна. Ограничь те или иные экономические прерогативы — результат будет идентичным. Ограничь три основных принципа разом — и ты уже Мао собственной персоной.

Во всех своих работах Адам Смит отстаивает принципы свободы с точки зрения нравственности. Но все аргументы за свободу, изложенные в «Богатстве народов», на удивление прагматичны. Смит был противником большинства существующих форм экономических ограничений: пошлин, правительственных поощрений, привилегий, квот, контроля цен, монополий, картелей, гильдий, требующих повышения зарплаты профсоюзов, фиксирующих зарплату работодателей, ну и, конечно же, рабства. Он был даже против системы лицензирования докторов, полагая, что это может обернуться обогащением шарлатанов под прикрытием закона, в то время как в условиях свободного рынка мошенникам не нашлось бы места под солнцем по причине естественной конкуренции. Но — дабы не позволить грубой силе править в царстве беззакония — Смит настаивал на ключевой роли личных, нравственных ограничений.

В словах куда более печальных и честных, чем те, что мы привыкли слышать от экономистов, Смит заявил: «Сохранение мира и порядка в обществе важнее облегчения жизни нуждающихся». Без экономической свободы число нуждающихся только увеличивается, что влечет необходимость введения все более строгих ограничений для предотвращения бунтов, и следствием будет тотальное лишение свободы.

Смит осознавал, что принцип экономической Свободы обладает определенными недостатками. В частности, он был обеспокоен последствиями крайностей в разделении труда: «Человек, который проводит всю свою жизнь, выполняя несколько простых операций… чаще всего становится настолько глупым и невежественным, насколько это Вообще возможно для человеческого существа». (Да, с этим не поспоришь: привести в пример хотя бы всех этих политиков, которые только и делают, что пожимают руки и воспроизводят заученные фразы.) Но все же разделение труда стоит того. Специализация на любом производстве повышает уровень производительности. (И политиканская специализация по крайней мере оставляет надежду, что они не займутся чем-то другим, и их глупость и невежество не причинят еще больший ущерб экономическому росту.)

Проведенная Смитом логическая демонстрация того, как производительность возрастает благодаря личной заинтересованности, разделению труда и свободной торговле, опровергла тезис (до сих пор столь милый сердцу левых) о том, что обогащение одного человека непременно ведет к. обнищанию другого. Богатство — не пицца. Если я отрезал себе слишком много кусков, это не значит, что тебе остается жевать картонку.

Доказав, что богатству народа теоретически нет предела, Смит также показал, что неверно полагать, будто богатство — это лежащая мертвым грузом куча добра. Богатство должно быть распределено естественным образом в товарах и услугах; другими словами, богатство — это то, что в ходу на кухне и в конюшнях замка, а не то, что хранится в башне в железных сундуках. Смит описывает специфику этого распределения в первом предложении вступления к «Богатству народов»; «Годичный труд каждого народа представляет собою первоначальный фонд, который доставляет ему все необходимые для существования и удобства жизни продукты, потребляемые им в течение года». Смит, таким образом, одной строкой создал концепт валового внутреннего продукта. Без понятия ВВП современные экономисты вообще оказались бы не удел и просто стояли бы молча, нацепив для приличия галстуки и молясь, чтоб их миновала чаша отвечать на вопросы на телевидении.

Если само богатство не привязано к определенной форме, то такова и его мера — деньги. Сами по себе деньги не имеют никакой ценности. Спросите об этом любого малыша, кому случалось проглотить монетку, и он вам подтвердит. Не говоря уже о тех, кому случалось переживать инфляцию. Но не будем забывать, что в восемнадцатом веке деньги все еще изготовляли, по большей части, из драгоценных металлов. Поэтому рассуждения Смита о сущности денег могли произвести слегка обескураживающий эффект на читателей, несмотря на то, что им был известен пример наводненной золотом, но погрязшей в нищете Испании. Золото, определенно, стоит столько золота, сколько оно весит. Но вовсе не столь очевидно, что оно стоит чего-то еще. Это почти как если бы Смит сначала доказал, что все мы можем иметь больше денег, а потом доказал бы, что за деньги нельзя купить счастье. И это правда. Счастье купить нельзя. Его смежно взять в аренду.

«Богатство народов» было опубликовано, по забавному совпадению, в тот же самый год, в который 4-го дня июля месяца величайшая капиталистическая нация объявила свою независимость: 1776. И образованным жителям Великобритании проект Соединенных Штатов Америки представлялся, вне всякого сомнения, гораздо более странным, безрассудным и парадоксальным, чем любые идеи Адама Смита. «Богатство» не было легким чтением даже по стандартам восемнадцатого века, но, тем не менее, книга незамедлительно возымела определенный успех. Первое издание было распродано за шесть месяцев, шокировав тем самым его издателя. Кроме этого, никаких свидетельств шокирующего воздействия сочинения Смита на современников история не сохранила.

Например, никого не повергало в смущение положение Смита о том, что первостепенную роль в экономике играет личный интерес. То, что личные интересы движут миром, негласно признано с тех пор, как мир пришел в движение — маленький секрет, известный каждому. Да и беспокойство от мыслей о том, что деньги являются воображаемой материей, уже было доставлено читающей публике сочинениями доброго друга Смита, Дэвида Юма, четвертью века раньше. На самом-то деле, о вымышленной сущности денег было известно еще с классических времен. За двести лет, разделяющих правления Нерона и Галлиена, имперские фантазеры снизили содержание серебра в римских монетах от ста процентов до нуля.

И тем не менее, несмотря на то, что «Богатство народов» не заставило народы застыть во вдохновенном изумлении, что-то в этой книге подточило зубцы в механизмах мысли века Просвещения. И это что-то по-прежнему действенно и так и скрежещет на уме; я говорю так, потому что сам чувствую это — и особенно остро, когда на повестке дня встает вопрос о защите собственных интересов.

Боже мой, нет, я не эгоист. Я беспокоюсь об окружающей среде и о тех, кому повезло меньше, чем мне. Особенно о тех несчастных, кто плевать хотел на загрязнение, глобальное потепление и исчезновение видов. Я очень беспокоюсь о них, и я надеюсь, что они проиграют следующие выборы. И может быть тогда нам улыбнется счастье видеть в государственных учреждениях добрых, заботливых, неэгоистичных людей. Которые не позволят строительной компании загородить прекрасный вид на океан из моего окна.

И давайте наконец признаем тот факт, что «низшие слои народа» зачастую имеют много, ну слишком много денег. Возьмите хотя бы Бритни Спирс. Или я приведу вам пример получше — толстосумы, покупающие дворцы у пляжа, «чтобы было куда приехать отдохнуть на выходные», с гаражом на четыре баржи и кухней от Марты Стюарт, на которой они готовят так же часто, как сама Марта моет посуду. Вы можете думать, что уж вы-то точно не «низшие слои», потому что заколачиваете приличные бабки, но вся правда о том, насколько это «невыгодно для общества», выясняется, если я вдруг ненароком поцарапаю ваш «хаммер», просто потому что он занимает не меньше трех парковочных мест. Мне знаком такой тип людей. Вы работаете весь день, восемьдесят или сто часов в неделю, в какой-нибудь специализированной отрасли чего-нибудь, в которой никто другой не разбирается, на Уолл-стрит, или в какой-нибудь гламурной корпорации юридических фирм, или продаете оборудование для операционных комнат дорогих клиник. Вы считаете, что человек должен научиться гармонично сочетать работу, жизнь и семью, чтобы стать гармоничным, ну, это… человеком. И поэтому мы с моей женой планируем выращивать все продукты питания (а знаете ли вы, что брюква может храниться целый год!), пользоваться только законными и оплаченными услугами Интернета, обогревать дом с помощью экологически чистой энергии из таких обновляющихся источников, как ветер от сквозняков из-под двери, и вязать одежду для детей из органической шерсти овцы, выращенной в гуманных условиях в нашем собственном саду. И детям будет тепло и приятно, ну, разве что немного Колко, и если их будут дразнить на улицах, то это только закалит характер.

Ну ладно, я признаю, что полное освобождение рынка было бы благом для экономики. Но ведь в мире есть вещи и помимо денег. Подумайте о том, какая опасность и вред подстерегают общество на этом пути. Без государственного контроля большие шишки — владельцы компаний — могли бы запросто обманывать инвесторов и присваивать миллионы! Снятие ограничений на торговлю вредоносными веществами могло бы стать прямой дорогой к пропаганде и повсеместному употреблению табака, алкоголя, наркотиков. Без закона об обязательном лицензировании медиков врачом мог бы называть себя каждый хиромант, костоправ и приверженец ароматерапии. Если бы не было профсоюзов, тридцать тысяч человек по-прежнему были бы рабами зарплаты на «Дженерал моторс» и тянули лямку беспросветной монотонной работы. И если бы не было различных соглашений о розничной продаже бензина, разные компании могли бы занижать цену на сколько им угодно, и мне пришлось бы объезжать весь город в поисках самой дешевой заправки и потратить на это больше бензина, чем я мог бы купить на разницу в цене.

Представьте также ущерб развивающемуся миру. Мегатонны дешевой американской поп-музыки в формате mpЗ не дадут ни малейшего шанса пробиться на рынок каким-нибудь виртуозным перуанским флейтистам. Многие виды работ требуют защиты, чтобы обеспечить рабочие места для жителей конкретного региона или сообщества. Например, моя работа — придумывать шутки, пародии и остроумные комментарии. А где-то в Мумбаи есть парень, и моложе и смешнее, который готов работать за меньшие деньги. Он может занять мое место. Но он может высмеивать все, что ему угодно. А кто будет бранить мою жену? А тещу с тестем? А кто будет подкалывать моих друзей? Неизвестно кто, живущий за тридевять земель, может дать волю своему чувству юмора и болтать все, что ему вздумается. Он может, например, взять за образец одну из тех забавных и трогательных историй, которые я пишу примерно раз в год, о приключениях детей на Манхэттене под Рождество. И мы получим детей, размазанных по витринам магазинов, затоптанных поделкой в Рокфеллер-центре и порубленных в кусочки на катке Центрального Парка ордами выходцев с Ближнего Востока, европейцев и японцев. И возможно, даже наш дорогой мумбаец не устоит перед искушением состряпать нелепые вирши типа:

В Нью-Йорке в святки собрались

Уроды на параде,

Глядя на них, пришла мне мысль

Пожертвовать Аль-Каиде.

Вот и получится, что естественный и свободный поток товаров и услуг свободно обратится другим — потоком грязи мне в лицо.

И это еще не все. Совокупность товаров и услуг есть валовый внутренний продукт. Хорошо. Я вращаюсь в тех же внутренностях моего государства, как и любой из моих соотечественников — где мой продукт? Как получается, что поток товаров и услуг вымывает мои карманы, а не пополняет? Конечно, я понимаю — деньги не есть истинная Ценность. Истинная ценность — это любовь. И именно поэтому я хочу иметь на банковском счету серьезный и весомый залог любви, ну, или хотя бы чего-то близкого — секса. Да чего там говорить, я вас всех могу поиметь как мне угодно — взгляните на мой банковский счет! И если деньги ничего не значат, какого черта тогда Алан Гринспен выбился в такие большие шишки? Может, он просто сидел в офисе и разгадывал кроссворды? Ах, он успешно руководил денежной политикой, ну, понятно…

На самом деле, никто не принимает аксиомы Адама Смита как неопровержимую данность — конечно, если эта данность не заключается в хорошей прибыли, больших ежегодных премиях, дешевой рабочей силе на стройках, повышении производительности и текущей политике Системы Федерального Резерва. Так же, как и Американская Федерация Труда и Конгресс производственных профсоюзов, как Франция и как сумасбродные любители уличных забастовок всех мастей, мы готовы спорить с Адамом Смитом и его принципами. Но чтобы этот спор был подобающе интеллигентен, мы должны прежде всего рассмотреть и обдумать как следует всю совокупность его аргументов. И какова бы ни была пропорция «за» и «против», «Богатство народов» — слишком значимый труд, чтобы оставить его без внимания, если мы хотим серьезно разобраться в сущности экономики.