Агония обреченных

Глава 1

События, имевшие место в апреле шестьдесят первого в заливе Кочинос, послужили своеобразным катализатором для выводов, которые незамедлительно последовали в спецслужбах как Кубы и Советского Союза, так и в США. Несмотря на распространенную кубинцами информацию об успешных действиях сил безопасности, Кастро все же не был в полной мере доволен результатом. В частности, он высказывал жесткую критику в адрес кубинской разведки. По его мнению, она не смогла в достаточной степени проникнуть в эмигрантские круги, находящиеся в Соединенных Штатах, и поэтому информацией о намерениях и действиях врагов существующего на Кубе режима (Хосе Миро Кардоны, Мануэля Рея и Тони Барона) не владела. Именно по этой причине — как считал кубинский лидер — контрреволюционное эмигрантское движение смогло осуществить попытку вторжения.

Такое положение дел Фиделя Кастро не устраивало в корне. В связи с этим, и так как его брат Рауль с осени шестидесятого занимался вопросами сотрудничества спецслужб Советского Союза и Кубы, Фидель поручил ему проработать возможность привлечения большего числа сотрудников КГБ в свои структуры.

Советское руководство дало на это согласие, и уже двадцать пятого апреля председатель КГБ Шелепин поднял вопрос о направлении на Кубу восьми своих сотрудников с необходимыми техническими средствами. Семеро из этой восьмерки были предложены Мануэлю Пинейро, шефу кубинской военной разведки, для рассмотрения возможности назначения их руководителями различных управлений. Координация работы «советников» из КГБ была поручена Алексееву.

Параллельно с этим семнадцать сотрудников кубинской службы безопасности были направлены в советские разведшколы; в дальнейшем их число планировалось увеличить до пятидесяти.

Выводы же, сделанные президентом США в отношении своих спецслужб, были диаметрально противоположными. Если после операции в Гватемале ЦРУ приобрело репутацию ведомства, способного решать глобальные политические вопросы, в том числе и в странах Латинской Америки, то после провала операции на Кубе эта репутация была сведена к нулю.

Еще до начала операции «Плутон» Кеннеди намеревался произвести кардинальные перемены в руководстве ЦРУ; Ричард Биссел на посту директора его вполне устраивал. Однако провести такую реорганизацию было не так просто; ему мешал Даллес; слишком серьезный политический вес и большой профессиональный авторитет он имел. «Аллен Даллес — легендарная личность, а с легендами крайне трудно заниматься практическими делами», — сказал однажды президент в узком кругу. Теперь же Кеннеди пришел к выводу о необходимости преобразования не только в руководстве Центрального разведывательного управления (кандидатура Биссела на пост директора уже не рассматривалась; слишком велика — по мнению президента — была его роль в кубинском провале), но и установки личного контроля над всей его разведывательной деятельностью. Для этого президенту нужны были веские основания и такими основаниями могли послужить выводы комиссии по расследованию причин провала вторжения.

И хотя Кеннеди взял всю ответственность за неудачу на Кубе на себя и сделал он это публично («Совершенно очевидно, что наиболее ответственный чиновник правительства — это я», — заявил он на пресс-конференции двадцать первого апреля), он был уверен, что в выводах комиссии недоработка ЦРУ будет отмечена особо.

Такая комиссия под руководством генерала Максвелла Тэйлора была создана уже через два дня. Ей предписывалось не только провести тщательное расследование причин «кубинской катастрофы», но и представить рекомендации по реорганизации ЦРУ. В комиссию были включены Роберт Кеннеди, Аллен Даллес и начальник главного штаба ВМС США адмирал Арли Бэрк. Несмотря на попытки лидеров республиканской партии и руководителей кубинских эмигрантских кругов объявить поражение в заливе только лишь отменой президентом второго бомбового авиационного налета, выводы, ожидаемые Джоном Кеннеди, комиссия сделала. «Нельзя считать, что вторжение окончилось неудачно по какой-то одной причине; был допущен ряд крупнейших ошибок, — заявлял позднее брат президента Роберт Кеннеди. — Плох был весь план».

Секретный доклад, включающий в себя более тридцати выводов, комиссия Тэйлора представила президенту уже летом 1961 года. Одной из основных причин поражения в нем указывалась крайняя централизация руководства операцией в Вашингтоне. Что же касается вопроса реорганизации ЦРУ, то некоторые члены комиссии вышли с предложением о необходимости ограничить ее деятельность только сбором информации, а проведение всех секретных операций возложить на другое ведомство, не исключено — Пентагон.

Против этого резко выступили Даллес и Кейбелл. Они нашли аргументированные доказательства нецелесообразности этого предложения. Даллес сумел убедить президента, что органы сбора информации и проведения активных операций должны быть объединены под одним руководством, и как пример он привел неудачный опыт англичан, когда во время Второй мировой войны те создали Управление специальных операций.

Кеннеди и члены комиссии с доводами Даллеса были вынуждены согласиться; прежние функции за ЦРУ были оставлены, однако теперь Центральному разведывательному управлению предписывалось проводить операции, при проведении которых применялось бы только стрелковое оружие; операции с применением авиации, флота и бронетехники возлагались на Пентагон.

Оказавшись в такой глубокой опале, ЦРУ стремилось как можно скорей реабилитироваться. Подпольный центр в Гаване спецслужбы США активизировали практически сразу после событий в заливе. При этом ставились задачи по своим масштабам ничуть не уступающие прежним, а по содержанию схожими: ликвидация лидеров — в первую очередь Фиделя Кастро — и нападения специально обученных и подготовленных сил на Кубу. Эту операцию на сей раз планировалось провести с территории Коста-Рики.

Кеннеди не мог простить ту «пощечину», которую нанес ему Кастро; над островом вновь стали сгущаться тучи.

Глава 2

Бредли сбил возникшее вдруг в мангале открытое пламя, перевернул шампуры и побрызгал на мясо сухим белым вином. Он возился с очередной порцией шашлыка, а Марта удобно полулежала в шезлонге и с нежностью наблюдала за ним, когда их внимание привлек звук подъехавшей к дому машины.

Только четвертого мая, когда после провала операции «Плутон» ажиотаж вокруг этого несколько спал, Бредли вызвал к себе Грегори Спарк.

— Две недели я вам дать не могу, Стэн. — сказал Спарк; перед ним на столе лежал рапорт Бредли с просьбой предоставить ему двухнедельный отпуск. — Для сегодняшних реалий это много, сами знаете, какая сейчас обстановка. Но десять суток я думаю, вы заслужили. Полковник Эдвардс дал неплохую оценку вашей работе в последней командировке. Оставьте у секретаря свои координаты, на случай если срочно понадобитесь и спокойно отдыхайте.

Бредли «срочно понадобился» через пять дней, девятого мая. Это был День победы или день разгрома фашистов, как называла его Марта; ими было решено отметить это день; в сорок четвертом после покушения на Гитлера родители Людвига и Марты были замучены в гестапо. Во дворе дома в пригороде Джерси-Сити, который остался им после смерти дяди, Курта Майера, они устроили пикник.

— Простите, что вынужден прервать ваш уик-энд, господа, но звонили из Вашингтона… Мистер Бредли, вас просили срочно связаться с ними. Если угодно, можете позвонить от нас, — проговорил молодой полисмен, посыльный из местного полицейского участка. Это были те самые координаты, которые оставил Бредли для связи. — Я на машине, сэр…

— Хорошо, спасибо. Минут через десять я буду готов. Марта, угости пока парня мясом.

Из полицейского участка он вернулся через полчаса.

— Как я понимаю, твой отпуск закончен, и наш уик-энд отменяется, — скорей констатировала, нежели спросила Марта.

— Еще чего?! — нарочитой бодростью постарался успокоить ее Бредли. Получилось плохо — грусть в глазах Марты осталась. — Я уезжаю только завтра. Отвезешь меня? — он провел рукой по ее волосам. Марта лишь улыбнулась и кивнула. — Ну а ты что стоишь? — повернулся Бредли к Людвигу. — Наполняй кубки. Сегодня — наш день.

Грегори Спарк вернулся от полковника Эдвардса в шестнадцать часов с минутами. Бредли уже больше часа сидел в своем кабинете и просматривал информационные бюллетени, поступившие в его отсутствие. Позитивного было мало; по всему чувствовалось: в руководстве «фирмы» грядут перемены, следовательно, волна смещений, перемещений и назначений прокатится по всем службам. Не исключено, она может коснуться и его. Бредли это настораживало: с каким знаком — «плюс» или «минус» — это может произойти — известно не было.

Спарк встретил Бредли сдержанно, и вид у него был — загнанной лошади: пепельный цвет лица, темные круги под глазами…

— Здравствуйте, Бредли. Присаживайтесь… — устало сказал Спарк и, словно снимая невидимую паутину, провел по лицу ладонью. — Надеюсь, вам хватило этих дней, чтобы хоть немного восстановить силы. Скоро они вам очень понадобятся.

— Что, неужели все так плохо? — усаживаясь, спросил Бредли.

— Ожидать чего-то другого сейчас было бы наивно.

— А что патрон? — чуть помедлив, спросил Бредли. Так они называли между собой Даллеса.

— А что патрон… — пожал Спарк плечами. — Переключился на свое детище: занимается строительством в Лэнгли. Вот только придется ли ему посидеть в новом кабинете — вопрос.

В пятьдесят третьем, когда Даллес был назначен на пост директора Центрального разведывательного управления, офис «фирмы» находился в Вашингтоне и занимал несколько зданий по адресу: 2430, Е-стрит, район «Фогги боттом». На здании, которое выходило на улицу, висела вывеска: «Правительственная типография». Эта вывеска была предназначена для сохранения секретности месторасположения ЦРУ, однако, как показало расследование, проведенное Даллесом, секретности никакой не было, о нем знали даже экскурсоводы. После этого расследования — по распоряжению Даллеса — на месте прежней вывески появилась вывеска другая: «Центральное разведывательное управление». Тогда же у вновь назначенного директора зародилась мысль перенести здание центрального аппарата и упрятать «фирму» от посторонних взоров.

Выбор места для новой штаб-квартиры пал на живописную лесистую местность южного берега реки Потомак близ небольшого городка Мак-Лин в графстве Фэрфакс, штат Вирджиния, что в восьми милях и двадцати минутах езды от Вашингтона. В докладе Даллеса, который в июне пятьдесят шестого он представил бюджетной подкомиссии палаты представителей, ходатайствуя о финансировании строительства, отмечалось: «Участок в Лэнгли площадью пятьдесят гектаров составляет ничем не примечательную местность государственного заповедника и заслуживает предпочтения потому, что лучше других осмотренных площадок учитывает особенность ЦРУ и обеспечивает уединенность…

Изолированность участка, его топография и окружающий густой лес создают условия для удешевления строительства и сохранения секретности…»

Строительство комплекса зданий новой штаб-квартиры в Лэнгли было начато в ноябре пятьдесят девятого.

— Что-нибудь выпьете? — спросил Спарк, вылезая из-за стола.

— Нет, благодарю… — мотнул головой Бредли. — Последние дни я не был подвержен давлению стресса.

«Даллес занимается строительством… Значит, все верно. Значит, там решение в отношении его уже принято. Его отставка всего лишь дело времени. Кто еще? Биссел? Скорее всего, да — „Плутоном“ занимался он», — думал Бредли, глядя, как Спарк достал из стенного шкафа бутылку коньяка и маленькую рюмку, подумав, однако, поставил ее на место и достал другую, побольше.

— А я такому давлению подвержен был. Да и не я один… — Спарк налил полную рюмку, выпил в два глотка, как воду, затем из сейфа, встроенного в соседнюю секцию шкафа, достал папку и вернулся на место. — Здесь, — кивнул он на папку, — материал по вашему новому заданию. Как видите, пока вы наслаждались идиллией в доме Майеров мы не сидели сложа руки. Кстати, Стэн, почему вы не женитесь? Вам ведь уже сорок?

— Вы поднимали только мое досье?

— Семь.

Те доверительные и в чем-то даже дружеские отношения, которые были между ними, сложились не сразу. В пятьдесят четвертом, после перевода Бредли из Нью-Йорка в Вашингтон и назначения его в Центр, Спарк — он в ту пору был заместителем начальника Центра — отнесся к нему настороженно и даже с некоторой долей враждебности. Он видел в нем потенциального соперника в продвижении по карьерной лестнице; ум и деловая хватка Бредли были видны невооруженным глазом.

Холодная стена отчужденности исчезла через год, когда после внезапной кончины начальника Центра — тот умер от острой сердечной недостаточности, не дожив до выхода на пенсию трех месяцев, — Спарка назначили на его место. При этом он предложил на свою прежнюю должность Бредли; такой заместитель ему требовался. Однако кандидатура не прошла. «Да, Бредли был заместителем начальника Службы безопасности нью-йоркского отделения и хорошо себя зарекомендовал на том посту, но… все-таки на региональном уровне. На сегодняшний день у него еще нет достаточного опыта работы в центральном аппарате и, в частности, в той сфере, которой занимается ваш Центр, — мотивировал тогда отказ полковник Эдвардс. — Не скрою, к Бредли я отношусь с симпатией, его работа мне импонирует, хотя… было время, когда наши взгляды на некоторые методы этой работы несколько отличались, — с улыбкой заметил полковник. — Не исключено, что в будущем его кандидатура станет рассматриваться на место вашего заместителя». Заместителем к Спарку назначили Уильяма Тенната, безотказного исполнителя, безошибочно чувствующего волну настроенности руководства, к тому же — шурин одного высокопоставленного чиновника из аппарата президента.

…Бредли улыбнулся и понимающе кивнул:

— Женюсь сразу, как только буду уверен в том, что свою жену я вдруг в одночасье не оставлю вдовой. Мои командировки, увы, не носят увеселительный характер, иногда приходится рисковать. — Бредли чуть подался вперед и внимательно посмотрел в глаза Спарка. — Информация о Майерах тоже лежит в моем досье?

— Ее там нет, — помолчав, ответил Спарк. — Просто о тех людях, которые работают в Центре, а тем более о тех, к которым отношусь благосклонно, я должен знать все. Или почти все. Не обижайтесь.

— А я и не обижаюсь. На вашем месте, возможно, поступал бы так же. Только вам не нужно брать меня в разработку, мог сам ответить на любые вопросы. Ну да ладно… не суть… — плавно вышел из темы Бредли. Все, что он хотел узнать, он узнал: Людвиг и Марта контрразведкой не разрабатывались. Они оказались в поле зрения только Спарка, к тому же не в оперативном плане. — А хотите, я назову вам причину, по которой ваш выбор — из семи кандидатов — пал именно на меня? — спросил Бредли, резко меняя тему. Увести разговор в сторону от Марты и Людвига, не заострять на них внимание сейчас было крайне важно.

— Ну что ж, любопытно…

— Знание языков. Верно?

— Верно. Как догадались?

— Ну, тут совсем все просто. Подозреваю, что кресло закачалось не только у патрона и его ближайшего окружения. Шаткое положение сейчас, думаю, испытывают руководители многих служб. Особенно тех, которые были причастны к операции «Плутон». А чтобы это шаткое положение ликвидировать и обрести устойчивость прежнего реноме, им нужна операция. Причем операция не только до мелочей продуманная, тщательно подготовленная и удачно проведенная, а такая, от которой президент о провале в заливе просто забыл бы. На сегодняшний день такую можно провести только на острове. Вам понадобился человек со знанием испанского? — спросил Бредли, закончив свои умозаключения.

— И немецкого… — весомо добавил Спарк. Продолжил через паузу: — Вы отправитесь на Кубу из Восточной Германии как корреспондент газеты «Нойес Дойчланд». — Спарк вновь замолчал, затем встал, подошел к окну и заговорил не оборачиваясь: — Вы правы… Операция на острове действительно готовится. Ее цель — прежняя. Курирует — разведка. Ваша задача… — Спарк обернулся и выжидательно посмотрел на Бредли.

— Моя задача — курировать разведку, — закончил тот его мысль.

— Ну… в какой-то мере… — кивнул Спарк. — Вы знаете, за последний месяц кубинской контрразведкой — не без помощи русских, разумеется, они туда пригнали целую группу серьезных спецов из КГБ — было ликвидировано два наших подпольных центра и арестовано девять человек. Это очень серьезный удар по нашей сети; он поставил под угрозу провала всю нелегальную работу там.

За период со второй половины апреля и первую декаду мая кубинскими спецслужбами было задержано свыше четырнадцати тысяч человек подозреваемых в антиправительственных действиях. В Гаване службой безопасности был обнаружен тайник, в котором находилось восемь тонн оружия. Был ликвидирован подпольный центр, которым руководил Альфреде Изагуирре де ла Рива, глава компании «Изагуирре Орендо», хотя самому ему удалось уйти. Как резидентура американской разведки был закрыт филиал компании «Берлиц», в котором занимались обучением английскому языку. Директор этого филиала Дрексел Вудроу Уилсон, имевший псевдоним «Гибсон», был арестован как и агенты, работавшие на него.

Председатель КГБ Шелепин отмечал: «В результате проведенных мероприятий по аресту лиц, подозреваемых в контрреволюционной деятельности, был нанесен серьезный удар по внутренней контрреволюции и шпионским центрам американской разведки».

— Ваша задача, Стэн, сделать все возможное, чтобы эта операция была проведена и проведена успешно, — продолжал Спарк. — Все детали вы узнаете из этих материалов, — он передал Бредли папку. — Изучайте; четыре дня у вас есть.

Бредли поднялся и посмотрел на Спарка:

— Им ведь не составит особого труда прозондировать в издательстве газеты о наличии и аккредитации такого их сотрудника…

— Не волнуйтесь, как раз этим вопросом сейчас занимаются люди Гелена [2]. Они, кстати, встретят вас на нашей авиабазе «Рейн-Майн» в Западной Германии и будут страховать ваш переход [3].

Бредли вновь кивнул и направился к двери.

Глава 3

Первый заместитель начальника советской внешней разведки генерал Мортин повторно пробежался по тексту донесения; информация носила характер чрезвычайной важности, поэтому теперь срочность этого вызова ему стала понятна.

— Та-ак… — рассеянно протянул он, бросил короткий взгляд на сидящего напротив Павлова, начальника Управления «С» (нелегальная разведка), и перевел его на своего шефа, генерал-лейтенанта Сахаровского.

— Ну что, Федор Константинович, ознакомился? — спросил Сахаровский, забирая лист с текстом. — И какие будут мысли?

— Мыслей — ворох, Александр Михайлович, сразу даже и не соображу, — мотнул головой Мортин. — Давно получили? — адресовал этот вопрос он уже Павлову.

— Только что…

— И причем по экстренному каналу… — акцентировал Сахаровский. — Поэтому времени для соображений и принятия решений у нас — до утра. Сегодня на семнадцать часов я вызван к Шелепину, — глянул он на часы. — Как раз буду докладывать об успехах группы Алексеева на Кубе и о наших проблемах в Германии. К этому времени у меня должен быть готовый план наших действий. У нас с вами — четыре часа сорок минут, давайте-ка обговорим ситуацию и обсудим некоторые ее детали. Виталий Григорьевич, — обратился Сахаровский к Павлову, — давайте начнем с вас.

Председатель КГБ Шелепин принял Сахаровского ровно в семнадцать ноль-ноль. Заслушивание по темам и ответы на вопросы у начальника Первого главного управления заняло сорок три минуты. Закончив доклад, Сахаровский положил на стол председателя папку. Это было донесение «Мангуста» и план работы по нему.

— Что это? — спросил Шелепин и открыл мягкую с теснением обложку.

Сахаровский не ответил; это было излишне. Погрузившись в чтение документов, председатель Комитета понял все сам, а поняв, с укоризной сказал:

— Александр Михайлович, с этого и надо было начинать. Когда получили шифрограмму?

— Пять часов назад, в двенадцать…

— Почему не доложили сразу?

— Александр Николаевич, вы ведь сразу стали бы задавать вопросы, а пять часов назад к ответам на них я готов не был.

— А сейчас, я смотрю, готовы… — медленно проговорил Шелепин, читая план мероприятий. — Кто у нас работает в Западном Берлине?

— Юрий Дроздов.

— Вы планируете вывести «Мангуста» на контакт с нашим человеком на Кубе… А почему бы нам не подвести к нему Дроздова еще здесь, в Германии? Тем более отправляться на Кубу он будет с восточной территории. Можно сказать из дома… Подключим наших берлинских коллег, блокируем все подходы к «Мангусту»… В конце концов круглосуточно вести его люди Гелена не будут. Не дадим.

— Мы обдумывали этот вариант… — Сахаровский покачал головой. — Нет, Александр Николаевич, берлинских коллег в это дело лучше не посвящать вообще. «Мангуст» — фигура особая, любой, даже незначительный риск в отношении его, должен быть исключен полностью. Пусть Гелен проводит его и доложит в Вашингтон, что все прошло гладко. Мы подключимся на Кубе… Там провести встречу «Мангуста» с нашем человеком будет безопасней.

Шелепин возражать не стал, доводы Сахаровского были убедительными. Он согласно кивнул и стал внимательно перечитывать план.

— Здесь у вас не сказано, кого вы собираетесь подключить. Алексеева?

И вновь Сахаровский возразил:

— Алексеев слишком заметная фигура. Появление его около «Мангуста» крайне нежелательно. С конкретным лицом мы еще не определились. К утру, Александр Николаевич, все эти нюансы доработаем.

— Ну что ж, Александр Михайлович, завтра в девять вас, Мортина и Павлова жду у себя. Со всеми доработанными нюансами.

Глава 4

Военно-транспортный самолет ВВС США приземлился на авиабазе «Рейн-Майн» близь Франкфурта-на-Майне в девять часов утра по местному времени. Едва он съехал с взлетно-посадочной полосы и замер на рулежной дорожке, как метрах в двадцати от самолета остановился «Ленд Ровер» армейского образца; в кабине сидели двое: за рулем сержант морской пехоты, рядом — майор ВВС.

Бредли — он был единственным пассажиром этого транспортника — спустился по лестнице из боковой двери самолета, бросил на бетонку дорожную сумку, на нее плащ, до хруста потянулся и сделал несколько прогибов в пояснице. Этот перелет дался ему тяжело; совсем не как тот, в мае сорок пятого, когда он, «завербованный» сотрудником УСС Полом Сэдлером, летел из Германии в Соединенные Штаты. Правда, тогда дозаправку делали с посадкой в нейтральной Ирландии, было время для того, чтобы отдохнуть; сейчас дозаправку проводили в полете. «Это плохо если в сорок лет я стал чувствовать возраст. „Физику“ забросил совсем, — укорил себя Бредли. — Вернусь, надо будет заняться всерьез. Вернусь… Ты сначала вернись». Проделав упражнения, Бредли подхватил багаж, перебросил плащ через плечо и прогулочным шагом направился в сторону «Ленд Ровера».

Майор вылез из кабины нехотя; навстречу не пошел, остался стоять у машины.

— Мистер Бредли? — спросил майор, когда до него оставалось сделать три-четыре шага.

— С этой минуты — Гюнтер Тауберг, — ответил Бредли, доставая из внутреннего кармана пиджака паспорт. — Вот мои документы. Кстати, вы говорите по-немецки?

— Иногда приходится… Но вы еще на территории Соединенных Штатов, здесь вам опасаться некого. А документы… — майор сравнил фотографию с оригиналом, перелистнул пару страничек и вернул паспорт Бредли. — Покажете их тем приятелям, которые приехали по вашу душу. Здравствуйте… господин Тауберг, — со страшным акцентом проговорил-таки майор по-немецки, поздоровался с Бредли за руку и представился: — Начальник разведотдела базы майор Стивенсон. Прошу в машину.

Бредли устроился на заднем сиденье, но не успел он захлопнуть дверцу, как водитель дал полный газ, круто — до свиста шин — развернул «Ленд Ровер» и погнал машину так, словно уходил от погони. Здесь такую езду позволить себе было можно; другого движущегося транспорта, не считая ползущих в трехстах метрах грузовиков-заправщиков, поблизости не было.

— Вы что-то говорили о каких-то приятелях, майор… Где они?

— Ждут на контрольно-пропускном пункте. Тоже хотели встретить вас прямо у самолета, только кто их на территорию базы пустит… — полуобернувшись, пояснил майор. — Их сейчас заместитель командира развлекает, подполковник Линч. Там познакомитесь.

— К самому командиру визит вежливости нанести не посоветуете?

— На больничной койке командир, фурункулез лечит. А вот в офицерскую столовую можем заехать. Вы как, за время полета не проголодались?

— Нет, спасибо, я перекусил. К тому же сами ведь говорите: приятели ждут.

— Подождут… Мне их рожи сразу не понравились. Особенно одного. Держу пари, этот малый в войну служил в гестапо.

— Вы воевали?

— С сорок четвертого…

Люди, их было двое, ждавшие Бредли на КПП, действительно приятного впечатления не производили. Тот, который, по мнению майора Стивенсона «в войну служил в гестапо», и в самом деле имел довольно устрашающую внешность: под два метра ростом, угрюмый вид, маленькие глазки, приплюснутый нос, тяжелый квадратный подбородок.

Телосложение второго «приятеля» было полной противоположностью: невысокого роста, худощавый, и внешность он имел более миролюбивую и менее отталкивающую. Тоненькие усики и маленькая бородка делали похожими его на ученого.

— Здравствуйте, господин Тауберг. Меня зовут доктор Шнайдер, — с легким поклоном поздоровался и представился худощавый. — Хотя, можете обращаться ко мне проще: доктор. Со всеми вопросами я прошу вас также обращаться ко мне. Этот господин вступать с вами в разговоры не уполномочен.

«Это каким же надо быть непревзойденным специалистом в своем деле, чтобы генерал Гелен пригласил в свое ведомство человека с такими внешними данными, — оценил „бугая“ Бредли. — А Стивенсон, пожалуй, прав, судя по возрасту, оба они воевали».

— Кем «не уполномочен»?

— Нашим руководством, господин Тауберг.

В Мюнхен Бредли и его сопровождающие прилетели на самолете авиакомпании Люфтганза в полдень, а еще через тридцать пять минут они приехали уже в Пуллах; здесь находилась штаб-квартира Федеральной разведывательной службы Германии — Бундеснахристендинст или БНД.

Сюда, в пригород Мюнхена, в бывшее поместье Рудольфа Гесса, «Организация Гелена» перебралась в декабре 1947-го, образовав вокруг территории штаб-квартиры деревню с замкнутой, обособленной экономической структурой: своей школой, своим госпиталем, своими магазинами. Лагерь в Оберурзеле, где она располагалась ранее, к тому времени стал слишком мал для нее; штат организации разрастался пропорционально росту задач, которые — не без участия Центрального разведывательного управления США — ставились перед ней. Развертывание агентурной сети в ГДР, Чехословакии, Польше, Венгрии, Австрии и были теми первостепенными задачами, стоящими перед разведкой Гелена; особый интерес для нее (и для ЦРУ, разумеется, тоже) представляла информация о советских воинских частях, дислоцированных в этих странах. Борьба, а точнее — война, разведок западного и восточного блоков набирала обороты лавинообразно.

…«Мерседес» темно-синего цвета, встретивший «объект и сопровождающих его лиц» в мюнхенском аэропорту, медленно подъехал и остановился у небольшого красивого двухэтажного особняка, построенного в стиле, напоминающем неоготический. Высокие заостренные двухскатные крыши обоих его крыльев и центральной части особняка, пара многоугольных башенок делали его похожим на миниатюрный средневековый замок. Стена одного из крыльев до середины была увита плющом, а территория вокруг покрыта плотным, стриженым, изумрудно-зеленым газоном.

Апартаменты, куда доктор и его коллега препроводили Бредли, находились на втором этаже в глубине правого крыла и представляли собой номер довольно приличного отеля: широкая деревянная кровать, пара кресел с высокими спинками, инкрустированный журнальный столик, бар с множеством бутылок с разноцветными этикетками. У стены стоял дубовый обеденный стол с четырьмя стульями. Тяжелые шторы на окнах, пара картин в богатых багетных рамах на стенах вносили в интерьер определенный уют. Пол в номере, впрочем, как и во всем здании, был застелен ковровым покрытием, что делало шаги практически неслышными. Налет старины особенно привносился камином и литыми подсвечниками на нем, однако холодильник и вполне современная сантехника этот налет нивелировали.

— Ну вот мы и на месте. Проходите, господин Тауберг. — Доктор распахнул дверь и, продолжая подобострастно улыбаться, сделал приглашающий жест рукой. — Обед вам сейчас подадут. Ужин можете заказать уже на свой вкус.

— А что, здесь кроме нас есть еще кто-то? — Бредли вошел, по-хозяйски прошелся по номеру, сумку небрежно бросил в одно из кресел, плащ повесил в плательный шкаф, заглянул в холодильник; агрегат был заполнен продуктами, фруктами, овощами и зеленю. — А то у меня сложилось впечатление, что данная обитель необитаема; мы не повстречали еще ни одной живой души.

— Разумеется, мы здесь не одни. Обслуживающий персонал весь на месте, — не оценил шутку Бредли доктор. — Если вам что-то понадобится, можете вызвать горничную. Вот здесь и здесь находятся кнопки вызова, — показал он под столешницу журнального столика и на спинку кровати. — Надеюсь, пребыванием у нас вы останетесь довольны. А теперь, разрешите откланяться, наша миссия на этом закончена.

Уже у двери доктор обернулся и проговорил извиняющимся тоном:

— Да, господин Тауберг, у меня к вам одна только просьба: не покидайте, пожалуйста, пределов этого дома, да и этого номера тоже, хорошо? Видите ли, специфика деятельности нашего учреждения несколько секретна… Впрочем, как и вашего… Поэтому вы должны меня понять…

— А что, если я надумаю… ну, скажем, прогуляться перед сном, мне не позволят беспрепятственно это сделать?

— Нет, конечно, но нам бы не хотелось…

— Я вас понял, доктор Шнейдер, — перебил его Бредли. — Я обещаю выполнить эту вашу просьбу. Без сопровождающего и если меня не побудят к этому чрезвычайные обстоятельства, я из этого номера не выйду.

Через минуту после ухода «приятелей» в дверь деликатно постучали.

— Входите, открыто, — громко отозвался Бредли.

В номер вошла женщина лет тридцати пяти в строгом темном платье, в маленьком белоснежном переднике и высокой и тоже белоснежной накрахмаленной пилотке на голове. Перед собой она катила тележку с обеденным сервизом.

— Ваш обед, господин Тауберг, — сделав легкий книксен, не проговорила, пропела она и стала переставлять приборы с тележки на обеденный стол. — Могу я поинтересоваться, что вам приготовить на ужин?

— Приготовьте мне ужин на свое усмотрение, — ответил Бредли, внимательно рассматривая ее. — Если ваш вкус мне понравится, я предложу вам руку и сердце.

Женщина не ответила ничего, лишь чуть улыбнулась. Закончив с сервировкой стола, спросила:

— Какие-нибудь просьбы, господин Тауберг?

— А просьбы какого характера вы принимаете?

— Просьбы могут быть любого характера, но не все они выполнимы.

«Молодец, хорошо ответила, — мысленно похвалил ее Бредли. — Не удивлюсь, если окажется, что она умеет владеть оружием».

— В таком случае, если позволите, пару вопросов.

Женщина стояла и молча, с интересом смотрела на него.

— Первое: это подлинники? — кивнул Бредли на картины.

— В живописи я разбираюсь так же, как и вы, господин Тауберг, но не думаю, чтобы из музеев с завоеванных германской армией территорий вывозились копии.

«И опять хорошо… Нить разговора у нее, хоть она и сказала-то всего пару слов».

— И второе: как ваше имя?

— Я не уточняла у своего руководства, каким именем мне следует вам представляться. Извините меня, господин Тауберг.

— А кто ваше руководство?

— Это уже третий вопрос, а вы просили разрешения только на два. Приятного аппетита, господин Тауберг. — Она улыбнулась, вновь сделала книксен и удалилась.

За обедом Бредли слушал клавесинную музыку Баха; выбор пластинок был большой, он выбрал свою любимую запись.

Глава 5

Доктор Шнайдер пришел вечером, сразу после ужина; в руках он держал тонкую кожаную папку. Изменения, как в манере поведения доктора, так и в его облике, Бредли заметил сразу и без труда. Никакой растительности на лице доктора не было: ни бородки, ни усиков. О том, что они были накладными, Бредли понял по легкой небритости на лице доктора. «Значит, брился утром; если бы усы и бородку сбрил после нашего приезда, чисто выбритым было бы все лицо, — догадался Бредли. — И держишь ты себя совсем по-иному: взгляд спокойный, проницательный; от заискивающей улыбки не осталось и следа. Так держат себя только уверенные в себе люди, наделенные властью. Отсюда — вывод: ты такой же доктор Шнайдер, как я — Тауберг. Да, собственно, и Бредли — тоже».

— Как отдохнули? — спросил доктор, проходя в номер и по-хозяйски устраиваясь в одном из кресел.

— Вы знаете, неплохо. Говорят: на новом месте — плохой сон. Я после обеда уснул сразу и спал как младенец. Ваши камеры наверняка это сняли.

— Это говорит о том, что у вас или крепкие нервы, или… чистая совесть, — проговорил «гость», «пропустив» последнюю фразу мимо ушей.

— Или и то, и другое. — Бредли закинул ногу на ногу, показывая своим видом, что внимательно слушать он готов.

— Ну что ж, прежде чем мы начнем нашу беседу, — после небольшой паузы медленно заговорил доктор, — я хотел бы уточнить одну деталь.

Он вновь помолчал и внимательно посмотрел на Бредли:

— Вести с кем бы то ни было какой-то диалог обезличенно, я не привык, поэтому скажите, как все-таки мне вас называть? Господин Тауберг, мистер Бредли или мне называть вас все же вашем настоящим именем?

Такой вопрос Бредли насторожил.

— Что вы имеете в виду под «настоящим именем»?

— Обер-лейтенант Кесслер.

Это был удар, которого Бредли не ожидал. Под этим именем — по легенде — он, советский разведчик Сергей Озеров, в мае сорок пятого начал свое внедрение в разведслужбы США. Мало того, Бредли был уверен в том, что людей, знавших его под этим именем, давно уже нет в живых: ни в советской разведке, ни тех, кто с ним пересекался тогда, в Германии; разве что медсестра Паола, которая ухаживала за ним.

Доктор поднялся, принес из бара бутылку с коньяком, налил полстакана и подал его Бредли:

— Выпейте. Пейте, пейте… Вы очень бледны. Может быть, позвать врача?

Бредли отрицательно мотнул головой, залпом выпил, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. «Неужели он решился на вербовку? Рискованный шаг с его стороны, — автоматически начал просчитывать Бредли. — Чтобы пойти на такой шаг, нужно иметь козырь, и причем весомый. Если вербовка не удастся, о ней узнает Даллес, а он этого ему не простит. Возни у себя за спиной не потерпит. Значит, мне надо сделать так, чтобы вербовка удалась. Но как?..»

— Не надо врача; вы же сам — доктор; вон какое хорошее лекарство мне дали. — Бредли слабо усмехнулся и открыл глаза; «гость» все еще стоял рядом и смотрел на него. — Обер-лейтенант Кесслер погиб в мае сорок пятого в Германии, — проговорил Бредли после небольшой паузы. — Об этом должны быть соответствующие документы… господин генерал.

Теперь улыбнулся доктор; он отошел и вновь занял свое кресло.

— Я знал о том, что вы догадаетесь. С такими профессионалами, как вы, играть втемную — пустая трата времени. Вы правы, я действительно президент Федеральной разведывательной службы генерал Гелен. А документы, подтверждающие гибель обер-лейтенанта Кесслера, действительно существуют. Вот они.

Генерал достал из той тоненькой папки, с которой пришел, несколько скрепленных листов, фотографий и положил их перед Бредли:

— Можете посмотреть.

Бредли взял фотографии и листы, стал внимательно просматривать. Это были действительно те самые документы, которые когда-то показывал ему Пол Сэдлер. А вот фотографии он видел впервые; его тогда только что сфотографировали. Молодой Бредли — в то время он был Кесслером — в форме обер-лейтенанта вермахта лежал, облитый куриной кровью; выглядело более чем убедительно. Бредли еще раз перечитал записи на листах.

— Тот человек, который с вами работал, допустил одну неточность, я бы даже сказал — оплошность, которая позволяет сделать вывод, что эти документы — фальсификация, а ваша «смерть» — инсценировка, — продолжал Гелен, пока Бредли просматривал документы. — Там написано, что Кесслер был убит при попытке к бегству из госпитальной палаты, следовательно, на фотографиях вы должны быть в больничной пижаме, а там вы в форме.

— Ну и что? — с нарочитой беспечностью спросил Бредли, возвращая документы. — Все это сейчас уже недоказуемо. Прошло слишком много времени; тех людей, которые могли бы это подтвердить, уже нет в живых.

— А я и не собираюсь кому-то что-то доказывать. — Гелен забрал документы и убрал их обратно в папку. — Хотя прошло не так уж много времени и все это вполне можно доказать. Опытный криминалист справится с этим без труда. Да, кстати, почему вы так побледнели, когда услышали свое имя?

— Ерунда. Сердце… А вот вы, господин генерал, ответьте мне, пожалуйста, на один вопрос…

— Обер-лейтенант, вам не кажется, что вы ведете себя неподобающим образом, — жестко перебил Гелен Бредли. — Не забывайте, кто перед вами находится.

Бредли опустил взгляд и, сыграв желваками, заговорил тихо, медленно и не менее жестко:

— Господин генерал, я — гражданин Соединенных Штатов Америки Стэн Бредли; прислан сюда командованием Центрального разведывательного управления в связи с выполнением секретной миссии. Дальнейшее продолжение разговора, господин генерал, я считаю нецелесообразным.

Гелен не привык, чтобы с ним разговаривали так; его подчиненные смотрели на него с благоговением, любой приказ готовы были выполнить не задумываясь. Оно и понятно, те, кто работал с ним, знали и его крутой нрав, и исключительный профессионализм. В равной степени как боялись, так и уважали.

Но Гелен понял также, что сейчас он переторопил события; этого парня так просто не взять. И он в список его подчиненных не входил. Пока не входил. Генерал, однако, решил позицию сдавать не сразу, а постепенно.

— Ошибаетесь, мистер Бредли, наш разговор еще не начинался, — вздохнув, сказал Гелен, но уже совсем другим тоном. — Я ведь могу и изменить свое решение в отношении этих документов и отправить их вашему руководству. И я не думаю, что это пойдет вам на пользу.

«Это не козырь, — отметил про себя Бредли. — И он знает, что я это понимаю. Козырь он еще не доставал».

— Да ради Бога, отправляйте. Меня даже не уволят. Наложат взыскание, в крайнем случае переведут в другое Управление. Никакого преступления я не совершал, а заслуги большие. Вспомнят. Отправляйте. — Бредли в упор посмотрел на Гелена. — А вот когда мистер Даллес узнает об этом нашем разговоре, в отношении вас определенные выводы он сделает, и я не думаю, что эти выводы пойдут вам на пользу, — в тон генералу закончил он.

— Мистер Даллес об этом разговоре не узнает в любом случае, мистер Бредли. Это исключено. Я привык свои действия продумывать до мелочей.

— Господин генерал, — нараспев протянул Бредли, — сейчас я нахожусь в безопасности, как никогда. Вы волосу не дадите упасть с моей головы. Иначе, там, у нас, вас не поймут.

— Здесь — да. Но что с вами может произойти там, на Восточной территории? У них контрразведка работать тоже умеет.

Бредли взял с журнального столика пачку сигарет и, не спрашивая разрешения, демонстративно закурил. Его задумчивый, молчаливый, с прищуром взгляд Гелен понял.

— Задавайте тот вопрос, который вы хотели задать, — разрешил генерал.

— Благодарю, — кивнул Бредли. — Весь этот разговор…

Гелен устало поднялся, подошел к окну и долго, молча, смотрел в него. Он понял: впервые за долгое время — если не впервые вообще — он упустил нить разговора, потерял контроль над собеседником. Он понял: манипулируют им, не он. Он понял также, что теперь, не добившись нужного ему результата, он не может отпустить от себя Бредли.

— Вы нужны мне, мистер Бредли, — сказал генерал, не оборачиваясь, и вновь замолчал.

— ЦРУ и ваша организация идут в одной упряжке. Решают одни задачи…

— Вы нужны мне, — с нажимом повторил Гелен.

— Я не думаю, что мне стоит принимать ваше предложение. Прими я его, вы мало что выиграете, ЦРУ не проиграет ничего, я же окажусь между молотом и наковальней. Я окажусь той разменной картой, которой в случае необходимости можно пожертвовать и выбросить из колоды, — медленно, подбирая слова, проговорил Бредли.

— Все мы в какой-то степени являемся той самой разменной картой, о которой вы говорите. И любого из нас могут выбросить из колоды, — проговорил Гелен так же медленно и задумчиво; продолжил, уже обернувшись. — Таких людей, как вы, в качестве агентов не используют. Вы нужны мне там в качестве моего эмиссара, на которого я мог бы положиться и который в нужную минуту окажется не разменной картой, а джокером.

— Иметь своего эмиссара в стане разведки любой страны, пусть даже дружественной, — мечта каждого руководителя.

— Но не у каждого есть соотечественник, оказавшийся там волею судьбы. Вы немец, в вас течет тевтонская кровь. Вы воевали, защищая великую Германию от коммунистических варваров. Кому как не вам и сейчас оказаться в числе бойцов за отстаивание интересов нации на любых участках борьбы.

«Это уже смахивает на речь Гитлера, — подумал Бредли, глядя на одухотворенное лицо генерала. — Интересно, что ты припас в качестве окончательного аргумента?»

— То, о чем вы сейчас сказали, еще требует веских доказательств, а их, как я понимаю, у вас нет. Поэтому, господин генерал, я все же остаюсь при своем мнении. Единственное, в чем вы оказались правы в сегодняшней беседе, об этом нашем разговоре мое руководство не узнает. Во всяком случае, от меня.

— Ну что ж, мистер Бредли, — сокрушенно вздохнул Гелен, — очень жаль, что мы не смогли прийти к согласию. Я на это очень надеялся. Кстати… Вас интересовало, как зовут ту фрау, которая вас обслуживает. Понравилась?

Бредли молчал, пристально глядя на генерала; внутри у него пробежала холодная неприятная волна.

— Ее зовут — Марта. Марта Майер, — произнес Гелен, глядя на Бредли также пристально, в упор.

«Вот оно… Окончательный аргумент, — цепенея, понял Бредли. — Родные и близкие — самое уязвимое звено; самый безотказный рычаг воздействия. Они знают о Марте. Но откуда? Они не могли водить меня в Вашингтоне и тем более в Нью-Йорке столько времени, чтобы я не заметил за собой хвост. — Бредли налил себе еще полстакана коньяку и опять залпом выпил. — А зря ты так со мной, генерал».

— Вы нужны мне, Бредли. Продолжим разговор? — Гелен отошел от окна и сел в кресло.

Бредли вновь закурил, закинул ногу на ногу и на сей раз в прищуре его взгляда был вызов.

— Вы преступили черту, генерал. Вы прижали меня к стене. Я вынужден дать согласие на ваше предложение.

— Важен результат, а не пути его достижения. Особенно в нашей работе. — Гелен намеренно фамильярное «генерал» пропустил мимо ушей. Сейчас для него действительно важней всего был результат, все остальное — потом.

— Вам следовало бы поискать другие пути достижения своей цели. И тем не менее… сколько?

— Что «сколько»?

— Бесплатно работают только на субботниках в Советской России. Я намерен получать только наличными, и не намерен оставлять, где бы то ни было, свою подпись.

— Сумму, форму оплаты и все, что с этим связано, вы оговорите с тем человеком, который придет к вам после моего ухода. Эта сторона вопроса меня не интересует. Кстати, этот человек курирует вас. Он обеспечивает ваш переход в Восточную Германию, он же страхует вас до отъезда из Европы. С этим же человеком вы будете контактировать в Вашингтоне. С этой минуты все вопросы вы будете решать либо с ним, либо через него. Откуда знаете про субботники?

— Еще я знаю о том, что там есть пятилетки, а Хрущева зовут — Никита Сергеевич. Могу продолжить еще.

— Не надо, достаточно. Итак… Начнем?

Бредли утвердительно кивнул.

— Цель вашей командировки на Кубу?..

…Вопросы Гелен задавал двадцать минут. Бредли отвечал на них правдиво; он знал, что в настоящий момент для разведки Германии они были не актуальными; они не могли нанести урон ЦРУ. Такие вопросы, а вернее ответы на них, впоследствии не могли бы служить рычагом шантажа, способом давления. Это понимал и Гелен. Но других, компрометирующих вопросов, по темам, которые бы интересовали Гелена — Европа, Советский Союз, Ближний Восток — он задать Бредли просто не мог, так как тот был, что называется «не в теме», он был «выхвачен из движения» по Кубе. Это Гелен тоже понимал. Он задавал вопросы так, больше для проформы, чтобы посмотреть, как Бредли будет формулировать ответы на них. Он хотел послушать Бредли. Тот формулировал грамотно, отвечал обстоятельно, с обоснованиями. Гелен остался доволен.

Когда с этим было покончено, Гелен удовлетворенно откинулся на спинку кресла и долго, молча, смотрел на Бредли. Тот его взгляд выдержал; непринужденно сидел и курил.

— Вы не задали мне вопрос, откуда мне стало известно, что Бредли и Кесслер — одно и то же лицо. Почему? В этих документах, — Гелен кивнул на папку, лежащую на столике, — об этом ничего не сказано.

— Захотите, чтобы я знал, — скажете сами, не захотите… — Бредли пожал плечами.

— Ну что ж, и это мне нравится. Ценю такое качество в людях. О своей женщине, Марте Майер, не беспокойтесь, с ней ничего не случится. Наши люди в Нью-Йорке присмотрят пока за ней. — Гелен поднялся и протянул руку. — Желаю вам успешно выполнить ваше задание на Кубе. Будьте там осторожны. После известных событий в заливе там арестовывают по малейшему подозрению.

— Благодарю, господин генерал, — ответил Бредли, пожимая руку.

Уже взявшись за ручку двери, Гелен на секунду задумался, затем обернулся:

— Да, чуть не забыл, кино— и фотоаппаратурой, о которой вы упоминали, этот номер не оборудован; сюда не селят людей, за которыми нужно подсматривать. Здесь установлена аппаратура прослушивания. Всего доброго.

Через минуту после того, как генерал Гелен вышел от Бредли в номер вошел другой человек. Тот самый, которого семь лет назад Бредли убил. Бывший оберштурмбаннфюрер СС Гарднер.

Глава 6

— Вы ему доверяете?

Этот вопрос задал Хорхе Кастиенте, руководитель кубинской экстремистской антикастровской группы, осуществлявший связь с эмиссаром американской разведки Уилсоном — «Гибсоном». И адресован этот вопрос был руководителю другой контрреволюционной группировки Мигелю Идьигосу. Его группировка контактировала с агентом ЦРУ, работавшим под псевдонимом «Цезарь» и входившим в глубоко законспирированную организацию «Кандела».

Эта встреча происходила глубокой ночью на конспиративной квартире Идьигоса, в Старом городе Гаваны.

После того как в конце апреля кубинскими спецслужбами был ликвидирован подпольный центр ЦРУ, работавший под прикрытием филиала компании «Берлиц», а его руководитель Уилсон — «Гибсон» был арестован, Хорхе Кастиенте — ему тогда чудом удалось избежать ареста — перешел на полное нелегальное положение. Однако связь с Идьигосом он продолжал поддерживать. Идьигос знал Кастиенте в лицо (в сложившейся обстановке это был важный момент; они были знакомы по прежней совместной работе в контрразведке при правительстве Батисты; Кастиенте руководил группой, специализировавшейся на ликвидации лиц неугодных режиму) и даже прибегал к его помощи. Кастиенте лично ликвидировал двух человек, о которых «замолвил» словечко Идьигос, правда, это было вызвано совсем не политическими мотивами и отнюдь не безвозмездно.

— Иногда мне кажется, что я перестал доверять даже самому себе, — ответил Идьигос, не глядя на собеседника. — Тому, что сейчас здесь происходит, трудно найти хоть какое-то логическое объяснение. Нет, я не о том, что они активизировались и проводят повальные аресты; это-то как раз объяснить можно. После нашей неудачи в заливе глупо ожидать чего-то другого. Я о том, что больно уж они точно попадают. Ну да ладно… Этот ваш вопрос… Почему вы его задали? Он прислан из Вашингтона по линии разведки; его полномочия подтверждены. Что вас смущает? Или есть какие-то факты?

— Фактов нет, — отрезал Кастиенте. — Если бы они у меня были, то сегодня я бы уже принес вам его голову, а не пришел бы дискутировать. Но я сопоставил временные рамки некоторых последних событий, и получилась любопытная картина. Смотрите сами: он появился здесь двадцать шестого апреля; двадцать седьмого — встречается с Гибсоном, а уже на следующий день они закрывают «Берлиц» — хотя, замечу, до этого никаких шевелений около фирмы не было — и арестовывают Гибсона. Еще через день — арестовывают всех тех, кто был с ним связан. Вы верите в такие совпадения, Мигель?

— Да, но контору Орендо и арсенал они накрыли до его появления, — возразил Идьигос.

— Это ничего не значит; контрразведка у них работает.

— Тогда почему вы связываете «Берлиц» с его появлением, а не с удачной работой их контрразведки?

— Да просто потому, что о «Берлице» — кроме меня — знали всего несколько человек, и все они арестованы.

— Все кроме вас, Хорхе, — вкрадчиво проговорил Идьигос.

Кастиенте смотрел на Идьигоса долго, немигающе, тяжело. Он даже не сразу понял, осознал смысл услышанного, а когда он стал доходить, то не поверил ушам. Услышать в свой адрес обвинения в измене — пусть не сказанные в открытую — да еще от Идьигоса Хорхе Кастиенте не ожидал никак.

— Вы что?.. Вы подозреваете в чем-то меня?! — ошарашенно спросил Костиенте и, не дожидаясь ответа, поднялся с кресла. — Скажите своим людям, пусть они проводят меня.

— Сядьте, Хорхе, сядьте, не горячитесь, — с нажимом сказал Идьигос. Такой тон выглядел странным и несколько удивил Кастиенте; он не был в подчинении Идьигоса; обе группы действовали самостоятельно и даже не были объединены общим руководством. Тон же Идьигоса звучал начальственным тоном руководителя. Раньше он так не разговаривал. — Никто ни в чем вас не подозревает. Если бы я испытывал к вам хоть малейшее недоверие, то вы бы сейчас не находились здесь и я бы с вами… не дискутировал. К тому же есть вопросы, которые необходимо обсудить, так что сядьте.

Помедлив, Кастиенте вновь опустился в кресло. Накалять обстановку сейчас не в его интересах; он не на своей территории, сила на стороне Идьигоса. Его люди находились в соседней комнате, в то время как Кастиенте пришел сюда один, без охраны. Он всегда приходил сюда один, таково было правило; никто не должен был знать этот адрес, даже люди из его группы.

— Мне непонятен ваш тон, Мигель, — миролюбиво, но все же со скрытой обидой проговорил Кастиенте. — И мне непонятно, какие есть общие вопросы, которые следовало бы обсуждать. Кроме, разумеется, того, ради которого я пришел.

— У нас у всех сейчас один общий вопрос: ликвидация братьев Кастро и Че Гевары. А на счет тона… не обижайтесь. Когда вопрос касается дела, я со всеми так разговариваю. И еще… Вы… видимо, еще не в курсе… — Идьигос помолчал, подбирая слова. — Короче говоря, после того, как они блокировали «Берлиц», ваша группа передана мне. И все те задачи, которые стояли перед Гибсоном и вами, тоже легли на наши плечи. Это — решение «Фронта».

О существовании недавно созданной организации под названием «Кубинский национальный фронт» или КНФ Кастиенте знал. Он знал также, что целью этой организации было объединение разрозненных контрреволюционных групп, действующих на Кубе, под централизованное начало. Не все восприняли эту новость с воодушевлением; не всем нравилось быть исполнителем чужой воли, пусть даже во благо достижения единой цели — свержения прокоммунистического режима Кастро. Многие, да практически все руководители групп, мнили себя исключительными стратегами, пути достижения цели которых были известны только им.

Однако когда речь зашла о финансировании (и значительном финансировании; ЦРУ средств не жалело, все это знали), которое будет производиться через «Фронт» и только группам, входящим в КНФ, согласие на объединение дали все. Тем более что каждый из них видел себя, если не руководителем «Фронта», то уж в ближайшем его окружении. Кастиенте исключением не был.

— Мне об этом ничего не известно — сказал он. — Чем вы можете подтвердить это?

— Моего слова вам недостаточно? Что ж, хорошо… Что может убедить вас в правдивости моих слов? Протокол заседания штаба «Фронта» представить я вам не могу. Причину объяснять не надо?

— Не надо. Вы говорили, что задачи, стоявшие перед Гибсоном и мной, легли на ваши плечи. Если вы назовете, какие именно, я поверю вам; о них знали только Гибсон, я и в Вашингтоне.

— Как раз об этом я с вами и собирался поговорить. Операция «Кондор». Удовлетворены?

Кастиенте понял: этот раунд он проиграл; Идьигос обошел его. «Зря ты так со мной поступил, Мигель. Посмотрим, кто выиграет в итоге», — со злостью подумал он и на вопрос Идьигоса ответил вопросом:

— О чем вы хотели поговорить… господин Идьигос? Или с этой минуты мне следует называть вас «сэр»?

— Можете называть меня, как вам будет угодно, но мои указания вам придется выполнять. Так вот о деле: насколько мне стало известно, вам было поручено подобрать двух человек для исполнительской акции. В какой стадии этот вопрос?

— В предварительной.

— То есть?.. В каком смысле — «в предварительной»? Почему «в предварительной»? Вам известен срок проведения операции?

— Известен. Двадцать шестое июля. Годовщина штурма казарм Монкада. А почему «в предварительном»?.. А потому что мне не известны конкретные задачи тех людей, которых я подобрал. Потому что мне не понятна причина, по которой эти люди не могут принимать участия непосредственно в акции, а должны действовать на подстраховке. Это что, недоверие? Или неверие в наши способности? Все эти вопросы я намеривался выяснить наконец у Гибсона, но, к сожалению, не успел. Может быть, теперь вы сможете мне это объяснить?

Идьигос выслушал эту тираду терпеливо; с неким снисхождением во взгляде.

— Смогу, Хорхе, смогу… — кивнул он с долей превосходящего достоинства. — Это не недоверие и не неверие. Возможности вашей группы и ее способности хорошо известны. Тут дело в другом. — Идьигос выдержал многозначительную паузу, затем продолжил: — Дело в том, что задача операции значительно усложнилась; для исполнительской акции понадобился профессионал. Причем высокого класса. Ваши люди, увы, таковыми не являются, согласитесь.

— А могу я узнать, в чем именно усложнилась операция? — спросил Кастиенте.

Это уточнение он сделал отнюдь не ради любопытства; в условиях строжайшей конспирации оно могло обойтись дорого. Уязвленное самолюбие толкнуло на этот вопрос; в слабой профессиональной подготовке группы Кастиенте еще не упрекал никто.

— Да, можете. — Идьигос вновь посмотрел на Кастиенте с чувством превосходства; для того это не осталось незамеченным. — Акцию следует провести не только в отношении Фиделя Кастро, но и в отношении еще одного человека.

— Вы хотели сказать: двух человек, — поправил Кастиенте. — Его брата, Рауля и Че Гевары?

— Нет. Именно одного. Это русский; он приглашен Фиделем на празднование годовщины в качестве почетного гостя.

— Хрущев? — с замиранием, шепотом спросил Кастиенте.

— Вы что, Хорхе, с ума сошли? — ответил Идьигос и тоже почему-то шепотом. — Хрущев — это война. Этот человек — Гагарин.

Глава 7

Они несколько мгновений сверлили друг друга взглядом: Гарднер — стоя у двери, Бредли — сидя в кресле.

Первым ожил Гарднер. Он подошел к креслу, в котором только что сидел Гелен, но прежде чем сесть, протянул руку:

— Ну, здравствуйте, обер-лейтенант.

— Как вы мне надоели, Гарднер, — проговорил Бредли, но рукопожатием ответил.

Впервые этих двух людей судьба свела в конце апреля сорок пятого в Берлине, когда войска Красной армии штурмовали город. Тогда, раненому Гарднеру унести ноги из Берлина помог Бредли, в то время — обер-лейтенант Кесслер. Гарднер уходил к американцам, и уходил он не с пустыми руками; он прихватил с собой шифры, агентурные списки по Европе, Советскому Союзу и США, финансовые документы по некоторым вкладам в швейцарских банках. Бредли узнал об этом случайно, от следователя Пакстона, который вел его дело тогда, в сорок пятом. То, какие именно документы прихватил с собой Гарднер, Бредли узнал много позже, когда стал иметь доступ в секретные секторы архивов ЦРУ.

Вторично они встретились в конце пятьдесят третьего в Нью-Йорке. Гарднер с партнершей, некоей Эльзой, выполнял секретную миссию по линии организации, расположенной в Латинской Америке. Та встреча была крайне нежелательна для обоих и закончилась она драматично. Гарднер решил ликвидировать Бредли, но тот, разгадав его план, с помощью Марты и Людвига опередил его. В развязке той встречи напарница Гарднера погибла, сам же он, как оказалось, выжил.

Эта была их третья встреча.

— Удивлены?

Бредли был не «удивлен» — поражен. Какой по счету сюрприз за этот вечер преподнес ему Гелен, Бредли уже не знал.

То, что Гарднер выжил, — не страшно. Проблема заключалась в другом. Тогда, перед его «смертью», Бредли дал Гарднеру под запись один адрес и тем самым «втер» его в свою комбинацию, и та комбинация сработала удачно. Однако раз Гарднер выжил, его по поводу той записи — Бредли в этом не сомневался, слишком значимой была та комбинация — расспрашивали агенты ФБР. Что отвечал им Гарднер, как он смог выпутаться тогда и не засветить его, этот вопрос сейчас для Бредли был первостепенным. А то, что он его не засветил, сомнений не вызывало, иначе Бредли был бы арестован в течение часа еще тогда, в декабре пятьдесят третьего.

И как Гарднер преподнес ту историю Гелену, это тоже был очень важный момент. Что-то во всем этом не состыковывалось, не сходилось; не должен был сидеть здесь Бредли, раз Гарднер остался жив. И уж тем более, не должен был Гелен идти на его вербовку или в крайнем случае сделать это он должен был совсем иначе, не через Марту.

Все это необходимо выяснить незамедлительно, но как это сделать, Бредли не знал; ему нужно было выиграть время.

Бредли не ответил, он встал, принес второй стакан и плеснул в оба коньяку.

— Серьезная работа ведется на трезвую голову, а я до вас уже выпил, так что если нет безотлагательных вопросов, все — завтра.

— А сегодня что? Устроим вечер встречи старых друзей?

— Хороши друзья… — Бредли запнулся; Гарднер вдруг сделал предостерегающий жест и, приложив палец к губам, глазами показал на несуществующие отдушины. Красноречивей не скажешь, загадочней — тоже. Бредли удивленно посмотрел на Гарднера, однако, игру принял: кивнул и продолжил, изменив концовку фразы. — Ни разу друг друга не поздравили с Рождеством. Назовем это — вечер воспоминаний и вопросов, так будет точнее.

— У вас есть ко мне вопросы? — Гарднер взял стакан и стал нюхать коньяк, тихонько побалтывая им.

— А у вас ко мне нет?

Гарднер пожал плечами:

— Сами же сказали: все, что касается предстоящей работы, — завтра.

— Все, что касается предстоящей работы, сегодня меня и не интересует. Меня интересует, сколько времени я здесь пробуду, как зовут ту фрау, которая сегодня меня обслуживала, и как мне называть вас.

Гарднер усмехнулся, но ответил вполне серьезно:

— Вы пробудете здесь трое суток, господин Тауберг. Я живу под своим именем — Вилли Гарднер. А на счет фрау… Знаете что, знакомьтесь с ней сами. Все то время, пока вы будете здесь жить, она тоже будет находиться в этом здании. Где находятся кнопки вызова, знаете?

— Знаю, но сегодня на ту кнопку я нажму вряд ли. За встречу?

Они сидели сорок минут; пили часто, но понемногу; оба оставались трезвыми. Весь разговор свелся к воспоминаниям о первой их встрече, их прорыву к американцам и о том, каким чудом они оба остались живы. Об их встрече в Нью-Йорке Гарднер даже не заикнулся.

— Послушайте, Вилли, — слегка заплетающимся языком сказал Бредли; видимость опьянения соблюсти было необходимо. — Сегодня, когда мы сюда приехали, генерал настоятельно рекомендовал мне не покидать этого номера. Секретность и все такое… Это все понятно. Но вместе с вами и в вашем-то присутствии мы можем выйти прогуляться? Хочу подышать свежим воздухом перед сном. А то, что наш разговор на улице не попадет на пленку, — допустил Бредли «нетрезвую оплошность», — не беда. У вас ведь наверняка есть либо диктофон, либо потом суть разговора вы подробно изложите в рапорте шефу.

Бредли с нетерпением выждал время, когда он смог наконец задать этот вопрос. Задай он его раньше, это могло вызвать подозрение. Не у Гарднера, у Гелена.

— Диктофона у меня нет, — с подкупающей честностью признался Гарднер. — А о сути разговора я доложу, если меня о ней спросят, или если я посчитаю, что она будет представлять интерес… как вы говорите, шефу. Кстати, впредь прошу вас называть генерала Гелена — Доктор. Таково его требование ко всем.

На улице было свежо, пахло влагой; садовник поливал лужайку и стриженые кусты акаций три раза в день; вечерний полив прошел час назад, еще мокрые асфальтированные дорожки отражали свет фонарей на столбиках. Были эти фонари небольшие, столбики — чуть выше двух метров, какие-то сказочные, нереальные.

У Бредли всплыл вдруг из глубин памяти давний эпизод, как однажды, еще до войны, они с Дашей гуляли по ночной Москве. Ночь тогда была душной, безветренной; гроза началась внезапно, с яркого зигзага в полнеба, и удара — до содрогания земли — грома. Ливень пошел сразу, крупными каплями; воздух стал густым, с запахом пыли. Асфальт тогда тоже отражал свет уличных фонарей. После дневного зноя и ночной духоты они тогда намеренно промокли до нитки и были счастливы. «В каком же году это было, в сорок первом? Нет, пожалуй, еще в сороковом… Как давно… как во сне…»

— Я не знаю, как, но я уверен: это все вы… Вы подстроили ту аварию, — с тихой яростью говорил Гарднер. — И втянули меня в какую-то свою махинацию.

— Зачем бы я сел с вами в машину? И как я вас мог «втянуть в махинацию», если наша встреча произошла внезапно. Кстати, по вашей же милости; это ведь вы подошли ко мне в ресторане, не я к вам.

— Да, да… Все правильно… Этими вопросами вы рубите меня под корень, потому что я сам не могу найти на них ответы.

— Хватит психовать, Гарднер. Не для того я вас вытащил на улицу. Или рассказывайте, или давайте вернемся в номер.

Они сидели на деревянном диванчике с гнутой спинкой около особняка; здесь говорить можно; прослушивающих устройств не было. В свете фонаря Бредли незаметно разглядел шрам на шее у Гарднера. Это был след от вилочки для рыбы, которой Бредли бил Гарднеру в сонную артерию.

— А что рассказывать? После встречи с вами в Нью-Йорке моя жизнь разделилась на две части: до… и после… Я помню, как мы с вами сели в машину, Эльза села за руль, как мы ехали за вашей Мартой. Потом удар… и все… Провал. Очнулся я уже в каком-то госпитале. Доктора колдовали надо мной основательно, сделали восемь операций; с того света вытащили… Вот только память они не смогли мне вернуть. Это выяснилось, когда начались допросы.

— О чем спрашивали-то, помните? — Этому вопросу Бредли постарался придать второстепенность, однако он был одним из главных.

— Обо всем. Они называли мне какие-то имена, показывали фотографии… А когда эти, из ФБР, поняли, что толку от меня мало, они передали меня тем, из ЦРУ. И опять нескончаемые допросы, только другого характера. Их интересовало все, что было связано с Южной Америкой.

— Рассказали?

— А что мне оставалось делать? — с вызовом спросил Гарднер. — Они пообещали мне вместо тюрьмы — Пуллах. Как бы вы поступили на моем месте?

Бредли не ответил, ему было важно окончательно увести Гарднера в сторону, поэтому он повернулся и спросил:

— Не допускаете мысли, что это ФБР использовало вас в какой-то игре?

Гарднер ответил не сразу; он достал сигарету, поискал по карманам зажигалку, не найдя, прикурил от подставленной Бредли.

— Все может быть, — сказал он, глубоко затянувшись. — Но сейчас это уже не имеет никакого значения. Все в прошлом. Через три месяца я оказался здесь.

— И вот тут вы вспомнили обо мне, — констатировал Бредли.

— И вот тут я вспомнил о вас, — подтвердил Гарднер. — Не сразу, правда… Через полгода… Но вспомнил. А когда я рассказал о нашей встрече Гелену, у него в отношении вас зародился план. Трудность заключалась лишь в том, как вас сюда выдернуть. Как видите, выдергивать не пришлось, сами приехали. Правда, этого момента пришлось ждать несколько лет, но они не прошли впустую. Гелен ждать умеет.

«А ведь он и сейчас не помнит того, что произошло тогда в машине, — понял Бредли. — Не помнит, как я продиктовал ему под запись то имя и адрес, иначе генерал не стал бы ждать столько лет, а организовал бы свой вербовочный процесс раньше, еще в Вашингтоне и более изощренно. Он бы сумел увязать мою комбинацию с теми вопросами, которые задавали Гарднеру агенты ФБР. А увязав, Гелен припер бы меня к стене намертво. Он даже не помнит, как я ударил его вилочкой для рыбы, — Бредли вновь бросил косой взгляд на шрам Гарднера. — Промахнулся; ушел по касательной; авария подкорректировала; иначе ты бы, друг Вилли, не выжил».

— Все в прошлом говорите? А вы доложили генералу о том, что собирались меня ликвидировать? Думали, я не раскусил ваш замысел?

Бредли почувствовал, как напрягся Гарднер, хотя тот постарался ничем не выдать своего состояния; продолжал сидеть и курить.

— Чего молчите? Или об этом вы тоже не помните?

— Ликвидировать вас предложила Эльза, — тяжело ответил Гарднер. — Ее идея…

— Тем более что с нее уже не спросишь. Или она тоже жива?

— Не знаю… Живой я ее не видел.

Возраст меняет людей и в своем большинстве не в лучшую сторону. С психологической точки зрения, во всяком случае. Гарднер не был исключением и служил тому примером. Если в сорок пятом, будучи серьезно раненным, стоя на краю гибели, он продолжал оставаться сгустком энергии, примером воли и стойкости, то сейчас от того Гарднера осталась лишь постаревшая оболочка. Не было уже в нем ни той решительности, ни уверенности в своих действиях. Бредли это видел.

«А он испугался. Причем сильно испугался… Потеря памяти порождает неизвестность, а неизвестность — страх, неуверенность, — сделал в отношении Гарднера вывод Бредли. — Сейчас он как старый цепной пес: способен сипло рычать, но не способен вцепиться в глотку. Он это понимает, и это давит на него, тяготит».

— Вот что, господин Гарднер, завтра я доложу генералу подробности нашей последней встречи. Завтра же я попрошу генерала, чтобы мою переброску поручили другому человеку. В Вашингтон, для контакта со мной, я думаю лучше тоже послать кого-то другого, — давил Бредли. Сейчас неожиданно у него возникла идея, для решения которой ему нужен был свой Гарднер. — Что вы еще скрыли от генерала?

Гарднер молчал долго; последние слова Бредли его буквально подкосили; он как-то сник, обмяк. И заговорил он тоже потерянно.

— Послушайте, Кесслер… или Бредли…

— Тауберг, — поправил его Бредли, — Гюнтер Тауберг… Мне нужно привыкать к этому имени.

— Хорошо… Тауберг. Семь лет… Почти семь лет из того времени, которое я здесь нахожусь, я выполнял роль мальчика на побегушках, был даже не на вторых ролях, на десятых, выполнял только второстепенные задачи. Организация переброски на Восток — это самое серьезное из того, что мне доверяли. А первые год-полтора мне вообще ничего не поручали; сидел в канцелярии. Сейчас — благодаря вам — мне поручили серьезное дело, у меня появилась перспектива… Однажды вы уже спасли мне жизнь…

— И в Нью-Йорке в знак благодарности вы решили меня убрать, — перебил Бредли. — Где гарантия того, что вы не решите повторить попытку? Нет, господин Гарднер, не верю я вам, не ве-рю.

— Да о чем вы говорите?! — в отчаянии тихо воскликнул Гарднер. — Не враг же я самому себе…

Бредли помолчал, потом спросил:

— Что вы предлагаете конкретно?

— Взаимовыгодное сотрудничество, — предложил Гарднер и, помедлив, повторил: — Я вам предлагаю взаимовыгодное сотрудничество. В чем оно будет заключаться, сейчас я не могу сказать, не знаю. Но в будущем, я думаю, мы сможем быть полезны друг другу.

— И что взамен?

— То время, которое прошло после той нашей встречи, — достаточно большой срок для того, чтобы забыть и похоронить ту историю.

Бредли вновь взял паузу; эта пауза необходима, Гарднер должен видеть его внутреннюю борьбу.

— Хорошо, — согласился наконец Бредли. — Тогда давайте взаимовыгодное сотрудничество начнем прямо сейчас. Мне нужна копия записи нашего разговора с Геленом. Ваше присутствие на пленке необязательно.

— Хотите проанализировать?

— И как вы догадались?

Переход в Восточный Берлин прошел без неожиданностей. Из Берлина Бредли вылетел в Копенгаген; оттуда он отплыл на Кубу. Через двенадцать дней в порту Гаваны с борта парохода советского торгового флота «Ленинский комсомол» сошел на берег корреспондент газеты «Нойес Дойчланд» Гюнтер Тауберг.

Глава 8

Руководитель советской разведки на Кубе Александр Иванович Алексеев встретился с главой кубинской службы безопасности Рамиро Вальдесом в своем кабинете в посольстве.

— Нам необходимо срочно увидеться, — сказал Алексеев по телефону. — Срочно, Рамиро; вопрос очень серьезный.

— Мне тоже очень нужно с вами встретиться, — ответил Вальдес, — и тоже безотлагательно. Я выезжаю к вам.

Сорок минут назад в кубинскую службу безопасности поступил анонимный звонок; неизвестный сообщил сведения, которые требовали тщательной проработки совместно с советской стороной.

— Нами задержан некий Авилеса Каутина, — начал делиться информацией Вальдес, устроившись на стуле с высокой спинкой у стола-приставки. — При досмотре у него обнаружили документы, подтверждающие существование так называемого Кубинского национального фронта. Так что теперь это факт доказанный; они собираются повторить попытку, которая не удалась им в заливе. — Вальдес достал носовой платок и отер со лба пот. Алексеев встал, налил в стакан охлажденной газированной воды из сифона и подал Вальдесу; тот выпил одним махом, автоматически, не заметив, слишком был взволнован. — Причем по масштабам эта попытка не будет уступать той. Подготовка сил нападения уже ведется, только на этот раз на территории Коста-Рики.

Вальдес достал из папки несколько скрепленных листов и положил их на стол:

— Вот, я снял для вас копии.

Алексеев просмотрел через толстые стекла своих очков документы и покачал головой:

— Торопятся… Кеннеди уже назначил генерала Тэйлора председателем комиссии по расследованию их неудачи в заливе и, что главное, — заострил он внимание, — по вопросам реорганизации разведки в целом. А это значит: у Даллеса и Биссела это — последний шанс, иначе позорной отставки им не миновать. Ну что ж, встретим… У вас все, Рамиро?

— К сожалению, еще нет. — Вальдес помолчал, тяжело посмотрел на Алексеева. — Час назад в нашу службу поступило сообщение: двадцать шестого июля во время митинга будет совершено покушение… — Вальдес вновь бросил на Алексеева тяжелый взгляд, — и причем не только на команданте… Они собираются убить космонавта Гагарина.

От этого сообщения Алексеев опешил; он автоматически снял очки, подслеповато посмотрел на Вальдеса, затем так же автоматически надел их.

О том, что на кубинских лидеров готовится очередное покушение, Алексеев уже знал; об этом накануне ему сообщила Москва. Сотрудники Главного разведывательного управления сумели добыть копии документов, предназначенных для правительства Гватемалы. Среди этих документов был план, одобренный в Коста-Рике президентом Гватемалы Хосе Мигелем Фуэнтесом, бывшим президентом Коста-Рики Хосе Фигересом и президентом Венесуэлы Ромулом Бетанкуром. Операция была назначена на двадцать шестое июля — день национального праздника, посвященного восьмой годовщине штурма казарм Монкада. Эту информацию кроме еще одной Алексеев как раз собирался сообщить Вальдесу; о том, что покушение готовится еще и на Юрия Гагарина, он услышал впервые.

«Та-ак… Час от часу… — Алексеев поднялся — высокий, ширококостный, слегка сутуловатый, вышел из-за стола и начал мерить шагами кабинет. — Если на Гагарина будет совершена хотя бы попытка покушения, разразится международный скандал, который легко сможет перерасти в конфликт, и не исключено — военный. А если к тому же пострадает Фидель, военного конфликта не избежать; обидчикам Куба ответит, мы — ввяжемся. Вывод? Вывод один — исключить даже малейшую возможность покушения».

— Что будем делать, Александре? — спросил Вальдес, с тревогой наблюдая за Алексеевым.

— Нужны срочные и решительные меры, — ответил тот. Он остановился напротив Вальдеса и повторил: — Срочные и решительные… Мы не можем… Не имеем права допустить малейшей угрозы жизни и здоровью кубинских лидеров и Гагарина.

Вальдес согласно кивнул:

— Я уже распорядился разработать и подготовить масштабную операцию.

Алексеев вернулся за стол, быстро что-то записал в дневник-ежедневник и поднял взгляд на Вальдеса.

— Наши товарищи вам помогут. С разработкой операции я прошу вас ознакомить меня. Кстати, кому вы это поручили?

— Своему заместителю, — пожал плечами начальник кубинской контрразведки. — А что, у вас есть возражения?

— Нет, Мендозе я верю, — думая о чем-то своем, ответил Алексеев.

— В каком смысле «верю»? Что вы этим хотите сказать?

— Кто еще знает о телефонном звонке?

— Кроме меня — Мендоза, начальник военной разведки и дежурный офицер, который принял звонок. Это все.

— Дежурного офицера необходимо временно, я подчеркиваю — временно, — сделал акцент Алексеев, — изолировать. Я не знаю… Посадите его пока под замок, что ли… Только отдельно, не вместе с другими; он не арестованный. И обеспечьте его нормальным питанием и всем необходимым.

Вальдес, ничего не понимая, спросил:

— Да что все-таки происходит, Александре, вы можете мне объяснить?

Помолчав, Алексеев ответил:

— Происходит утечка информации, Рамиро. Это точно, ошибки нет. У вас работает враг.

После того как ушел Вальдес, Алексеев сидел в глубоком раздумье двадцать минут. То, что он собирался сделать, то, на что в принципе не имел права, но обстоятельства сложились таким образом, что другого выхода он не видел. Несмотря на всестороннюю помощь советников из КГБ СССР, профессиональная подготовленность кубинских спецслужб оставалась еще на довольно низком уровне, полностью полагаться на них означало ставить под угрозу жизни кубинских руководителей и Юрия Гагарина, а этого Алексеев допустить не мог даже в мыслях.

Ему вдруг вспомнилась их первая встреча с Фиделем Кастро; ту встречу организовал Че Гевара, и произошла он с небольшим конфузом для Алексеева, впрочем, как и встреча с Че тоже.

Тогда в качестве небольшого презента Алексеев преподнес Че — заядлому курильщику и астматику — блок сигарет. И вот здесь он совершил ошибку; Алексеев не обратил внимания на торговую марку сигарет — Техас.

«Вы знаете, что такое Техас, — вздрогнув, спросил тогда Че Гевара. — Это — бывшая республика Америки, которую захватили североамериканцы». Это была единственная минута неловкости в той встрече; в дальнейшем же беседа прошла без сучка и задоринки; тогда же была оговорена возможность встречи Алексеева с Фиделем Кастро. Расстались они в пять утра. Эта встреча произошла ночью двенадцатого октября пятьдесят девятого. А уже шестнадцатого октября в два часа ночи в номер пришли два бородатых человека в кожаных куртках.

«Сеньор Алексеев? — спросил один из бородачей. Алексеев утвердительно кивнул. — Вы просили о встрече с команданте Фиделем Кастро? Он примет вас. Готовы ли вы поехать к нему немедленно?»

Алексеев оделся согласно требованиям протокола: темный костюм, серый галстук; это было оплошностью, суть которой он понял позже.

Сопровождающие привезли Алексеева в здание Национального института аграрной реформы (INRA). На восемнадцатом этаже, на выходе из лифта его встретили два других бородатых человека; эти были вооружены открыто. Одним из встретивших был Фидель Кастро, вторым — помощник команданте, исполнительный директор INRA Антонио Нуньес Хименес.

Наверное, именно эту встречу можно считать точкой отсчета зародившейся тогда дружбы между Фиделем Кастро и Александром Алексеевым.

«Александре, сколько лет вашей революции? — лукаво спросил Фидель, глядя на костюм Алексеева. Они открыли бутылку водки, чокнулись, по рюмке выпили. Водка, икра и альбом с видами Москвы были теми подарками, которые преподнес Алексеев Фиделю Кастро. Выслушав ответ, Кастро не без юмора заметил: — Значит, через сорок два года мы тоже превратимся в буржуев». С тех пор за все время своей работы на Кубе Алексеев галстуков не надевал.

Икра и водка Фиделю Кастро очень понравились. «Какая вкусная… — отозвался Фидель об икре. — Хименес, знаете, мы должны восстановить торговые отношения с Советским Союзом». Но вот папиросы «Герцеговина Флор» — даже несмотря на заверения Алексеева в том, что эти папиросы курил Сталин, — Кастро не понравились. «Слишком много картона и мало табака, — резюмировал Фидель и взял кубинскую сигару. — Вот что курил Черчилль».

Когда разговор перешел на серьезные темы Фидель Кастро испытывал уже расположение к своему новому знакомому из Советского Союза; сказалась общность взглядов по многим вопросам, в том числе и по вопросу советско-кубинских дипломатических отношений, которые тремя годами ранее были разорваны Батистой. Нашли они точки соприкосновения и в вопросе культурного обмена между СССР и Кубой.

Кастро предложил культурно-техническую выставку, которая экспонировалась во многих странах мира, представить на Кубе. Эта выставка была гордостью Советского Союза; в июле — августе она проходила в Нью-Йорке, а в середине октября заканчивалась в Мехико. Там же в Мехико находился глава советской делегации член Президиума ЦК Анастас Иванович Микоян. «Почему бы вам не поехать в Мексику, — скорее предложил, чем спросил Кастро, — и организовать приезд Микояна в Гавану на открытие выставки». Как ни доказывал Алексеев то, что выставка должна переехать на Цейлон и что график утвержден и изменить его практически невозможно, безрезультатно, Кастро стоял на своем: «Вы революционер или нет?» В ноябре выставка побывала-таки в Гаване.

Обсудили они вопрос и предоставления Советским Союзом помощи Кубе, если таковая потребуется и если за ней обратиться Кастро.

…Алексеев улыбнулся воспоминаниям о событиях полуторагодовалой давности, затем снял трубку и, позвонив в пресс-службу, попросил пригласить к телефону Павла Аркадьевича Мясникова.

Под именем Павла Мясникова, специального корреспондента газеты «Правда», в Гаване находился присланный Центром связник Бредли. Только Алексеев знал о том, кем на самом деле является Мясников, и о том, какая у него особая миссия — контакт с человеком, о котором ни Алексеев, ни сам Мясников не знали ничего. Они лишь интуитивно понимали: этот человек представляет для Центра особую важность.

— Павел Аркадьевич, — медленно выговаривая слова, словно продолжая сомневаться, обратился Алексеев к Мясникову, когда тот через полчаса пришел к нему, — я понимаю, что не должен обращаться к вам с подобной просьбой. Однако к этому меня вынуждают обстоятельства; вопрос настолько серьезный, что я просто не могу не использовать все возможности, чтобы решить его. Сейчас вы поймете все сами.

Алексеев пересказал их недавний разговор с Вальдесом; объяснив суть проблемы, попросил:

— Не могли бы вы попросить его помочь нам в этом деле? В меру возможности, разумеется… Со своей стороны мы, конечно, тоже сделаем все возможное, чтобы не допустить покушения на Кастро и Гагарина… Кубинские товарищи тоже уже работают в этом направлении, но больно уж дело-то такое… Сами понимаете…

— Понимаю, — кивнул Мясников и, в свою очередь, спросил: — Могу я рассчитывать на исчерпывающую информацию, связанную с этим вопросом?

— Безусловно. Об уже имеющихся сведениях в курс я введу вас прямо сейчас, о поступающих — буду информировать незамедлительно.

Алексеев рассказал Мясникову о проведенных кубинской контрразведкой операциях в отношении компании «Берлиц», аресте ее директора Вилсона-«Гибсона», его помощников и агентов, изложил механизм готовящейся контрреволюционерами операции «Кондор», о созданной антикастровской организации «Кубинский национальный фронт». Сказал Алексеев и о том, что среди сотрудников кубинской службы безопасности работает весьма информированный «крот».

— Его уже вычисляют, — сообщил Алексеев.

Мясников внимательно его выслушал и кивнул:

— Я… передам ему вашу просьбу, Александр Иванович.

Алексеев помолчал, после чего, ни к кому не обращаясь, словно просто высказывая мысли вслух, сказал:

— Интересно… Хотя бы взглянуть на него.

Первая встреча Мясникова с Бредли должна была состояться на следующий день.

Глава 9

Пауза в разговоре затянулась; Идьигос выглядел слегка растерянным; Кастиенте сидел, закинув ногу на ногу, и смотрел на него с легким прищуром презрительности.

Эта встреча была экстренной; проходила она на той же конспиративной квартире Идьигоса и состоялась по инициативе Кастиенте.

— Просто в голове не укладывается, — прервал наконец паузу Идьигос. — Ведь он назвал пароль, у него был условный знак, подтверждающий его полномочия, описание внешности, которое передали из Вашингтона, совпали до мелочей. И шрам на запястье…

— Шрам… Шрам — ничего не значит, его легко нанести. А что касается пароля и условного знака… Вы что, не допускаете мысли, что в Вашингтоне могут быть лазутчики Кастро? Разведка у них тоже научилась работать. — Кастиенте не говорил — рубил. После последней их встречи, несмотря на доводы Идьигоса, он организовал слежку за представителем управления разведки ЦРУ, находящимся в Гаване под именем французского писателя-публициста Жана Фишера. — Я еще раз повторяю вам: мои люди точно сняли номер, по которому звонил писатель. Это номер их службы безопасности. Жаль, не удалось узнать, о чем он говорил.

Искьердо поднялся, нервно прошелся по комнате. Он понимал: ситуация для него складывается более чем неблагоприятно. Это ведь именно он встречал Фишера, когда тот прибыл в Гавану, именно он вывел его на «Канделу». Именно он, Идьигос, рассказал Фишеру об операции «Кондор» и о том, что в число лиц, подлежащих уничтожению наряду с братьями Кастро и Че Геварой, попал советский космонавт Гагарин. Если об этом узнают в руководстве «Фронта»… Идьигос боялся даже думать о тех последствиях, которые его ожидают. А то, что этот Фишер оказался либо провокатором, либо вообще сотрудником кубинских спецслужб, Искьердо знал точно; накануне он получил сообщение от человека, внедренного в органы военной разведки Кастро, о том, что кубинской контрразведке стало известно, что в списке лиц на ликвидацию — Гагарин. От кого им стало об этом известно, теперь Идьигос знал.

«Ишь радуется… — подумал Идьигос, коротко глянув на Кастиенте. — Он думает, я не увидел злобы и зависти в его взгляде. Теперь — если его не опередить — жди удара в спину; уж он-то этого случая не упустит. Опередить — да, но чуть позже; сейчас пока он мне нужен».

— О чем задумался, Мигель? — с ехидной ухмылкой спросил Кастиенте. Этот его переход на «ты» говорил о многом, но Идьигос решил не заострять на этом внимания. Такое панибратство сейчас было ему даже на руку. — Гадаешь, о чем он мог сообщить им?

— Я не гадаю, приятель, я это знаю. Он сообщил им об операции «Кондор».

Ухмылка с лица Кастиенте сошла моментально; он посмотрел на Идьигоса долгим пристальным взглядом.

— Как думаешь оправдываться?

— Надо сделать так, чтобы оправдываться мне не пришлось. А что для этого нужно сделать, ты знаешь.

— А почему бы это не сделать твоим людям, а, Мигель?

— Это не должны делать ни твои, ни мои люди. Это должен сделать ты, Хорхе. Ты лично.

— Я уже давно никому ничего не должен. Никому и ничего, — членораздельно подчеркнул Кастиенте.

Идьигос хмыкнул:

— Это самообман, Хорхе, выдача желаемого за действительное. Все мы что-нибудь кому-нибудь должны. Ну что ж, я не настаиваю, решу эту проблему сам, без вашей помощи. Только ведь эта моя просьба говорила о том, что я безгранично доверяю и всецело рассчитываю на вас, — вновь перешел на «вы» Идьигос и поправил себя. — Вернее: доверял и рассчитывал…

Кастиенте уловил это дистанцирование Идьигоса и тут же сменил тон:

— Ну, зачем же так?.. Я очень ценю дружбу с… вами, и мне не безразлично ваше доверие. Просто я хотел сказать только то, что цена в этот раз будет несколько больше; согласитесь: обстоятельства совсем не те, что были раньше.

Это уточнение Идьигос пропустил мимо ушей, будто не слышал. Он вернулся в кресло и спросил (он вновь перешел на «ты»; видимость сохранения дружеских отношений была сейчас важнее амбиций):

— Кто из твоих людей снял номер, по которому звонил американец?

— Они ни сном ни духом… Просто фиксировали.

Идьигос лениво достал длинную тонкую черную сигарету, прикурил, затем тихо сказал:

— Идет война, Хорхе, и выживет в этой войне тот, у кого чувство самосохранения развито сильнее, чем у других, у кого разум преобладает над эмоциями, кто способен четко видеть реалии и адекватно оценивать ситуацию. Ну, так как, будем и дальше о них говорить?

«Судьба этих двоих предрешена, спорить и что-то доказывать — бесполезно, — понял Кастиенте. — Да и зачем? Кто они мне? Мигель — тоже карта отыгранная, но, как говорится: с драной овцы хоть шерсти клок. Сдеру с него деньги, а там… А американца надо убирать в любом случае; он меня видел у Гибсона, прижмут — а они это делать умеют, прижмут его обязательно — даст мое описание; в неделю меня возьмут. Надо уходить; к черту „Кондор“, пусть этот воюет… Кастро не свалить; надо было раньше; сейчас Советы на его стороне. А за своего космонавта они тут камня на камне не оставят. Нет уж, без меня…»

— Валерио и Пирс, — тяжело назвал Кастиенте имена двух человек из своей группы. — Они и сейчас смотрят за ним.

— Это хорошо, пусть смотрят. К американцу сходи сегодня же. Он тебя знает, думаю, проблем не будет. А сумма?.. Если все сделаешь гладко, она увеличится вдвое. А теперь давай поговорим о предстоящей операции…

…После того как Кастиенте ушел, к Идьигосу зашел Ромарио, его ближайший помощник, с которым Идьигос советовался в большинстве случаев и который был в курсе всех дел.

Встреча Бредли со связником, как это и предусматривалось, состоялась возле кубинской Академии наук, которая после революции находилась в здании Капитолия. Бредли узнал его по значку на рубашке. Там был изображен Московский Кремль, космический спутник над ним и аббревиатура СССР.

— А вы знаете о том, что этот Капитолий — точная копия того, что находится в Вашингтоне? — спросил Бредли человека, фотографирующего здание Академии. Это были слова пароля.

— Американизация всего и вся, до чего могут дотянуться щупальца Соединенных Штатов, насильственное насаждение своего образа — болезнь того строя, который господствует там, — дал ответ на пароль связник и, оторвавшись от окуляра видоискателя, уже от себя добавил:

— Что, приходилось бывать в Вашингтоне?

«Вот каналья, — весело подумал Бредли, глядя на улыбающегося мужчину с фотоаппаратом; тот тоже внимательно разглядывал его. — Хотя, почему каналья, про Вашингтон ввернул хорошо, к месту; захотел проверить мою реакцию».

— И неоднократно… Это не интересно, а вот оказаться в Москве я бы хотел очень, — с грустной улыбкой сказал Бредли и кивнул на значок. — Вы, я смотрю, из Советского Союза?

— А вы наблюдательны. Да, я из СССР.

— Наблюдательность и любопытство — часть моей работы. Гюнтер Тауберг, — представился Бредли и протянул руку, — корреспондент газеты «Нойес Дойчланд».

— Мясников. Павел Аркадьевич… Можно просто — Павел. Спецкор газеты «Правда».

Они пожали друг другу руки. Мясников отстегнул значок и протянул его Бредли:

— Возьмите, на память, как сувенир.

— Павел, так не честно, мне нечего подарить вам взамен. Хотя… — Бредли достал из небольшой папки ручку, блокнот, сделал в нем запись и показал ее своему новому знакомому. — Обратите внимание, как мягко пишет ручка.

Мясников поднял взгляд на Бредли:

— Обратил…

— Дарю, — Бредли протянул ему ручку. Это был Parker 61 Signet с золотым пером и золотой стрелкой на корпусе. — В нашей с вами работе хорошая ручка — незаменимая вещь.

— Спасибо, Гюнтер… — Мясников смущенно улыбнулся. — Воистину: подарок царский. В таком случае, — он заговорщицки подмигнул, — не отметить ли нам наше знакомство? Я угощаю. Здесь неподалеку есть одно уютное местечко, могу я вас туда пригласить?

В принципе встреча немецкого журналиста из Восточной Германии со своим коллегой из Советского Союза странной не выглядела, поэтому они, не таясь, сидели в небольшом открытом ресторанчике на бульваре Прадо и тихо разговаривали. Мясников рассказал Бредли об анонимном звонке в кубинскую службу безопасности, ввел его в ситуацию, связанную с готовящимся покушением на Фиделя Кастро и советского космонавта Юрия Алексеевича Гагарина, рассказал также об арестах, проведенных кубинской контрразведкой.

— Гюнтер, не могли бы вы — если, конечно, это не идет в разрез вашей работе — как-то помочь в этом деле? — передал просьбу Алексеева Мясников. — Сейчас нам важна любая информация.

То, что в прицел контрреволюционеров попал Гагарин, было для Бредли откровением; в тех материалах, которые передал ему Спарк, об это ничего сказано не было.

— Я постараюсь… — задумчиво кивнул Бредли. — Мне нужна будет возможность постоянного контакта с вами; возможно, понадобится какая-то информация или, наоборот, у меня возникнет необходимость что-то сообщить вам.

— Да, это обговаривалось еще в Москве… — Мясников, улыбнувшись, достал подаренную авторучку, написал на салфетке номер и подвинул ее к Бредли. — На этом телефоне круглосуточно дежурит оператор; информацию передадут мне незамедлительно. А если мне срочно понадобится увидеться с вами?

— Я остановился в отеле «Саратога». Если меня не будет в отеле, оставьте для меня письмо, портье я предупрежу.

Бредли закурил, поднес язычок пламени к салфетке, положил ее в пепельницу и смотрел на огонь, пока он не стал угасать; через два часа в отеле «Насьональ» у Бредли была назначена еще одна встреча. Эта встреча была с сотрудником разведки ЦРУ, работавшим на Кубе под прикрытием французского писателя-публициста Жана Фишера; это тоже была их первая встреча. Фишер должен сообщить Бредли о том, как проходит подготовка к операции «Кондор», какие есть тонкие места, какие моменты не до конца проработаны. Вместе они должны продумать и устранить слабые звенья операции. Но сейчас, после того что рассказал ему Мясников, Бредли понял: от него ждут не только информации, от него ждут действенной помощи. А для того чтобы не допустить проведения операции «Кондор» наверняка, запланированного объема контакта с Фишером будет недостаточно; теперь ему, Бредли, необходимо было проникать внутрь заговора. Для этого ему нужен был выход на контрреволюционные группы, а его у Бредли не было и как сделать так, чтобы Фишер вывел его на руководителей антикастровского подполья, он не знал.

«Он даже близко не пустит меня к теме, это понятно… — проанализировал ситуацию Бредли. — Зачем ему делить лавры со мной, если операция пройдет и будут достигнуты ожидаемые результаты. Он мне отдаст ровно столько, сколько необходимо для того, чтобы, в случае если операция провалится, свалить всю вину на меня».

Мясников хотел задать Бредли вопрос, но делать этого не стал, осекся; он увидел, как смотрит Бредли на догорающую салфетку.

— Как там дома? — вдруг спросил Бредли тихо и по-русски.

— Дома всегда лучше, чем в гостях, — так же тихо и так же по-русски ответил связник. — Давно не были?

— Да как вам сказать? Достаточно, чтобы забыть запахи осеннего леса: сырых грибов… прелой листвы. А почему вы спросили?

— Меня просили передать вам, чтобы по своему каналу связи вы передали в Центр наиболее полную информацию о себе. Чем это вызвано, мне неизвестно.

Бредли кивнул:

— Так о чем вы хотели меня спросит? — вновь перешел он на испанский.

— Те цифры… У Капитолия…

— Запомнили их?

— Разумеется.

«А с ним хорошо работать, — подумал Бредли, по-особому глянув на Мясникова, — легко. Чувствуется, что это у него не первая командировка. Сколько ему, лет тридцать пять — тридцать семь, не больше… Но сорока еще точно нет… И, видимо, воевал».

— Это вашингтонский номер телефона одного моего старого знакомого… — Бредли усмехнулся. — Можно сказать, друга. Бывшего оберштурмбаннфюрера СС Вилли Гарднера.

— Ого… Где это вы с ним?..

— Давняя история, долго рассказывать. Как-нибудь в другой раз… Так вот, этот Гарднер сосватал меня… И кому бы вы думали? Самому генералу Гелену, ни много ни мало. Ну а генерал успешно «завербовал» меня; не удивляйтесь, я ведь сюда добирался через Западную Германию. Кстати, этот номер светить нельзя, он дан мне в Пуллахе для выхода на Гарднера; по номеру легче будет найти его в Вашингтоне. Туда он направлен для связи со мной; его новое имя — Джон Дэйтон.

— И на чем же Гелен взял вас?

— Угроза жизни моим друзьям в Нью-Йорке… Прием примитивный, но другого-то на меня у него ничего не было, поэтому мне пришлось «клюнуть». Больно уж ему хотелось иметь своего человека в ЦРУ. Ну, неважно… Дальше… На этого Гарднера-Дэйтона у меня есть информация, которую в дальнейшем можно будет попробовать использовать против него.

— Вы хотите сказать?.. — Мясников замолчал; он еще не до конца поверил в правильность той мысли, которая пришла к нему; слишком смелой и невероятной она казалась.

— Именно… Если он сосватал Гелену меня, то почему бы ему не рекомендовать еще какого-нибудь своего старого знакомого по СД? Передайте это в Центр, и если эта тема их заинтересует, то по возвращении в Вашингтон материалы на Гарднера я передам тоже по своему каналу.

— Но ведь вы очень рискуете. Игра слишком многоходовая и сложная, есть ряд тонких моментов. Если ваше вашингтонское начальство узнает об этой вербовке?.. Ведь это — провал.

— Ну, во-первых, это будет мой провал как человека Гелена, а не Москвы, а во-вторых… — Бредли усмехнулся. — А во-вторых, провал мне не желателен ни под первым, ни под вторым вариантом. Есть у меня по этому поводу кое-какие соображения. Все, мне пора уходить, — Бредли посмотрел на часы и поднялся. — А знаете что… давайте-ка мы с вами встретимся сегодня еще раз: через четыре часа здесь же. Возможно, у меня уже будет какая-то информация по антикастровскому подполью. Не обо всем можно говорить по телефону.

Они проговорили сорок минут. Видя, что встреча заканчивается, Мясников спросил:

— Как вы думаете, могу я сфотографировать своего нового друга и коллегу журналиста Гюнтера Тауберга на память? — и тише добавил: — В Центре просили привести вашу фотографию.

— Ну почему же — нет? Валяйте… Знал бы, надел бы фрак с бабочкой.

Бредли не знал того, что личное дело Сергея Александровича Озерова, его личное дело, так и не было найдено и было заведено новое, только в нем не было вшито еще ни одного документа. Фотография должна была стать первым.

Глава 10

Бредли шел в отель «Насьональ» со смутным чувством беспокойства; оно не покидало его с момента встречи со связником из Центра. Он так и не смог придумать сколько-нибудь веской причины, по которой бы человек, к которому он шел, вывел его на подпольные контрреволюционные группы.

Бредли понимал: блеф здесь не пройдет. Он знал, что у того есть связь с Вашингтоном; об этом ему говорил Спарк. В случае необходимости Бредли мог и должен был воспользоваться именно этим каналом связи. Полковник Эдвардс рисковать не хотел.

«Вот если у него возникли проблемы, которые он не мог бы решить самостоятельно, и ему понадобилась бы моя помощь, на этом я смог бы сыграть, — взвешивал свои шансы на успех Бредли. — Слишком много „бы“… В моей работе такой подход недопустим. Ну что ж, буду использовать экспромт, напор и уповать на везение. Ничего другого мне не остается. Хотя… почему? Можно сдать его кубинской контрразведке; они сумеют вытащить из него всю информацию. Я буду на грани провала, но „на грани“ — это еще не провал. А если и провал, жизни кубинских лидеров и Гагарина стоят того; Центр меня поймет. И потом, я ведь у своих… Уеду отсюда сразу в Москву». В этот момент Бредли подумал о Марте, и ему садануло сердце.

— Добрый день, камрад, — поздоровался Бредли с портье. Такое обращение на того подействовало; он тут же расплылся в приветливой улыбке. — Я — корреспондент газеты «Нойес Дойчланд» Гюнтер Тауберг. Восточная Германия. Мне нужен писатель из Франции, его имя Жан Фишер.

Портье кивнул:

— Да, сеньор, он у себя. Сегодня он еще никуда не выходил. Его номер двадцать восьмой; сейчас вас проводят.

— Благодарю, не стоит беспокойства, я найду сам.

Несмотря на недавнюю смену власти на Кубе, дороговизна и изысканность отеля (да и не только отеля) оставалась на прежнем уровне. Кастро марку держал, невзирая на тяжелое экономическое состояние; иностранцы в страну приезжали.

Бредли легко взбежал по ковровой дорожке на второй этаж, отыскал нужную ему дверь и постучал. «Ну, экспромт, напор и везение», — успел повторить он как заклинание, прежде чем услышал: «войдите», зашел в номер а, войдя, понял: напор ему понадобится вряд ли; везение перекрыло все. Навстречу Бредли вышел Роуч.

— Черт бы меня побрал… Дональд, вы мне не снитесь?

Роуч был удивлен, если не сказать поражен, и обрадован не меньше. Ответил, однако, с наигранной обидой:

— Мы опять говорим друг другу «вы»?

— Черт бы меня побрал второй раз. Просто я ошалел от радости; не обращай внимания. «Ты», конечно «ты».

Они крепко пожали руки; Роуч как-то рассеянно глянул по сторонам:

— Черт… У меня только бутылка коньяка и фрукты. Устроит?

— Конечно, но я предпочел бы такой же вещмешок, как в прошлый раз…

— Если бы знал, что это будешь ты, приготовил бы непременно.

Они сидели два с половиной часа. Сидели как два давних друга, встретившихся после долгой разлуки, хотя знакомы были всего чуть больше трех месяцев и после первой их встречи они отнюдь не испытывали друг к другу дружеского расположения. И совместная работа в лагере спецгруппы «Москит» была не такой уж долговременной, чтобы успеть сильно подружиться и разлука их была недолгой, но что-то этих двух людей сближало. Чем-то нравился Роуч Бредли, но чем именно, тот понять не мог, хотя пытался это сделать еще там, на базе, в Эверглейдс.

Роуч рассказал, как он проводил группу, как сложились его дела после возвращения в Вашингтон. Рассказал он и о том, как странно простился с ним капитан Тирадо.

— Стэн, перед самым вылетом, на аэродроме, Тирадо попросил меня передать тебе эту штуку. — Роуч достал портсигар, выложил оттуда сигареты и положил его перед Бредли на столик. Тот узнал этот портсигар, вспомнил, как не так уж давно восхищался им там, в джунглях. — Сказал: на память.

Бредли долго смотрел на золотую корону, украшенную бриллиантовым глазком, затем глухо спросил:

— А что стало с группой? Тебе что-нибудь известно?

— Нет. Известно лишь то, что самолет исчез с экранов радаров над Мексиканским заливом. Никаких сигналов с его борта не поступало. Это все, — пожал он плечами. — По данным нашей разведки — а мы попытались разобраться в этом деле — в то время, когда исчез «Геркулес», в том квадрате никаких самолетов Кастро не было. Что там произошло на самом деле, никто не знает и… боюсь, что этого никто никогда уже не узнает.

— А сам ты, что думаешь по этому поводу? — спросил Бредли.

— Позволь мне не отвечать тебе на этот вопрос.

Бредли ничего не сказал, он-то догадывался, что там могло произойти. «Я подготовил убийц. Хорошо подготовил. Они не должны добраться до моей родины. Там сейчас только налаживается жизнь…» — вспомнил он слова капитана Тирадо.

Они выпили молча, не чокаясь.

— Ну а теперь рассказывай о здешних делах. — Бредли взял привычный тон: деловой и чуть-чуть начальственно-требовательный. — Все рассказывай, со всеми подробностями: с фамилиями, адресами и датами. Все.

— Зачем тебе это? Не ввязывайся, Стэн. Эти… с позволения сказать, контрреволюционеры провалили дело в заливе, провалят они его и здесь. О каком патриотизме может идти речь? Здесь им и не пахнет. У них на уме — деньги и раздел несуществующей у них власти… Они крайне подозрительны, никому не доверяют, в каждом видят предателя или провокатора. По крайней мере у тех, с кем я имел контакт, дело обстоит именно так. Не ввязывайся. Ты, насколько мне известно, прямой ответственности не несешь, находишься здесь как координатор, а я обо всем этом в Вашингтон уже сообщил; там не очень-то этому обрадовались.

Бредли досадливо поморщился:

— Ты поторопился, Дональд. Мы с тобой находимся здесь как раз для того, чтобы на этот раз они не провалили дело. И их подозрительность понять и объяснить можно; контрразведка Кастро хватает всех по малейшему подозрению, что же ты хочешь… А патриотизм? Плевать мне на их патриотизм; в успехе этой операции заинтересовано наше с тобой правительство; здесь затронуты национальные интересы Соединенных Штатов…

— Мне что, нужно встать и пропеть гимн? — перебил Роуч.

— Не надо вставать, — сказал после небольшой паузы Бредли со вздохом, мол, жаль, что ты меня не понял. — Давай информацию.

— Ну что ж… Я имел контакт с неким Мигелем Идьигосом. Это руководитель среднего звена, но именно ему отведена первая скрипка в операции.

— Что конкретно ему поручено?

— А все. И подготовка и само проведение. Это он должен подобрать — если уже не подобрал — основного стрелка, главного исполнителя так сказать.

— С кем он контактирует; кто за ним стоит?

— Есть такая организация: «Кандела»…

По мере того как Бредли узнавал все новые и новые факты он все больше и больше поражался масштабам готовящейся акции. Теперь он уже окончательно уверовал в то, что ему просто необходимо проникнуть в эту подпольную организацию или по крайней мере подойти к ней вплотную.

— Ясно. Дальше…

— Да, собственно, все, — закончил Роуч. — Все что знал, я тебе рассказал.

— Нет не все. Ты не сказал мне адреса и дату проведения операции.

— Дата проведения — двадцать шестое июля, а адреса… Ты что, собрался сходить туда в гости? Ну попробуй, оттуда ты уже не выйдешь. Они тебя просто убьют. Я же тебе говорю: они боятся собственной тени.

— В гости мы с тобой пойдем вместе, дорогой Дональд, и там ты меня представишь. Завтра. С утра.

— С ума сошел? Как я мотивирую твое появление?

— Мотивировать буду я. Ты только засвидетельствуешь мою личность, а то еще чего доброго и в самом деле шлепнут не разобравшись.

Роуч встал, подошел к окну: оживленная улица, снующие автомобили, спешащие прохожие и гуляющие мамаши и бабушки с детьми. У каждого свои дела, свои заботы; нормальная человеческая жизнь и, похоже, никто из них даже не догадывается о том, что в двух шагах проходит другая жизнь: тайная, враждебная.

— Стэн, ты бы смог убить ребенка? — спросил Роуч, не оборачиваясь.

Бредли плеснул в рюмки коньяк и жестко сказал, внимательно наблюдая за реакцией Роуча:

— Ты решил изменить мир? Я бы тоже сделал так, чтобы в мире никто никого не убивал, но ведь не получится. Сядь, успокойся и выпей. «На его месте я бы сейчас дал мне в морду, — со злостью подумал Бредли. — Чертова профессия… самое противное в ней — изображать собой подонка».

Роуч вернулся в кресло, залпом выпил и проговорил, даже не поморщившись:

— Все-таки мы с тобой сволочи, Стен, не обижайся. Зачем тебе адреса, если мы завтра пойдем туда вместе?

— Ты же знаешь мой метод работы: я должен знать все «до», а не «после».

— Адрес «Канделы» не знаю, с их представителем я встречался два раза в ресторане, а адрес этого Идьигоса запоминай: Агира, семнадцать.

— Это в Старом городе?

— Да, недалеко от банковского квартала. Центральная парадная, первый этаж… — предвосхитил вопрос Роуч. — Там только одна квартира.

— Хорошо. Завтра в десять утра я за тобой заеду, — Бредли вновь плеснул в рюмки. — Ну чего такой невеселый, или забыл чего? Держи…

— Знаешь, Стэн, — проговорил Роуч задумчиво, — может быть, тебе это не интересно… и не имеет отношения к делу, но раз уж мы собрались к ним в гости…

— Ну, говори, чего тянешь. Разберемся.

— В самом конце апреля — я тогда только прибыл сюда — кубинская контрразведка взяла группу, которая работала здесь под крышей филиала компании «Берлиц», ее директором был человек из нашей фирмы, его тоже арестовали, но не в этом дело. Незадолго до ареста я встречался с ним и во время встречи видел там одного человека. Так вот, мне кажется, этот человек тоже как-то связан с Идьигосом и тоже может быть причастен к операции, хотя Идьигос мне о нем почему-то ничего не говорил. Почему?

— С чего ты взял, что они связаны?

— Какая-то фраза прозвучала во время разговора… — Роуч покачал головой. — Нет, не вспомню, — он поднял взгляд и встретился с пристальным взглядом Бредли. — Несколько дней назад, Стэн, этого человека я случайно увидел в городе, значит, он не арестован, на свободе. Его представили мне как Хорхе Кастиенте.

— Опиши мне его на всякий случай.

— Неприятный тип… Волосы черные, смазывает он их бриолином…

— Худощавый, но крепкий, невысокого роста, нос тонкий с горбинкой, носит тонкие черные усы-стрелки, — медленно закончил описание Бредли, глядя коньяк на просвет.

— Ты его знаешь?

— Он зашел в отель следом за мной, когда я разговаривал с портье, — Бредли улыбнулся, чокнулся с рюмкой Роуча и выпил. — Что это может значить?

Перед самым уходом Бредли Роуч, понизив голос, спросил:

— Стэн, ты знаешь о том, что они собираются убить русского космонавта?

— Знаю, Дональд, знаю, — ответил Бредли, но развивать эту тему он не стал, не было времени, он спешил на встречу с Мясниковым.

На эту встречу, как и на предыдущую, Идьигос отправился один. Секретность и опасность были настолько велики, что он опять не поехал туда на своей машине, боялся светить; он, как и в прошлый раз, вызвал такси и уехал. О том человеке, с которым Идьигос собирался встретиться и, тем более, о той роли, которая тому была отведена, из ближайшего окружения не знал никто, о нем не знал даже помощник Идьигоса Ромарио. Об этом человеке знали лишь в разведке Гватемалы. Он, как стрелок экстра-класса, проживающий к тому же по мексиканскому паспорту в Гаване, и как человек, некогда работавший на Батисту и ненавидящий революционную власть, был рекомендован гватемальской разведкой для выполнения основной исполнительской акции. Именно он должен был стрелять в Фиделя Кастро и Юрия Гагарина. Звали этого человека Негрете.

Операция входила в завершающую стадию, поэтому встреча Идьигоса и Негрете была предпоследней. На ней Идьигос намеревался еще раз проработать детали, внести некоторые коррективы, а заодно и убедиться в моральной готовности снайпера. То, что после выполнения задания ему вряд ли удастся благополучно выбраться, было очевидным. Для Идьигоса. Он понимал, что после того как кубинской службе безопасности с большой долей вероятности стало известно о готовящемся покушении на Кастро и Гагарина, меры безопасности будут предприняты беспрецедентные. Посвящать в эти обстоятельства Негрете Идьигос, разумеется, не собирался.

— У вас будет очень мало времени, — в очередной раз заострил внимание на ключевых моментах Идьигос. — Практически у вас его не будет. Вам необходимо будет успеть сделать два точных выстрела с большого расстояния, а это, сами понимаете… на перезарядку винтовки время тоже уйдет. На третий выстрел времени уже не будет.

— Я сумею сделать два точных выстрела и успею перезарядить винтовку, — заверил Негрете. — В цель я тоже попаду, не сомневайтесь. Главное для меня — эту цель увидеть.

— Да-а… «попаду»… — вздохнул Идьигос. «Если ты не попадешь, парень, кости переломают всем; всем тем, кто попадет в их сети, а сети они раскинут по всему острову, не только в Гаване… Тогда уж точно: живые будут завидовать мертвым, — с тоской подумал он. — И в сетях этих окажутся многие; главное — не оказаться в их числе». — Это еще не все… Кастро вам необходимо будет попасть в голову.

Это была как раз одна из поправок к прежнему плану. Негрете вслух вопрос не задал, но поднял на Идьигоса вопросительный взгляд, ибо это уже значительно осложняло задачу.

— На нем будет пуленепробиваемый жилет, — с уверенностью пояснил Идьигос, хотя полностью убежден в этом он, разумеется, не был. Исходил из наибольшей вероятности; недоработки быть не должно.

— А на том… втором?

— На русском вряд ли будет жилет, он не политический лидер, на ситуацию в стране никоим образом не влияет, поэтому нападения на него никто не ожидает; с ним вам будет легче. Главное ваше внимание должно быть сосредоточено на Кастро. Он основная цель; первый выстрел в него. И помните: на вас возложены и большая надежда, и огромная ответственность. И не только на Кубе. Провала быть не должно; провал повлечет за собой события, последствия которых даже представить себе страшно.

В следующую нашу встречу — она, кстати, будет последней — я скажу вам, где будет располагаться ваш огневой рубеж, и укажу пути отхода…

— С огневым рубежом я хочу ознакомиться сейчас и по путям отхода хочу предварительно пройти сам, — перебил Негрете несколько резковато. — По-моему, это желание вполне объяснимо и логично.

Идьигос кивнул:

— Вполне, в идеале все так должно было бы и быть, только не в нашем случае. Дважды появляться в том месте, где будет располагаться ваш огневой рубеж не только не разумно, но и опасно. Если вас там заметят, то это может вызвать подозрение, а рисковать мы не можем. Ни вами, ни операцией. Прикрывать вас будут два человека, они же будут страховать ваш отход.

— Кто эти люди?

— Бывшие лейтенанты кубинской полиции Нельсон Гутьерос и Марселино Балида. Во время следующей нашей встречи я с ними познакомлю. И поймите, это не от какого-то недоверия. Ваша преданность делу и профессионализм сомнений не вызывают. Просто соблюдение максимальной осторожности делает риск минимальным и дает хоть какие-то гарантии успеха. Иначе нельзя.

Глава 11

— Извините, компаньеро, — остановил Бредли портье, когда наутро тот выходил из отеля, собираясь ехать к Роучу. — Вчера вечером посыльный из отеля «Насьональ» принес для вас письмо… Вас не было в отеле, а когда вы пришли я не видел… Наверное, когда на минутку отлучался…

— Давайте письмо, — прервал Бредли сбивчивые оправдания портье.

Конверт был запечатан, текст — коротким, написан на английском языке, печатными буквами и без подписи. Письмо было от Роуча; Бредли понял это по первым строкам текста.

Бредли, сдерживая порыв, спокойно вышел из отеля и остановил такси:

— Отель «Насьональ».

«Значит, тот анонимный звонок, о котором говорил Павел, был от него…» — понял Бредли. Он сидел на заднем сиденье и невидящим взглядом смотрел в окошко. Время для него сейчас не просто текло медленно, оно остановилось.

Накануне, после встречи с Роучем, Бредли вторично — как они и договаривались — встретился с Мясниковым. Когда он пришел, тот уже ждал его двенадцать минут; для журналистов такая нестыковка во времени вполне допустима.

Бредли передал полученную от Роуча информацию, которая касалась кубинской темы.

— Завтра я попытаюсь войти в контакт с этим Идьигосом, — открыл Мясникову свои намерения Бредли. — Хочу нанести визит на Агира, семнадцать. Иного пути подобраться к ним я не вижу.

— Может быть, не стоит туда соваться? Кубинские коллеги возьмут всех, кто будет по этому адресу, а разговорить их они сумеют. Зачем вам так рисковать?

— А если кого-то упустят? Или не сумеют разговорить до конца? Да и риск мой здесь минимальный; я ведь пойду туда как человек Вашингтона и не один, а с эмиссаром разведки. Есть такой, не удивляйтесь… Я встречался с ним только что. Хороший мужик, между прочим. Нет, риска здесь почти никакого нет, мне надо идти, со мной они будут откровеннее. Я сообщу вам, когда нужно будет подключиться кубинским друзьям, пусть будут наготове.

Они обсудили еще некоторые детали взаимодействия, затем Мясников рассказал, как проходит подготовка операции по аресту руководителей «Канделы» и что делается по обеспечению безопасности Фиделя Кастро и Юрия Гагарина.

Уже в конце встречи Бредли сказал:

— И вот еще что… Для ликвидации Фиделя Кастро готовилось спецподразделение «Москит». Командиром этого спецподразделения был некто капитан Армандо Тирадо. Так вот, этот капитан Тирадо был сотрудником кубинской разведки; это он уничтожил группу. Самолет, на котором они летели, исчез над Мексиканским заливом. Думаю, Тирадо взорвал его. Он был твердо намерен не допустить десантирования «москитов» на остров. Передайте это кубинским товарищам, они должны знать. И еще… — Бредли достал портсигар и положил его перед Мясниковым. — Этот портсигар был талисманом Тирадо, капитан говорил мне, что он приносит ему удачу. Перед вылетом, через одного нашего общего знакомого, Тирадо передал портсигар мне… Сказал: на память. Я его и так не забуду, а это, — Бредли кивнул на желтый прямоугольник, — должно принадлежать его родным. Он мне говорил, у него была сестра, пусть передадут ей. Пусть этот талисман теперь приносит удачу ей.

— …Месье Фишер у себя? — весело спросил Бредли портье, войдя в «Насьональ». — Или уже куда-то улетел, бестия? Публициста, как и журналиста, ноги кормят.

— У себя. Сегодня он еще никуда не уходил.

Напевая веселый мотивчик, Бредли взбежал по лестнице и постучал в номер Роуча. Дверь приоткрылась.

— Месье Фишер… — громко позвал Бредли, войдя в маленькую прихожую. — Можно к вам?

Ответа не последовало. Бредли выглянул в коридор, убедился в том, что он был пуст, потом закрыл дверь и вошел в комнату. Роуч сидел в кресле без движения, уронив голову на грудь. Бредли, замерев, с полминуты смотрел на него, затем подошел и приложил два пальца к сонной артерии, хотя и без этого он видел, что Роуч мертв по меньшей мере уже часов десять.

Бредли прогулочным шагом отошел от «Насьоналя» на два квартала; хвоста не было. Он зашел в кабинку телефона-автомата и набрал номер, который дал ему Мясников; тот ответил сам.

— Мероприятия по тому адресу, о котором мы вчера говорили, необходимо начать через полтора часа, — не представляясь, сказал Бредли и, дождавшись подтверждения, повесил трубку.

«Все, пошел отсчет, вот только как он закончится… Чего я дергаюсь? В конце концов я у друзей, рядом товарищи, помогут в любую минуту. Да… Помогут… Если успеют. — Бредли шел по людному тротуару, не замечая прохожих. Перед глазами продолжала стоять картина, которую он видел только что: мертвый Роуч, странгуляционная полоса на шее… и гнетущая тишина в номере. — Этот урод его просто удавил. Зря вы это сделали, ребята, теперь очередь за мной. Теперь мой ход».

— Агира, пятнадцать, — назвал Бредли адрес водителю такси. Он намеренно не стал подъезжать к нужному ему дому; необходимо было оглядеться.

Дверь открыл мулат; невысокого роста, крепкого телосложения.

— Вы к кому?

— Передайте Идьигосу, у меня для него есть очень важная информация. Для него — очень важная…

— Вы ошиблись, здесь такого нет. — Мулат хотел закрыть дверь, но Бредли чуть придержал ее.

— Значит, я ошибся адресом. Очень жаль. Да, кстати… пусть тот, которого здесь нет, остерегается одного из своих друзей, которому он доверяет. Это так, на всякий случай…

Бредли отпустил дверь и направился к выходу из подъезда.

«Как далеко он даст мне уйти; на пятьдесят метров, сто?..»

Расчет Бредли не оправдался лишь в том, что ему не дали уйти ни на пятьдесят, ни тем более на сто метров. Мулат окликнул его сразу.

— Эй, приятель, зачем же так торопиться?

Бредли обернулся и увидел наведенный на себя пистолет. Мулат стоял на лестничной площадке и не сводил с него пронизывающего взгляда.

— Зайдите на минутку, — кивнул он на распахнутую дверь.

В комнате, куда мулат ввел Бредли, находился еще один человек. Его Бредли увидел не сразу, сначала он почувствовал легкое движение у себя за спиной, затем слабый, но требовательный толчок. Бредли поднял руки; его обыскали быстро, однако тщательно. Только после этого этот второй вышел из-за спины Бредли и встал в шаге от него чуть с боку. Это был негр-гигант под два метра, даже широкая рубашка навыпуск не могла скрыть развитую мускулатуру.

«Хорошо встал, идеально для удара с правой, а удар этого малыша если не убьет, то отключит надолго. И линию огня не перекрыл, — оценил про себя профессионализм негра Бредли. — Молодец…»

— Ну так что вы мне хотели сказать? — спросил мулат. Он устроился в кресле, пистолет не убрал, положил руку на подлокотник, правда, ствол отвел в сторону.

«Вот где моя ошибка, — осознал Бредли промах. — Я не спросил у Роуча описания этого Идьигоса. Черт…»

— Не вам. — Бредли небрежно чуть отстранил негра в сторону. Тот, посторонившись, удивленно посмотрел на мулата, прошел, сел на диван и закинул ногу на ногу.

— Двери открывают либо швейцары, либо привратники, а не хозяева. Затягивая время, вы берете на себя ответственность, которая может стоить вам жизни. И ему тоже, — кивнул Бредли на негра.

Это уточнение негру явно не понравилось; он глянул на мулата уже не удивленно, а скорей растерянно. Метис тоже не нашелся, что ему сказать.

— Пропусти его, Рамо.

У портьеры, скрывающей дверь в соседнюю комнату, стоял мужчина больше походивший на европейца, чем на латиноамериканца. Единственное, что выдавало в нем кубинца, — это цвет кожи.

— Ромарио не привратник и не швейцар, — с улыбкой заметил кубинец, обращаясь к Бредли. — Он мой друг и соратник.

Вторая комната была несколько меньше первой и напоминала скорее кабинет: письменный стол, заваленный бумагами, огромный сейф, стеллаж с книгами, среди которых, как успел заметить Бредли, было собрание сочинений Ленина на русском языке. Но пара мягких кресел здесь все же присутствовала. В одно из них кубинец сел, на второе кивнул:

— Проходите, присаживайтесь. И представьтесь, пожалуйста…

Бредли не прошел и в кресло не сел; он проверил, плотно ли закрыта дверь и только после этого, повернувшись, сказал:

— Некогда рассиживаться. Через двадцать минут… максимум через полчаса здесь будет кубинская контрразведка.

Утро выдалось прекрасным: с побережья тянул слабый прохладный ветерок, солнечно; безмятежность прямо висела в воздухе. Все было под стать прекрасному настроению Хорхе Кастиенте. Однако причиной такого его настроения была не только погода. Прошедшей ночью за ликвидацию американца он получил от Идьигоса обещанную сумму; через четыре часа в Мексику отходило маленькое суденышко, капитану которого было уже уплачено; необходимые документы — причем настоящие — в том числе и новый паспорт были уже давно приготовлены. Осталось дождаться минуты отплытия и покинуть этот ненавистный ему остров с его переворотами, революциями, с новым режимом Кастро, снюхавшегося с коммунистами, с его вездесущей контрразведкой, которая рано или поздно доберется-таки до всех; не убережешься. Отплыть и исчезнуть. А здесь пусть воюют другие… те, кому нечего было терять, кто еще хотел здесь чего-то добиться и на что-то еще надеялся. Хорхе Кастиенте здесь больше делать нечего; ему с ними не по пути; у него своя дорога в этом мире. В этом он был убежден непреклонно.

«А ты, Мигель, оказался глупее, чем я предполагал, — думал Кастиенте об Идьигосе, укладывая пачки долларов в потайной отсек чемодана. В нательный пояс — он лежал здесь же — деньги были уже уложены, драгоценности — горсть бриллиантов — тоже были уже надежно спрятаны. Оставшуюся мелочь: цепочки, кулоны, восемь браслетов и двенадцать перстней он ссыпал в кисет и засыпал сверху трубочным табаком. — Ты ведь и погибнешь не зная даже за что, ради чего… За ту кость, которую бросил тебе „Фронт“, словно собаке? Так эту кость надо еще разгрызть и не подавиться. Фиделя им уже не свалить, а если и свалят, русские остров уже не отдадут, не дураки; поздно спохватились».

Кастиенте закончил укладывать деньги, закрыл и закрепил дно чемодана, в сам чемодан сложил белье, одежду. Из ящика тумбочки достал «беретту», задумчиво посмотрел на пистолет, но в чемодан класть не стал; засунул оружие за пояс брюк со спины. С сожалением посмотрел на красивую большую двуручную вазу, выполненную по типу древней амфоры; приходилось оставлять, слишком громоздкая. Мелькнула даже мысль разбить ее, чтобы никому не досталась, но сразу делать этого не стал, решил — перед уходом.

Об этой квартире не знал никто. То есть никто абсолютно; о ней не знали даже люди из его группы. Кастиенте снял ее три месяца назад сроком на полгода, заплатив вперед хорошие деньги. Однако береженого Бог бережет, это Кастиенте понимал нутром, поэтому-то и не убрал пистолет, оставил под рукой. Это даже не мера предосторожности, это образ жизни.

Кастиенте включил приемник, настроил на волну с легкой эстрадной музыкой и удобно устроился в кресле. Сон тут же стал одолевать его; спать в эту ночь он не ложился, поэтому решил пару часов вздремнуть; время позволяло, душевное умиротворение тоже.

Глава 12

…Идьигос вскочил и с недоверием и сомнением уставился на Бредли; печать самоуверенности слетела с него моментально.

— Что?! Вы что, с ума сошли?.. Да кто вы такой, черт вас возьми?!

— Свою верительную грамоту я вручу вам позже, сейчас объясняться нет времени… На вашу личную безопасность мне наплевать, но на вас замкнут весь «Кондор». От вас зависит успех операции, а вот на это мне не наплевать. Поэтому поторопитесь…

Телефонный звонок прервал Бредли. Идьигос стремительно подошел к столу, снял трубку, слушал не больше трех секунд, затем как-то заторможенно опустил трубку на аппарат и задумчиво присел на краешек стола.

— Быстрее, Идьигос, — поторопил его Бредли.

— Что? Ах… да, да… — Идьигос даже не заметил того, что незнакомец обратился к нему по фамилии. И не обратил внимания, что незнакомец знал и кодовое название операции; ситуация, вышедшая из-под контроля, слишком захлестнула его.

Словно очнувшись, Идьигос метнулся было к двери, но Бредли остановил его.

— Подождите. Вашему другу и соратнику все известно об операции? Исполнители, место проведения?..

— Ему известно многое, — кивнул Идьигос, — но не все. Исполнитель и место его «работы» ему неизвестны.

— В таком случае им придется пожертвовать, ничего не поделаешь… Пока они будут разбираться, пока расколют его, у вас будет фора во времени. Небольшая, правда, но будет. В противном случае, если они никого здесь не найдут, они накроют сетью весь город, а тогда… — Бредли обреченно качнул головой.

Идьигос выслушал, задумчиво кивнул и стремительно подошел к сейфу. Доводы незнакомца, та уверенность, с которой он держался, его полная осведомленность были настолько убедительны, что Идьигос невольно и не заметив этого, попал под его влияние.

Человек всегда в минуту смертельной опасности хватается за любую возможность спасти себе жизнь, старается использовать любой шанс. А если рядом оказывается тот, кто вселяет надежду на спасение, кто может помочь, ему вверяют свою судьбу безотчетно, доверяют всецело. Именно на это рассчитывал Бредли, отправляясь на конспиративную квартиру на Агира, 17. Телефонный звонок к тому же как ни странно помог ему.

… Идьигос достал из сейфа и спрятал в карман пистолет, затем извлек оттуда и поставил на стол кожаный саквояж.

— Возьмите… Это понесете вы, — сказал он Бредли.

— Доверяете самое ценное? — Бредли взял саквояж и прикинул на вес. — Ого… Тяжелый… Сколько здесь?

— Много. Если понесу я, могут заподозрить. И не вздумайте шутить, — предупредил Идьигос, окидывая взглядом стол и содержимое сейфа. — Здесь столько документов… Если они попадут к ним…

— Черт с ними с документами. Жизнь дороже. Где у вас машина?

— Во дворе.

Они отъехали на один квартал, когда Идьигос развернул машину. Не доезжая до своего дома метров пятьдесят, он остановился под огромным каштаном и заглушил двигатель. Парадная, из которой минутами ранее они вышли, подъездная дорожка были как на ладони.

— Через сколько, вы сказали, они должны подъехать; минут через двадцать, максимум — полчаса? Подождем, недолго осталось… А пока рассказывайте все: кто вы, откуда все знаете, откуда вы знали то, чего не знал я; о визите контрразведки, например. Все.

Идьигос говорил жестко, в приказном тоне. Смертельная угроза миновала, теперь он вновь обрел уверенность, и чувство хозяина положения снова вернулось к нему.

«Исполнитель и место его „работы“… — вспомнил Бредли слова Идьигоса. — Значит, исполнитель один и известен он только ему; мне он его, скорее всего, не отдаст. Ничего, отдаст им; они спрашивать умеют. А вот телефонный звонок… Звонившего он им не отдаст; наплетет, что ошиблись номером, и ты хоть тресни. Этого надо вытаскивать мне».

— Я — сотрудник ЦРУ, — представился Бредли. — Мое имя вам знать не обязательно, оно ничего вам не даст. Цель моего нахождения здесь — координация действий, обеспечивающих успешное проведение операции «Кондор».

— Мне ничего не известно о вас; ни о каких дополнительных координаторах из ЦРУ мне не сообщали, — тем же тоном и в той же манере проговорил Идьигос. — Мне был известен только один координатор из Вашингтона.

Бредли качнул головой и усмехнулся: «Надо же, так примитивно расколоться… Сразу и до конца. Вам, господа, не перевороты устраивать; коров пасти».

— А вы и не должны были что-либо обо мне знать. Я не должен был входить с вами в прямой контакт. Я должен был контактировать только с сотрудником разведки, который находился здесь под именем Жана Фишера и которого вы убили.

При этих словах Идьигос резко повернул голову, но Бредли не дал ему ничего сказать, продолжил с нажимом:

— Да, да, которого вы убили… Точнее, на убийство которого вы дали санкцию, что почти одно и то же. А убил Фишера еще один ваш друг и соратник — Хорхе Кастиенте.

— С чего вы взяли, что я причастен к убийству какого-то… Как вы его назвали?

— Не переигрывайте, Идьигос, не надо. Свое знакомство с Фишером и свою причастность к его убийству вы только что подтвердили сами. «Мне был известен только один координатор из Вашингтона», ваши слова? Фишер и был тем координатором, который вам известен и с которым вы встречались. А «был», потому что вы знаете о том, что он уже мертв. А два часа назад, после того как мне стало известно о готовящемся аресте, чтобы предупредить вас и чтобы операция не была сорвана, я принял решение выйти напрямую. Другого выхода у меня не было. Вот так-то… господин Идьигос. — Бредли искоса глянул на собеседника и задал вопрос, которым подписал себе смертный приговор. Он понимал и пошел на это намеренно: с потенциальными покойниками палачи всегда откровенны. — Как вы думаете, какой будет ваша дальнейшая судьба, после того как я в своем рапорте руководству отражу вашу причастность к убийству гражданина США? За что, кстати, его убили?

— Американец был связан с кубинской контрразведкой. Наши люди… Точнее, люди Кастиенте, — поправился Идьигос, — зафиксировали, как он звонил в спецслужбу Гаваны. Это неопровержимый и установленный факт. Сможете дать этому разумное объяснение?

«Бедняга Дональд… Его вели, и он этого не заметил. Они засекли его звонок, в котором он сообщал о готовящемся покушении на Гагарина».

Несколько секунд Бредли смотрел на Идьигоса с непониманием и открытой неприязнью; тот этого взгляда не выдержал и, смутившись, спросил:

— Что вы на меня так смотрите?

— И все?! И за это Кастиенте его убил?! Фишер находился здесь как французский писатель-публицист, его контакты с властями обусловлены его «легендой». Я же нахожусь здесь как журналист, и тоже контактирую с представителями режима и журналистами из других стран, в том числе из социалистических и в частности — из Советского Союза. И что из этого следует? Кстати, именно от журналиста из СССР я узнал о том, что на Агира, 17 готовится спецоперация. — Бредли замолчал и, чуть опустив стекло, закурил. Пауза в разговоре была не меньше минуты: Идьигос обдумывал услышанное, Бредли — выстраивал дальнейший ход беседы. — Как думаете, кто вас мог сдать кубинской контрразведке? — прервал наконец Бредли паузу. — Кто еще знал про этот адрес? Фишер, как вы понимаете, отпадает, ваши люди, полагаю, тоже. Тогда кто?

Идьигос не ответил; он сидел, погруженный в себя, с долей какой-то отрешенности. Сейчас он понял свою ошибку. Он пошел на поводу у Кастиенте и, по сути, сейчас находится у того на крючке. Он понял, что Кастиенте — в случае, если возникнет необходимость, — всю вину свалит на него, а дабы такая необходимость не возникла, он вполне мог сдать его кубинской контрразведке. «Своя рубашка… Неспроста он приехал за деньгами ночью, торопился… — думал Идьигос, глядя прямо перед собой в ветровое стекло. — И адрес он знал; все сходится».

— Чей это был звонок, после которого вы так безоговорочно поверили мне? — спросил Бредли как бы между прочим, просто из любопытства.

— Это звонил человек, которому я доверяю всецело. Он подтвердил ваши слова.

Бредли в немом вопросе посмотрел на Идьигоса.

— Да, он работает у них. Удивлены?

— Удивлен тем, что вы мне об этом сказали. О таких вещах вслух не говорят; непрофессионально… Ну, неважно. Важно, что наши с ним слова сбываются. Смотрите…

К парадной, за которой они наблюдали, подъехали три легковые машины. Вся операция кубинской контрразведки прошла быстро и тихо; через пять минут вывели сначала негра, затем Ромарио.

— Ну вот и все, — констатировал Бредли. — А теперь отдайте мне Кастиенте и уезжайте. Надеюсь, у вас есть надежное место, где вы могли бы до вечера отсидеться? Встретимся в двадцать два часа, здесь же. Подъедете, я сам сяду к вам в машину. Введете меня в курс дела, а там посмотрим.

Расчет Бредли был прост: после того как Идьигос назовет адрес Кастиенте, он собирался нейтрализовать его и позвонить Мясникову. Бредли даже чуть подался вперед, чтобы было удобней нанести удар ребром ладони по горлу. Однако дальнейшие события стали развиваться совсем по другому сценарию.

— Зачем вам Кастиенте? — спросил Идьигос.

— Хочу задать ему пару вопросов. Или вы думаете, что убийство своего соотечественника и коллеги я спущу ему с рук? Ошибаетесь. За все надо отвечать, и он у меня ответит.

— Ну уж нет. — Идьигос завел двигатель и тронул машину. — Теперь у меня тоже появились к нему некоторые вопросы.

Когда они отъехали на пару кварталов, Бредли спросил:

— Сколько человек у него охраны и как его легче выманить?

Идьигос усмехнулся и уверенно сказал:

— Там, куда мы сейчас едем, охраны нет; он там один. Глупец. Он считает себя умнее других. Как вы его вычислили? Он сказал мне, что все прошло гладко.

Бредли ответил не сразу. Он сидел и лихорадочно соображал, как вернуть ситуацию в нужное ему русло. Ничего конструктивного в голову не приходило: он не мог ни устроить небольшую аварию перед инспектором дорожно-патрульной службы, ни использовать другие легальные возможности, так как это неминуемо привлекло бы к нему внимание официальных властей, а этого нельзя было допустить ни в коем случае.

«Надо сыграть на стороне этого Кастиенте; он — не сразу разберется в ситуации, а этот такого поворота не ожидает, — решил наконец Бредли, перебрав в уме несколько вариантов. — Когда тот откроет дверь, этого надо как-то отключать. Хотя бы этим саквояжем и хотя бы на короткое время. Главное, не дать ему вытащить пистолет, иначе он ухлопает нас там обоих и обставит дело таким образом, что это Кастиенте пристрелил меня. Может такое быть? Может. Лучшего варианта и не придумаешь; его откровенность тому подтверждение; меня он уже списал. Он даже следователей потом сам вызовет».

— Какое сейчас это имеет значение? — отозвался Бредли через паузу. — Потом расскажу. Лучше скажите, что вы собираетесь делать?

— Увидите.

Пистолет Идьигос вытащил, едва они поднялись на этаж и подошли к двери.

— Откройте дверь, — сказал он шепотом, передав Бредли ключ и забрав саквояж у него из рук. — Только тихо. Сейчас мы устроим ему сюрприз.

Замок открылся с легким щелчком.

— Входите, — продолжал командовать Идьигос.

Из-за приоткрытой двери из комнаты слышалась тихая музыка. Кастиенте спал в кресле сном праведника, склонив голову набок. На столе стоял раскрытый чемодан, рядом с ним лежал нательный пояс. Идьигос окинул взглядом всю эту картину и усмехнулся; пистолетом он показал Бредли, куда тот должен встать: к тумбочке у приемника.

— Вставай, приятель, — Идьигос ткнул пистолетом в плечо спящего «приятеля» и отступил в сторону. — Просыпайся, а то опоздаешь.

Кастиенте открыл глаза и, включаясь в реальность, несколько секунд переводил взгляд с улыбающегося Идьигоса на наведенный на себя пистолет, на Бредли, снова на Идьигоса…

— Как ты здесь оказался? — первое, что спросил Кастиенте.

— Ну что, проснулся наконец? Да, это не сон. Не ожидал меня здесь увидеть? Думал, меня уже пытают в подвалах контрразведки?

— Какая контрразведка? Откуда ты знаешь про эту квартиру?

— Об этой квартире я узнал через неделю после того, как ты ее снял, а еще через день мне изготовили от нее ключ. Тебя подвела твоя чрезмерная самоуверенность, Хорхе. Ну да ладно…

— Погоди, Мигель, — не дал продолжить ему Кастиенте. — Этот тип был вчера у американца. Я видел, как он разговаривал с портье, а потом ушел к нему в номер.

— Я знаю. Значит, вот ты где засветился… Он тоже видел тебя и знает, что это ты убил американца. Я же говорю: ты слишком самоуверен, зря я поручил тебе это дело; не все прошло гладко у тебя вчера. Да чего уж теперь… Теперь это не имеет никакого значения. Скажи-ка, дружище, лучше, куда это ты собрался? — кивнул Идьигос на чемодан.

— Мигель, я сейчас все объясню. Я решил уехать отсюда… На свете много есть мест, где можно спокойно и безбедно жить, никого не опасаясь и ни от кого не прячась.

— А как же операция? Ведь ты же должен был обеспечивать прикрытие.

— К черту операцию! К черту Кастро! К черту эту Кубу! — в запале заговорил Кастиенте. — Ничего мы уже не изменим; американцы предали нас, здесь хозяйничают уже русские, они удержат режим в любом случае, даже если нам удастся ликвидировать Фиделя. Этого может не видеть только слепой. Мигель, давай уедем вместе. Деньги у нас есть, откроим где-нибудь свой бизнес. А с капитаном я договорюсь, он — мой человек.

— Может быть, ты и прав, приятель, только если мне придется отсюда уехать, я это сделаю после операции и после того как пойму, что дальнейшая борьба бессмысленна. А пока есть хоть один шанс, буду бороться. И если мне все-таки придется уехать, я это сделаю один; без тебя; такой компаньон в бизнесе мне не нужен. К тому же мои деньги вкупе с твоими откроют мне большие возможности…

При этих словах Кастиенте выдернул из-за спины «беретту», но выстрелить не успел. Пуля, выпущенная Идьигосом, попала ему в переносицу.

Это был тот единственный шанс, упустить который Бредли не мог, поэтому он схватил с тумбочки вазу и наотмашь обрушил ее на голову Идьигоса. Удар был такой силы, что ваза разлетелась на куски. Идьигос все же уловил движение Бредли и прежде чем рухнуть на пол успел в него выстрелить. Пуля вспорола мягкие ткани плеча Бредли и ушла в стену. Разорванный рукав рубашки моментально стал обильно пропитываться кровью.

Брючным ремнем Бредли — как мог — перетянул себе плечо, а ремнями Кастиенте и Идьигоса он связал по рукам и ногам последнего. Больше медлить было нельзя; если кто-то слышал выстрелы, грохот разбившейся вазы и падения Идьигоса, они наверняка уже звонят в службу правопорядка. Бредли забрал у Идьигоса ключи от машины, стер свои отпечатки пальцев с ремней, ручек разбитой вазы и саквояжа, с других мест, где они еще могли оказаться, перебросил через плечо висевшее на вешалке в прихожей легкое пончо, спрятав, таким образом, кровавое пятно, и вышел.

Мясникову он позвонил через три квартала из телефона-автомата и сообщил адрес:

— Пусть приезжают ребята из безопасности; там Идьигос и убитый Кастиенте… И еще… Сможете сейчас подъехать ко мне в отель?

— Разумеется, смогу, — ответил Мясников.

— Тогда захватите с собой, пожалуйста, аптечку; меня немного зацепило.

Сделав от телефона-автомата пару шагов, Бредли вдруг увидел рядом со «своей» машиной инспектора дорожно-патрульной службы; тот стоял и пристально смотрел на него.

Глава 13

Когда приехали сотрудники Службы безопасности Гаваны, двое в штатском и пять человек в форме и с автоматами, Идьигос находился все еще без сознания. Осмотрев квартиру, военные приступили к следственным действиям: фотографированию, снятию отпечатков пальцев, частично — к обыску. Штатские присели на корточки возле Идьигоса.

— Здесь был еще кто-то, — сказал один из них. — И, может быть, даже не один.

— Кто бы и сколько бы их ни было, этого спеленал профессионал, — ответил второй и кивнул на ремни. Они были стянуты таким образом, что распутать их или хотя бы как-то ослабить связанный самостоятельно не смог бы.

Первый согласно покивал и задал вопрос, который мучил обоих и ставил в тупик:

— Если он был одним из них — а иначе он здесь бы не оказался — зачем он это сделал?

— Ну, наверное, хотел, чтобы этот не убежал, если бы очнулся до нашего приезда, — сострил напарник.

— Нет, серьезно… Зачем он сделал нам такой подарок? Кто он?

— Ладно, в управе разберемся. — Второй развязал ремни, убрал в портфель, нацепил Идьигосу наручники и похлопал его по щекам; тот открыл глаза. — Ну что, проснулся? Где третий?

Идьигос действительно словно спросонья посмотрел на штатских, потом — на военных и, все поняв, со стоном уронил голову на пол:

— Я все скажу.

— Это мы знаем. Я тебя спросил: где третий?

— Я не знаю, — мотнул головой Идьигос.

— Кто он?

— Не знаю. Кто-то из ЦРУ.

— Его имя, под которым он здесь находится?

— Мне не известно. Какой-то журналист.

— Какой журналист? Чей? Из какой газеты?

— Не знаю…

Позже, на допросе, Идьигос действительно рассказал все. Единственное, на что он не мог дать вразумительного ответа, так это на вопросы, связанные с журналистом. Уже в самом конце рабочего дня, а он в эти напряженные дни — накануне приезда советской делегации — заканчивался ближе к полуночи, следователи, которые вели дело Идьигоса, получили от руководства распоряжение: журналистом не заниматься; всю имеющуюся о нем информацию из дела изъять. Никаких разъяснений по этому поводу не последовало.

«Черт бы тебя побрал, не хватало мне только ареста за угон, — подумал Бредли, встретившись с инспектором взглядом. — А когда увидят рану… Ее объяснить я не смогу ничем».

— Это ваша машина? — спросил инспектор, хотя это больше походило не на вопрос, а на утверждение.

— Чем вам не понравилась эта машина, инспектор? — поправив на плече пончо, вопросом на вопрос ответил Бредли. Сейчас ему важно было выиграть время и сориентироваться в ситуации.

— Стоит в неположенном месте.

— К сожалению, инспектор, мне машина не полагается, а прокат, увы, не заложен в смету командировочных расходов. — Бредли грустно улыбнулся и протянул инспектору редакционное удостоверение и другие документы, подтверждающие его право на нахождение на острове. — Я журналист из Восточной Германии… Гюнтер Тауберг.

Инспектор скрупулезно проверил документы и, возвращая, с подозрением спросил:

— С вами все в прядке? Вы очень бледны. Может быть, вам вызвать врача?

— Нет, врача не надо; это от усталости, — ответил Бредли и, понизив голос, доверительно добавил: — Я всю ночь провел у шикарной мулатки, а все утро готовил статью для газеты.

Инспектор понимающе улыбнулся и кивнул:

— С нашим братом такое иногда случается… Давайте я вас подвезу. Вам куда?

— Благодарю… В отель «Саратога» если можно…

…Когда Бредли подъехал к отелю, Мясников уже ждал его. Выглядел он тоже не блестяще; сказывалось напряжение последних дней. Согласно их договоренности у контактного телефона дежурил не оператор, а сам Мясников; он через Алексеева координировал со спецслужбами Гаваны.

— Павел, есть какие-нибудь новости? — тихо спросил Бредли, когда они еще только поднимались к нему в номер.

— Есть. Арестована вся верхушка «Канделы»… Пять человек. Задержано около ста членов контрреволюционных группировок. Все они так или иначе были связаны с «Канделой».

Всего в ходе той крупномасштабной операции задержали около двухсот человек. Было установлено достоверно, что план убийства Кастро и Гагарина существовал и готов к реализации. Основной задачей «Канделы» являлась организация провокации вооруженного конфликта между Кубой и США посредством обстрела военной базы США в Гуантанамо, что неминуемо послужило бы предлогом для вторжения американцев на остров.

— Идьигоса взяли? — спросил Бредли уже в номере. Морщась от боли, он устало опустился в кресло; его лицо имело бледно-серый оттенок, и все было покрыто мелким бисером испарины.

Бредли сбросил с плеча пончо. Кровотечение прекратилось; кровавое пятно рубашки на плече и спине прилипло к телу и даже стало подсыхать.

— Пока не знаю, — ответил Мясников, помогая Бредли осторожно стаскивать с себя рубашку. — Когда я выехал к вам, группа ушла на захват.

Справившись с этим, Мясников бросил рубашку на пончо и стал осматривать рану. Поднял взгляд на Бредли:

— Ничего себе, «…немного зацепило»! Знаете, Гюнтер, я не специалист, но думаю, вам нужно срочно показаться врачу. Не дай бог…

— И как я буду объяснять, где и при каких обстоятельствах я получил это огнестрельное ранение? В тире? Ничего, заживет… Прошла по касательной, кость не задета. Сможете перевязать?

— Постараюсь, — вздохнул Мясников и приступил к обработке раны. — Но в любом случае по головке за это меня не погладят точно.

— А вы не докладывайте.

Мясников на секунду прервался, коротко глянул на Бредли, хмыкнул, мол, ты с ума сошел.

— Ладно, давайте о деле, — ушел от «малозначительной» темы Бредли. — Павел, выслушайте сейчас меня внимательно и, пожалуйста, сделайте так, как я вам скажу. Если возникнет вопрос, задавайте сразу. Итак, первое. Вчера в отеле «Насьональ» был задушен человек, который проживал там как писатель-публицист француз Жан Фишер. Его убил Хорхе Кастиенте; это может подтвердить Идьигос. Необходимо сделать так, чтобы эта информация «просочилась» в печать. Как местную, так и в зарубежную.

— Вы это как-то собираетесь использовать в дальнейшем?

— Да. Мне необходимо будет как-то мотивировать в своем отчете в Вашингтоне провал операции и объяснить происхождение этого ранения. Этот Фишер на самом деле был сотрудником ЦРУ и находился здесь с той же миссией, что и я. Мы должны были работать с ним в паре. Так вот эта информация не должна попасть журналистам ни в коем случае, даже если о ней узнает кубинская контрразведка. От того же Идьигоса, например. Сейчас он будет бороться за свою жизнь и сдаст всех: и тех, о ком спросят, и тех, о ком не спросят. Для всех Фишер должен оставаться французским писателем. Мотивировка убийства Фишера для прессы: ему стала известна какая-то секретная информация, касающаяся «Канделы». Хотя бы сам факт ее существования.

— За что на самом деле они его убили, вы знаете?

Мясников вновь на секунду прервался и посмотрел на Бредли. С обработкой раны он уже закончил и теперь старательно, с подсказками и с помощью «больного» накладывал повязку.

— Знаю. Они засекли его телефонный звонок в контрразведку. Ведь это он сообщил о готовящемся покушении на нашего Юрия Гагарина. Помните, вы говорили об анонимном телефонном звонке? Дональд — это его настоящее имя — бредил космосом, Гагарину по-хорошему завидовал…

— Вы что, хорошо знали его?

— Он был неплохим парнем, — уклонился от прямого ответа Бредли, — только… для работы в разведке он не подходил. Жаль, что понял он это поздно. Да… Ладно, поехали дальше. Здесь, в кубинских спецслужбах, окопался их человек. Этого человека знает Идьигос, при мне он разговаривал с ним по телефону. Кстати, тот успел предупредить его о том, что за ним выехала группа. Кто он и где сидит, мне неизвестно, пусть кубинские чекисты понастойчивее спросят об этом Идьигоса. И пусть они поинтересуются у него об исполнителе, он тоже известен Идьигосу. И, наконец, последнее… Это Идьигос застрелил Кастиенте. Тот собирался бежать с острова, хотя должен был обеспечивать прикрытие операции покушения.

— В вас стрелял тоже Идьигос?

— Ну кто же еще? Кастиенте в этот момент был уже мертв. Я опередил Идьигоса всего на долю секунды; разбил о его голову какую-то вазу. Жалко… Красивая была.

— А вы-то ему чем помешали? Ведь вы вроде как… их покровитель и друг? — последний вопрос Мясников задал с нескрываемой иронией.

— Друг… Я стал много знать. Например, что он санкционировал убийство Жана Фишера. Вот он и испугался, что об этом узнают в Вашингтоне. Ведь он всерьез был уверен в том, что им удастся свалить Кастро и новое правительство Кубы придет к власти, а здесь он рассчитывал получить свой кусок пирога. Не получилось.

Мясников закончил с повязкой, посмотрел на свое творение и поинтересовался:

— Ну как, не жмет?

— Нормально. Спасибо. Павел, там, в баре стоит коньяк, принесите, пожалуйста. И захватите фужеры, а не рюмки.

Мясников принес один фужер и маленькую рюмочку.

— Для того чтобы поддержать компанию, этого мне хватит, — показал он на рюмку. — У меня сегодня дел — конца не видно, а вы выпейте и ложитесь-ка спать. Денек у вас был… А перевязку делать я приду к вам завтра утром, часов в девять…

Мясников разлил коньяк, но прежде чем выпить, спросил:

— Скажите, Гюнтер, как за столь короткое время вам удалось все это проделать? Ведь это же уму непостижимо.

— Ценой вот этой царапины, наверное, — кивнул на плечо Бредли. — Может быть, мы перейдем на «ты»?

Мясников улыбнулся:

— Не возражаю.

Ее рабочий день уже подходил к концу, а этот номер оставался не только неубранным, там даже не было заменено постельное белье. Немецкий журналист пришел вместе с русским еще днем, она это видела. Потом русский ушел, а постоялец остался и с тех пор никуда не выходил. Она уже десять раз пожалела о том, что не сделала уборку в его номере утром, когда он пустовал, а начала с дальних номеров, да чего уж теперь…

Горничная этажа, женщина лет пятидесяти или около того, несколько секунд постояла в раздумье, затем несмело постучала. Не дождавшись ответа, она постучала громче; и только после того, как и в третий раз, ей никто не ответил, она открыла дверь резервным ключом.

Постоялец спал беспробудным сном. Она хотела было повернуться и тихо уйти — в конце концов уборку и смену белья можно провести и на следующий день, не преступление, хотя от администратора, конечно, нагорит и даже могут наказать — но ее внимание привлекла повязка на плече постояльца. И даже не сам факт повязки, а то, что она сильно пропиталась кровью и совсем ослабла.

Горничная некоторое время смотрела то на него, то на повязку и все никак не могла принять решение уйти или разбудить его.

— Сеньор… — решилась она наконец.

От прикосновения Бредли открыл глаза сразу.

— Синьор, я прошу простить меня… Я стучала несколько раз… Вы не открывали, я стала беспокоиться и поэтому вошла…

Бредли пристально смотрел на нее и ничего не мог понять. Он понимал только то, что повязку она видела, скрывать ее сейчас уже не имеет смысла; это выглядело бы странным и подозрительным. Он понимал также, что все труды Мясникова пошли насмарку: повязка ослабла, а боль, утихшая было днем, вновь появилась.

— У меня заканчивается рабочий день, остался неубранным только ваш номер…

— Как вас зовут? — прервал Бредли сбивчивые объяснения женщины.

— Лана…

— Красивое имя. Ничего страшного, Лана, сделаете уборку завтра.

Горничная кивнула и подняла на него взгляд:

— Вам надо сделать перевязку, синьор. Вы позволите?

— Вы умеете?

— Я была медицинской сестрой в Повстанческой армии. Мой сын и муж сражались в отрядах, которыми командовал Эрнесто Че Гевара. Они погибли в пятьдесят восьмом…

Через два часа Бредли позвонил Мясникову:

— Павел, вопрос с перевязкой решен; я нашел медсестру.

Глава 14

Самолет еще не закончил бег по бетонке взлетно-посадочной полосы гаванского аэропорта, как вдруг, несмотря на раннее утро, потемнело так, словно наступили поздние вечерние сумерки. Почерневшее небо, минутами назад радовавшее своей бирюзовой глубиной, с грохотом пересекли из конца в конец зигзаги огромных молний, и вслед за этим тут же с небес хлынул водяной поток, сравнимый с Ниагарским водопадом.

На подлете к аэропорту летчики, разумеется, предупреждали о приближении мощного грозового фронта, но чтобы настолько мощного, не ожидал никто. Все те, кто находился в этот момент в салоне самолета, прильнули к иллюминаторам; смех, шутки, разговоры, все смолкло разом.

— Николай Петрович, вы такое когда-нибудь видели? — Юрий Алексеевич Гагарин оторвал удивленный взгляд от иллюминатора и перевел его на помощника Главнокомандующего ВВС по космосу генерал-лейтенанта Каманина.

— Это тропический ливень, Юра, — ответил генерал и с сожалеющей улыбкой посмотрел на новенький кипенно-белый китель Гагарина. Эта форма была для них сшита специально, дома они в такой не ходили; подготовка к этому визиту проводилась особо, все-таки их ждала Куба.

Накануне, двадцать третьего июля, в двенадцать часов дня, из аэропорта «Внуково» взлетел и взял курс на Кубу пассажирский самолет. На борту находилась советская делегация, главным действующим лицом которой был, разумеется, Гагарин, первый человек, побывавший в космосе. Помимо Юрия Алексеевича и небольшой группы сопровождавших его официальных лиц в делегацию входили журналисты и артисты танцевального ансамбля Моисеева.

В целом перелет прошел благополучно, расчетное время было выдержано классически, однако не обошлось без одной шероховатости. Первая посадка для дозаправки произошла в Исландии, на аэродроме Кефлавик — военной базе США. Здесь местные жители и военнослужащие горячо приветствовали советскую делегацию, особенно Юрия Гагарина; всем хотелось хотя бы посмотреть на первого космонавта Земли. На отдых и дозаправку ушло чуть больше часа, после чего, взяв на борт двух канадских летчиков для сопровождения, самолет вылетел курсом на остров Ньюфаундленд; там была запланирована вторая промежуточная посадка. Вот тут-то и произошла та самая шероховатость.

Сотрудники канадской санитарной службы запретили всем членам делегации покидать самолет, так как ни у кого их них не было соответствующих медицинских документов. Исключение было сделано только для одного лишь Гагарина.

— Но я-то ведь ничем не лучше своих товарищей, — ответил Гагарин и тоже из самолета не вышел.

Назревал скандал, и грозил он быть громким… «На канадскую землю не разрешили ступить первому космонавту!» Местные журналисты негодовали бурно. Они сумели-таки дозвониться до министра здравоохранения Канады и получили от него «добро» для всех членов делегации.

Дальнейшее пребывание на острове прошло без эксцессов. Переночевав, делегация вылетела на Кубу.

— Ну что, надо идти, — Гагарин подошел к распахнутой двери самолета; кто-то набросил ему на плечи непромокаемый плащ-накидку.

Однако, ступив на трап и увидев, что все встречающие — в том числе и Фидель Кастро — стоят под проливным дождем и стоически принимают потоки воды на себя, Гагарин сбросил плащ и стал спускаться в белоснежном кителе; навстречу ему уже размашисто шел Фидель Кастро.

Отношение простого кубинского народа к Советскому Союзу было безгранично теплым, а отношение к первому космонавту, к тому же из Советского Союза, было просто удивительным. На протяжении всего двадцатикилометрового пути от аэропорта до Гаваны, вдоль трассы, стоя по колено в воде, простые кубинцы приветствовали правительственный кортеж.

Демонстрация, спортивный праздник и торжественный митинг состоялись на самой большой площади Гаваны. На трибуне у подножия стопятидесятиметрового восьмиугольного обелиска — памятника Хосе Марти находились Фидель Кастро, Юрий Гагарин и президент Освальдо Дортикос. Перед своим выступлением Фидель Кастро поинтересовался у Гагарина, за какое время тот облетел Землю.

— За полтора часа, — ответил Юрий Алексеевич.

— Ну, тогда считай витки, я начинаю.

Говорил Фидель Кастро четыре с половиной часа. Полумиллионная масса людей в едином порыве скандировала: «Венсеремос!» — «Мы победим!» Там же, на митинге, Фидель Кастро объявил о принятом решении правительства наградить Юрия Алексеевича Гагарина недавно учрежденным высшим орденом Республики Куба «Плайя-Хирон» за номером «1». Этот орден был учрежден в честь победы кубинского народа над силами вторжения в заливе «Кочинос».

От себя Фидель Кастро подарил Гагарину свой берет «горре»; в таких беретах сражались кубинские революционеры.

— Ну как, Павел Романович, все успели снять? — спросил Мясников Павла Барашева, журналиста и фотографа, сопровождающего Гагарина в его командировках.

Они стояли в зале небольшого ресторана, где двадцать седьмого июля был организован прощальный банкет для советских гостей.

— Что вы, — махнул рукой Барашев. — Разве все снимешь… Столько событий! Хотя материала собрал много, жаловаться грех. Вернемся в Москву, засяду за обработку; и статья, и фоторепортаж будут отменными. Завидую вам… Вы, наверное, каждый день встречаетесь с Фиделем.

Мясников улыбнулся, но ответил не сразу; он увидел в небольшой группе журналистов, окруживших Фиделя Кастро и Юрия Гагарина, Бредли. Газетчики наперебой задавали вопросы то одному, то другому. Бредли тоже задал какой-то вопрос Гагарину и, получив ответ, тут же был оттеснен чуть в сторону одним из своих «коллег».

Они не виделись уже четыре дня. Подготовка к встрече гостей из Москвы не оставляла Мясникову ни минуты свободного времени. Кубинская контрразведка перешла на усиленный вариант несения службы; спать приходилось по два-три часа в сутки.

— Фиделя Кастро я видел всего три раза и то издалека, — ответил Мясников. — Извините, Павел Романович, я должен идти. Работа… — виновато посетовал он.

— Надеюсь, еще увидимся? — Барашев понимающе кивнул и отошел к другой группе приглашенных.

Мясников неторопливо стал продвигаться сквозь толпу гостей к Бредли. «Вот ведь как в жизни бывает, даже странно как-то, — думал он, поглядывая на Гагарина. — Только что он разговаривал с человеком, который несколько дней назад рисковал жизнью ради его безопасности. И даже не то странно, что рисковал — работа такая, странно то, что Юрий Алексеевич никогда об этом не узнает. Какая-то несправедливость в этом заложена…»

— Здравствуй, Гюнтер, — тихо поздоровался Мясников с Бредли, когда общение с Кастро было закончено и группа журналистов постепенно разошлась. — Как твое плечо?

— Заживает, как на собаке, — ответил Бредли, пожимая ему руку.

— Что, так благотворно подействовала медсестра? Где ты ее нашел, кстати?

— Горничная с этажа… Прелестная женщина, не смейся. А подействовала ее мазь. Какое-то колдовское снадобье; рецепт дошел до нее по наследству от ее бабушки-колдуньи. Ну ладно… эта тема не актуальна. Сам-то ты как? — Бредли окинул Мясникова взглядом. — Тоже, смотрю, не сладко? Весь серый…

— Ничего, держимся. Я получил из Москвы ответ. Твоим предложением по германскому вопросу там заинтересовались. Просят прислать детали.

— Ну что ж, пришлем детали.

В этот момент к ним подошел высокий сутуловатый человек в очках с толстыми стеклами. Судя по тому, что с Мясниковым он здороваться не стал, Бредли сделал вывод, что сегодня они уже виделись.

— Знакомьтесь, — представил их друг другу Мясников. — Советник посольства СССР по культуре Алексеев Александр Иванович, — журналист из Восточной Германии Гюнтер Тауберг.

Алексеев пожал руку Бредли и спросил:

— Ну как, удалось пообщаться с первым космонавтом планеты?

— И даже задать пару вопросов и пожать руку, — улыбнулся Бредли.

Продолжить разговор они не успели; прозвучало приглашение, и все двинулись в банкетный зал. Воспользовавшись минутной всеобщей суетой, Бредли незаметно из ресторана ушел.

За столом Мясников сидел рядом с Алексеевым и недалеко от Фиделя Кастро и Гагарина. Улучив момент между тостами, он чуть склонился к Алексееву и тихо спросил:

— Александр Иванович, помните, вы хотели хотя бы взглянуть на него?

Алексеев понял, о ком его спрашивает Мясников, и чуть заметно кивнул.

— Это был он.

Глава 15

Тот факт, что в кабинете Грегори Спарка находился еще один человек, сильно удивил Бредли. Время ему было назначено, а доклад, с которым Бредли пришел к Спарку, присутствие третьих лиц исключал. И тем не менее…

— Знакомьтесь, — поздоровавшись с Бредли, представил Спарк незнакомца, высокого, с военной выправкой человека лет шестидесяти. — Полковник Шорт.

Кем полковник Шорт являлся в структуре ЦРУ, в каком именно Управлении он работал, Спарк — по понятным причинам — уточнять не стал. О том, что это Бредли было известно, тот тоже распространяться не счел нужным.

— Стэн Бредли.

— Вот, значит, вы какой… — медленно, сочным баритоном проговорил полковник, окинув взглядом Бредли с головы до ног. — Я — дядя Дональда Роуча, — представился он; его голос чуть дрогнул, и он на секунду отвел взгляд, однако тут же вновь взял себя в руки. — Я слышал о вас, и кое-что мне известно.

— Могу я узнать, от кого вы обо мне слышали и что вам обо мне известно?

— Я слышал о вас, в том числе и от Дональда. Он очень восторженно отзывался. А что известно?.. Мне известно, например, что там, откуда вы только что прибыли, вы контактировали с Дональдом. Не могли бы вы рассказать, как он погиб и что послужило причиной его гибели.

«Я рассчитывал познакомиться с полковником с помощью Дональда, так и случилось, — подумал Бредли. — Только совсем не так, как предполагал».

— Ваш племянник, мистер Шорт, стал жертвой преступно-некомпетентных действий наших, так называемых, кубинских партнеров. Дональду стало известно о серьезных… чудовищно-серьезных недоработках в подготовке того вопроса, ради которого он там находился. Вероятно, кое-кому из антикастровского подполья это не понравилось, и, чтобы скрыть это и отвести от себя удар, они убили его. По той же причине они пытались ликвидировать и меня. Обо всем этом я подробно изложил в отчете. — Бредли положил на стол Спарка папку. — Еще о чем я могу вам сказать — если это как-то облегчит ваши страдания — человек, задушивший Дональда, Хорхе Кастиенте, мертв. Его застрелил Мигель Идьигос; он же стрелял и в меня. Большего, мистер Шорт, увы, я вам сказать не могу.

Полковник снял очки, помассировал глаза и отошел к окну; Спарк и Бредли проводили его взглядом.

— Большего и не требуется, — не оборачиваясь, медленно проговорил Шорт. — Мы получали от Дональда сообщения о том, о чем вы только что говорили. К тому же кое-что нам стало известно из кубинских газет; там промелькнула заметка об убийстве Жана Фишера. Бедный мальчик…

Шорт подошел к Бредли и пожал ему руку:

— Я благодарю вас, мистер Бредли. Надеюсь, руководство вашего ведомства по достоинству оценит ваши заслуги. Думаю, эта встреча у нас с вами не последняя.

Затем полковник подошел к Спарку.

— Благодарю вас, мистер Спарк, за предоставленную возможность этой встречи, — сказал Шорт и тоже пожал ему руку. — Ранение, полученное не на поле брани, а во исполнение задания дорогого стоит, как вы считаете?

Когда Спарк и Бредли остались наедине, они какое-то время сидели молча. Первым заговорил Бредли.

— Я не считаю себя виновным в гибели сотрудника Управления разведки Дональда Роуча, — медленно, тихо, разделяя слова, проговорил он. — Я не считаю себя виновным в провале операции. И тем не менее я готов подать рапорт об отставке, и готов это сделать немедленно.

— Никто вас ни в чем не винит, Бредли, не занимайтесь самоистязанием. А рапорт об отставке мы сейчас готовы подать все, так что не торопитесь.

Спарк раскрыл папку, рассеянно перелистал листы отчета, затем закрыл и отложил ее в сторону.

— С вашим отчетом я ознакомлюсь потом, сейчас это уже не актуально. Что так смотрите? Удивлены? Не удивляйтесь… Пока вы составляли свой отчет, я был вызван туда, — Спарк кивнул на потолок. — Начинается новое дело, Бредли. Думаю, слова Шорта о том, что ваша с ним встреча не последняя, с этим связаны. Вполне вероятно, что им понадобится ваш опыт работы на Кубе. Вы знаете он откуда? Из Управления тайных операций. И если они решат перетащить вас к себе, этому не сможет воспрепятствовать даже полковник Эдвардс. — Спарк немного помолчал, потом спросил:

— Ладно… Сколько вам понадобится времени для того, чтобы залечить вашу рану? Что говорят медики?

— Рана заживает, медики мне уже не нужны, и к ним я не обращался.

— Ну что ж… это хорошо. В таком случае, сколько вам надо времени, чтобы отдохнуть после кубинских приключений? У вас ведь, кажется, еще не до конца использован отпуск?

Бредли не ответил, лишь неопределенно качнул головой.

— Неделя, — сам определил срок Спарк. — Неделя в вашем распоряжении, Стэн, большего, к сожалению, я вам дать не могу.

И вновь Бредли ничего не сказал, он лишь поднял на Спарка вопросительный взгляд; тот вылез из-за стола, прошелся по кабинету и остановился напротив.

— К этому делу подключают не только Управление тайных операций, Стэн, к этому делу подключают и нас. И нам тоже может понадобиться ваш опыт работы на Кубе. Да и не только на Кубе… Так что — неделя и ни дня больше. Отдыхайте.

Спарк вернулся на свое место и, видя, что Бредли продолжает сидеть, спросил:

— У вас еще что-то?

— Да. Мистер Спарк, я должен доложить еще об одном факте.

— Слушаю, — удивленный взгляд Спарка сменился на тревожный. Он хорошо знал Бредли и понимал: за таким его вступлением стоят такие причины, что лучше бы их не было вовсе; ни положительных, ни — тем более — отрицательных.

— Мистер Спарк, во время переброски на Кубу, находясь в Западной Германии, я подвергся вербовке со стороны генерала Гелена.

Спарк нервно хмыкнул и уточнил:

— Чему вы подверглись, я не понял?

Бредли достал из кармана пиджака диктофон, поставил его на стол и включил. Это была та самая запись их с Геленом разговора, которую отдал ему в Пуллахе Гарднер. Только от оригинала она отличалась тем, что была подкорректирована Бредли в нужном ему формате.

«Когда мистер Даллес узнает об этом нашем разговоре, в отношении вас определенные выводы он сделает, и я не думаю, что эти выводы пойдут вам на пользу, — услышал Спарк голос Бредли.

— Мистер Даллес об этом разговоре не узнает в любом случае, мистер Бредли. Это исключено. Я привык свои действия продумывать до мелочей.

— Господин генерал, сейчас я нахожусь в безопасности как никогда. Вы волосу не дадите упасть с моей стороны. Иначе, там, у нас, вас не поймут.

— Здесь — да. Но что с вами может произойти там, на Восточной территории? У них контрразведка работать тоже умеет. Вы нужны мне, мистер Бредли…

— ЦРУ и ваша организация идут в одной упряжке. Решают одни задачи…

— Вы нужны мне, — с нажимом повторил Гелен.

— Я не думаю, что мне стоит принимать ваше предложение. Прими я его, вы мало что выиграете, ЦРУ не проиграет ничего, я же окажусь между молотом и наковальней. Я окажусь той разменной картой, которой — в случае необходимости — можно пожертвовать и выбросить из колоды.

— Все мы в какой-то степени являемся той самой разменной картой, о которой вы говорите. И любого из нас могут выбросить из колоды. Таких людей, как вы, в качестве агентов не используют. Вы нужны мне там в качестве моего эмиссара, на которого я мог бы положиться и который в нужную минуту окажется не разменной картой, а джокером, на который делают ставку.

— Иметь своего эмиссара в стане разведки любой страны, пусть даже дружественной, — мечта каждого руководителя. Я все же остаюсь при своем мнении.

— Ну что ж, мистер Бредли, очень жаль, что мы не смогли прийти к согласию. Я на это очень надеялся. Кстати… Вас интересовало, как зовут ту фрау, которая вас обслуживает. Понравилась? Ее зовут — Марта. Марта Майер. Вы нужны мне, Бредли. Продолжим разговор?

— Вы преступили черту, генерал. Вы прижали меня к стене. Я вынужден дать согласие на ваше предложение.

— Важен результат, а не пути его достижения. Особенно в нашей работе.

— Вам следовало бы поискать другие пути достижения своей цели. И, тем не менее… сколько?

— Что „сколько“?

— Бесплатно работают только на субботниках в Советской России. Я намерен получать только наличными и не намерен оставлять, где бы то ни было свою подпись.

— Сумму, форму оплаты и все, что с этим связано, вы оговорите с тем человеком, который придет к вам после моего ухода. Эта сторона вопроса меня не интересует. Кстати, этот человек курирует вас. Он обеспечивает ваш переход в Восточную Германию, он же страхует вас до вашего отъезда из Европы. С этим же человеком вы будете контактировать в Вашингтоне. С этой минуты все вопросы вы будете решать либо с ним, либо через него. Откуда знаете про субботники?

— Еще я знаю о том, что там есть пятилетки, а Хрущева зовут — Никита Сергеевич. Могу продолжить еще.

— Не надо; достаточно. Итак… Начнем? Цель вашей командировки на Кубу?..

— О своей женщине, Марте Майер, не беспокойтесь, с ней ничего не случится. Наши люди в Нью-Йорке присмотрят пока за ней. Желаю вам успешно выполнить ваше задание на Кубе. Будьте там осторожны. После известных событий в заливе там арестовывают по малейшему подозрению.

— Благодарю, господин генерал.

— Да, чуть не забыл, кино— и фотоаппаратурой, о которой вы упоминали, этот номер не оборудован; сюда не селят людей, за которыми нужно было бы подсматривать. Здесь установлена аппаратура прослушивания. Всего доброго».

Прослушав запись, Спарк поднялся и принялся молча расхаживать по кабинету. Он прошел мимо Бредли не менее десяти раз, прежде чем резко остановился и спросил:

— Как вы думаете, какова будет реакция Даллеса, когда он узнает об этом? — Спарк кивнул на диктофон.

— Это будет зависеть от того, когда он об этом узнает.

— Что вы имеете в виду? — Спарк глянул на Бредли и вернулся в кресло за стол.

— У нас появилась возможность затеять игру с Геленом. Я подчеркиваю: именно у нас, не у разведки, появилась возможность затеять игру с Геленом и снабжать его информацией, которая нам выгодна. А когда это даст свои результаты, когда у нас на руках будут козыри, которые можно будет выложить, вот тогда можно идти с докладом к Даллесу. Тогда реакция Даллеса предсказуема, и на чьей стороне он отыграет — очевидно. Если с этим к нему идти сейчас, тогда я не берусь предсказать последовательность его ходов, и в чью сторону они будут направлены. С большой долей вероятности можно предположить, что он передаст это дело разведке, а как они его поведут — неизвестно. А я не собираюсь рисковать жизнью и здоровьем моих друзей.

Бредли выжидающе замолчал, Спарк же сидел в глубокой задумчивости и тихо постукивал карандашом по столешнице. То, о чем он сейчас узнал, и то, что предлагал Бредли, было настолько заманчивым, что у Спарка захватывало дух; у него это даже пока не выстраивалось в какую-то логическую цепь. От обилия информации в голове стоял сумбур. Одно Спарк понимал ясно: предложение Бредли несет в себе хорошую перспективу, однако не менее ясно он понимал и то, насколько оно рискованно. Стоит совершить одну маленькую ошибку — и последствия могут стать катастрофическими; просто отставкой тогда можно и не отделаться.

— Принятие такого рода решения выходит за рамки моей компетенции, — глухо сказал Спарк. — Обо всем этом я обязан доложить полковнику Эдвардсу.

— Ну, это само собой… Только, когда будете докладывать, намекните ему, что в случае успеха, его дивиденды будут несоизмеримо больше наших с вами вместе взятых.

— В случае успеха — да. А в случае… не успеха?

— Вы ведь сами сказали: сейчас мы все готовы написать рапорт об отставке. Да и потом, вероятность не успеха настолько мала, что ее можно рассматривать только гипотетически. Ну как, стоит игра свеч?

— Это есть в отчете? — Спарк постучал карандашом по папке.

— Нет, разумеется. Это есть вот здесь.

Бредли встал и достал из отделения на задней корочке папки несколько листов с машинописным текстом.

— Кто это печатал? — спросил Спарк.

— Это печатал я сам, у себя дома, на своей машинке, сегодня ночью. Никто этот документ не видел. Вы ведь именно об этом хотели узнать?

Спарк заглянул на последнюю страницу и заметил:

— Пока здесь нет подписи, это не документ, а детективный рассказ.

— Можете поставить свою, но если хотите, то я могу поставить свою.

Спарк наскоро прочитал первый лист, затем убрал все в папку и запер ее вместе с кассетой из диктофона в сейф.

— Я подумаю, чья должна стоять здесь подпись, — сказал он, вернувшись на свое место. — Что все-таки будем делать с вашими друзьями? Ведь если мы их обезопасим, игра — если ваше предложение будет принято, разумеется, — будет заранее проиграна. У вас есть какие-то мысли по этому поводу?

— Если полковник Эдвардс согласится с теми доводами, — Бредли взглядом показал на сейф, — то им ничего угрожать не будет. Если же он не захочет рисковать и не станет брать на себя ответственность, то я сам найду способ, как моих друзей обезопасить.

Эпилог

В один из дней первых чисел ноября в ресторане, в котором регулярно обедал Гарднер, к нему за столик подсел мужчина среднего роста, неприметной внешности и неопределенного возраста; ему одинаково можно было дать и сорок пять, и шестьдесят лет.

— Хайль Гитлер, оберштурмбаннфюрер, — тихо по-немецки проговорил незнакомец и улыбнулся. — Не возражаете, если я составлю вам компанию? Не пытайтесь меня вспомнить, меня вы не знаете, я в СД не служил, я служил у адмирала Канариса.

Гарднер не отреагировал никак; он продолжал спокойно сидеть и разрезать эскалоп ножичком. Лишь по тому, как кольнул он незнакомца взглядом, можно было понять, что такое обращение не оставило его равнодушным.

— Вы меня с кем-то спутали, — справившись с мясом, ответил по-английски Гарднер. — Думаю, лучше вам пересесть за другой столик, иначе я вызову полицию.

— Да? Очень может быть, что и спутал, ведь прошло столько времени… А вы так похожи на одного сотрудника из разведки Шелленберга. Его звали Вилли Гарднер, а вас зовут, если не ошибаюсь, Джон Дэйтон?

— На сей раз вы не ошибаетесь. С кем имею честь?..

— Зовите меня… ну, скажем, Макс. Это для удобства общения; свое настоящее имя я назову вам позже… когда договоримся.

— А вы уверены, что мы договоримся?

Макс сделал заказ подошедшему официанту, а когда тот отошел, спросил:

— Как вы думаете, как отреагирует генерал Гелен, когда узнает о том, что некий Вилли Гарднер, спасаясь из осажденного Берлина в мае сорок пятого, сдался в плен американцам и передал им документы, которые и сейчас имеют гриф «совершенно секретно»? Агентурные списки, например…

Макс выложил на стол один лист, пропущенный через копировальный аппарат. Гарднеру хватило доли секунды, чтобы, глянув на лист, понять, что перед ним лежит копия титульного листа одного из документов, переданных им американцам: герб, свастика, регистрационный номер…

— Уберите немедленно, — прошипел он. — Откуда это у вас?

Гарднер, задав этот вопрос, тут же осознал всю его нелепость; разведчик-профессионал такие вопросы задавать не должен.

— Ну, мало ли… — пожал плечами Макс, убирая лист в портфель. — Ну что, продолжим разговор или вы все еще хоти звать полицию?

— Чего вы хотите? Денег? Сколько?

— Я хочу того же, чего когда-то хотели вы. Я хочу вернуться в Германию… В Западную Германию, — уточнил Макс, — и начать свою работу там под руководством генерала Гелена. Только и всего. Какое в этом преступление? Ну так как, договоримся?

Гарднер понял: этот Макс знает если не все, то очень многое и держит он его мертвой хваткой, не вырвешься. Если Гелен и впрямь узнает об этих документах, ему, Гарднеру, конец.

— Где гарантии, что после того как ваше желание исполнится — если исполнится, конечно, — шантаж не прекратится?

— Мое честное слово. Это, во-первых. А во-вторых, если мое желание исполнится дальнейший, как вы говорите, шантаж теряет всякий смысл.

Они на некоторое время замолчали; официант принес заказ Макса, переставил все с подноса на стол и удалился.

Первым нарушил паузу Гарднер.

— То, о чем вы меня просите, сделать практически невозможно. У меня к вам другое предложение. В одной из стран Латинской Америки у меня остались друзья, которые смогут помочь вам…

— Мистер Дэйтон, не стоит обременять ваших друзей в Латинской Америке какими-либо просьбами, — мягко перебил Макс. — Видимо, я и в самом деле ошибся, прошу меня извинить. Официант!..

Макс расплатился за заказ и ушел. Гарднер нагнал его уже на улице.

— Да подождите же вы… — остановил он Макса. — Давайте поговорим спокойно, есть ряд моментов, которые нужно обсудить. И давайте продолжим наш разговор… не на улице. Ну, хотя бы у меня дома, что ли… Если не возражаете, конечно.

Бредли — он сидел в машине и курил — видел, как из ресторана сначала вышел «Макс» и почти тут же следом за ним скорым шагом вышел Гарднер. Они перекинулись парой фраз, затем Гарднер остановил такси, и они оба уехали. Бредли докурил сигарету, завел двигатель и тронул машину. План внедрения сотрудника советской разведки в органы Федеральной разведывательной службы Германии, который Бредли предложил Центру, начал работать.

Игра Центрального разведывательного управления США с Федеральной разведывательной службой Германии, предложенная Бредли Спарку, не состоялась; Даллес не стал подвергать Гелена испытаниям такого рода. Незадолго до своей отставки Даллес — в деликатной форме — дал понять Гелену, что ходы, которые тот предпринял, недопустимы между партнерами. Генерал с доводами Даллеса согласился. В двадцатых числах ноября Гарднер из Вашингтона был отозван.

С поста директора ЦРУ Аллен Уэлш Даллес был отправлен в отставку 29 ноября 1961 года. Первый заместитель директора ЦРУ генерал ВВС Чальз Пэрри Кэйбелл оставил свой пост 31 января 1962 года. В январе того же года освободил свой пост заместитель директора ЦРУ по планированию Ричард М. Биссел. В том же 1962 году ушел в отставку заместитель директора ЦРУ по разведке Роберт Эмори.

Ноябрь 2010 г.