Алиса в стране оплеух

Розовые ленточки, шёлк - премиленько, но где душа одежды, где совесть модельера?

Мимо пробегал с круглым зеркалом зеленый огромный человек-гора.

Графиня Алиса не обратила должного внимания на великана, взглянула в зеркало и разрыдалась - незакалённая сталь.

Рост уменьшился, внешность изменилась, как сосулька в солнечный день.

Вместо прежней гордой графини Алисы - ну, недолго гордилась, - в зеркале (без чёрта и без Ангела за плечами) отражалась сдобная, с избыточным весом, краснощёкая коротышка в белом парике с косицей, а в косице - нож финский.

Алиса из зеркала жеманно улыбалась, робела, носком бальной туфельки водила по звезде Давида, начертанной на заплеванном граните.

- Ох! Люди добрые, да что это делается, неосознанное? - графиня Алиса заголосила, оглянулась - нет ли врага за спиной, с воспалённым взором снова взглянула в зеркало, надеялась на шутку Судьбы. - Небо мне нужно с отрадными китайскими обезьянами на облаках!

Где принципы построения нового общества, в котором каждая девица - добродетельна, умна - на арфе играет, на скрипке пиликает, ножку в балете высоко понимает, но без гама и шума французианских балерин, которые в поднятии ноги выше головы выгоду себе ищут, а не славу Государству.

Сила воли и уважение к моральной чистоте - важно для девушки, и любование собой, если не красавица - приводит к измельчению, ведет к унижению человеческого достоинства невесты и внутреннему падению в ад, где сломанные чёрные крылья и пепел от сигарет.

- Зеркало мешает, а то закатил бы тебе оплеуху, чтобы Звёздное небо в голову вошло и не уходило, барышня! - зеленый человек вздохнул, щелкнул пребольно графиню Алису по носу, подхватил падающее зеркало и побежал в туннель, ревел, о позорном столбе с золотыми гвоздями.

Графиня Алиса стушевалась, теребила в руках батистовый платочек с монограммой дома Лавуазье, конфузилась, не знала, что предпринять в новом облике толстушки в кружевах: в омут с головой или ждать, пока мыши съедят ноги.

С горя графиня Алиса затянула долгую жалостливую песню о последнем подвиге рыцаря Ланселота, плакала горько - так плачут безутешные гимнастки после падения мимо батута.

ГЛАВА ВТОРАЯ,

в которой графиня Алиса омывает ноги кровью

- ААААА! Держите меня, семеро балеронов!

Грезится ли мне Принц на Белом коне, или белый конь на Принце; с вилами Принц, с крестьянскими, а похож на мадагаскарца.

(Графиня Алиса в изумлении вспомнила несколько непотребных слов из лексикона графа Одоевского Петра Васильевича, пожурила себя за недомыслие, назвала конфеткой.)

Если бы я не превратилась в толстую барышню, а возродилась в виде тарелки для радиотелескопа - то вздохнула бы свободно, назвала себя Кормилицей героя Прометея, незапятнанная курочка на яичках дрозда.

Для что я в подземелье ведьм и колдунов?

Что нового принесла людям, и что скажу классной даме по поводу своего одиночества - без клавесина, без стишков в альбом, без назидательного чтения о подвигах доблестных масонок?

Бутылочные мои ноги - не стянут разбойники с вас чулки и туфельки - не по рангу чувахлаям.

Лиходеи отрубят мои ножки, адрес напишут раскалённым шилом на лбу курьера: "Ад! Содом и Гоморра! Река забвения!", в посылке в Америку пошлют на донорский пункт, и ножки мои Рокфеллеру престарелому, древнему, как книга Откровений - пришьют.

Где же беспрерывное и последовательное поддувание в горн в кузнице кузнеца Вакулы?

Кузнец Вакула - имя-то нерусское, басурманское - Оксану в жены взял, радовался - ОХ! - непотребно, когда за туфельки сердце приобрел, выгадал, а Оксана продешевила, потому что честь незапятнанная благородная намного дороже стоптанных Государственных туфелек.

Вдруг, дробный стук копыт прервал мудрость графини Алисы.

Барышня припудрила носик, подправила буклю на парике, ощерила в улыбке смертницы кариозные зубы.

Ужасающий, проходимец - Белый Кролик - сгинуть бы ему на месте, провалиться сквозь гранит, бедовому.

Слегка покачивался, бездумно хохотал, и тут же заливался слезами, тяжело дышал, бешено вращал красными альбиносными глазами любителя абсента.

В правой руке Белого Кролика - Хартия Независимости США, в левой - щегольский мужской веер и пара ебальных белых перчаток из Амстердама - так афроамериканец одевается на Конгресс Чёрного Большинства.

- Назвал бы себя булочником и с живого бы шкуру с себя содрал на начинку для пирогов! - Белый Кролик пытался сфокусировать взгляд на графине Алисе, шатался матросом в шторм. - Герцогиня Чеширская, давно не получала оплеух - мать её Королева Турции.

Накажет меня, нашлёпает, как дерзкого мальчишку у пионерского костра.

Ага! Клон или клоун Сергея Ивановича Королёва, - Белый Кролик радостно заржал, некультурально, не по-польски, словно только что вытащил себя за уши с грядки барона Матхаузена. - Получи же оплеуху, потрясательница основ парикмахерского искусства.

Белый Кролик с удовольствием ударил белой лапой по пунцовой - смущение, страх, робость - щеке графини Алисы.

Графиня Алиса от удара упала на захарканный - окурки, туалетная бумага - камень, рыдала громко, с жалостью к себе, и немножко - от боли; со щеки, из царапин от когтей злобного белого зверя, текла кровь.

- На! На, получи, мародёрка! - Белый Кролик в упоении хлестал по щекам откровенную девушку (графиня Алиса отметила, что Белый Кролик бьёт открытой ладонью, а она, когда избивала чёрта, использовала мощь и ударную силу крепких - несколько минут назад, а сейчас слабые - кулаков), наслаждался своим величием и могуществом - так Наполеон отнял у Папы Римского тиару. - Не Мальвина, не Дездемона, не Сергей Иванович Королёв, а - бревно ты, груша для околачивания!

АХА-ХАХА-ХА-ХА-ХА!

Давеча в народном кукольном театре выступал - не умер, не учился жизни, а играл - пьеса двух актёров: я и графиня Волконская Наталья Петровна - тёмновыбритая молодая красавица, душа нараспашку - сиськи вылезают змеями.

Я купца изображал, генерала, а графиня - Марью Ивановну, простушку - так в русском театре изгаляются Петрушка и Марья Ивановна.

Чинно и благородно играли, радовали зрителей, я чувствовал, что у меня вырастают чёрные крылья, и с высоты видел Землю и жизнь во всей её жестокости, убогости - с купающимися нудистками, с балеринами на столах среди бутылок.

Графиня Волконская Наталья Петровна разогрелась чайником, попала под чары Зевса, ко второму акту сомлела - я только потом, когда в будуаре анализировал, вспомнил, что необыкновенная эта женщина рассудком тронулась, потеряла романтизм и свела наши театральные отношения к простому каннибальскому скотоложескому роману.

Когда между сценками переодевались за ширмой - не стесняемся нагих друг друга, потому что искусство закрашивает базарные нелепости, похоть, вздор, и если случится совокупление, то его никто не заметит в тумане талантливой игры.

Графиня чепец сменила, подошла ко мне, положила свою мягкую ладошку - с татуировкой Конь и Бутылка - мне на правое плечо-коромысло, проворковала с белорусским Полесским безысходным акцентом:

"Мон ами! Что же ты не плачешь, озорник?

Не знаю, не видела никогда кусок чёрствого хлеба, потому что пироги употребляю и мороженное, сладкоежка с выпирающими женскими признаками.

Не сумасшедшие у тебя мужские размеры, Братец Кролик, враг народа, но на один спектакль сойдут, упадут вялыми стеблями к моим очаровательным мраморным ножкам - чудо, а не ножки, личные желания Принцесс.

Отношение к театру - месту блуда - не изменю, потому что не получу взамен голову золотого быка.

Зачем жизнь, если без золота?

Огромной радостью для меня станет, кабальеро, если сейчас, до поднятия занавеса, ты меня обнимешь крепко, а я тебе ногу закину на бедро, поцелуемся страстно, с пылом, с жаром пахаря на лугу и пастушки - премиленькая картинка.

Если веришь в мою красоту и груди, то найдешь в себе силы, вздрогнешь крокодилом на мелководье.

Без любви нет смысла жизни, хотя не знаю истинную Правду, от которой Правда в матке хохочет, но чувствую, что любовь и Правда - если не сёстры, - но близко лежат.

Возьми же меня, отчаянный церемониймейстер, Отелло с красными очами убийцы". - Дрожит, глазки опускает, ленточки чепца в величайшем смущении теребит, а другой одежды на графине нет - за разговорами не успела переодеться.

В пекло меня бросило, кровь в уши ударила барабанными палочками.

В театр я вкладываю свои знания, душу выложил, а тут - случка в антракте - горы сдвинутся, если я совершу то, что в интересной борьбе, на жизненном сложном пути достается только прекрасным Казановам с татуировками Собора Парижской Богоматери на плечах.

Вспотел, шкура клочьями лезет, как ватный тулупчик Емельяна Пугачёва.

"Сударыня, полноте!

С умилением и величайшим почтением деградационного зайца взираю на вас, умопомрачительную и зовущую - бутон розы вы.

Мой дядя воевал с собаками, до чина каптенармуса дослужился, а толку?

Умер на праздничном блюде, даже слово прощальное во рту с морковкой застряло.

Когда у актёра всё есть, кроме золота, то предложение одеться по последней моде, с балеринами прокатиться в карете к Яру, послушать вопли джазового негра - краткосрочная - подобна службе в армии - цель.

Я не против отношений за ширмой, но, помилуйте, дражайшая графиня Волконская Наталья Петровна!

Муж ваш - Государственный человек, народный Прокурор - на представление взирает с третьего ряда, ножками сучит, ручки потирает, словно шелуху сдирает, умиляется нашему искусству, а тут - вдруг, да ширма сейчас упадёт, когда я вас оседлаю, белая горлица?

Конфуз вам, а меня - в кандалы и на рудники в Магадан, где в штольнях никогда Солнце не всходит.

Не желаю превратиться в жертву для шашлыка на грузинском празднике поедания свиней; дерзаю, преодолеваю сели и магмавые реки, беру от человека морковь и капусту, а после отдаю экскременты и оплеухи раздаю, потому что иначе - нельзя, неприхотливо, если мы проживаем в стране оплеух".

Сказал и не рад, словно попал в агрегат для скатывания сена в рулоны.

Графиня Волконская Наталья Петровна меня по щекам бьёт, раскраснелась, и кажется, от побоев ещё в больший раж входит, заводит себя на золотой невидимый ключик.

Шепчет, а губы распухли, жаркие, и из нутра графини пламя бьёт Вечное:

"Приятно, когда гусар знатный изъясняется в непосредственной близости мужа; пикантно - муж через ширму, а мы - кони волшебные, за ширмой новый Мир творим с руками и ногами - легче так жить среди чудищ.

Во мне переворачивается питон, и имя ему - Человеколюбие.

Овладей мной, опричник с усами Кролика.

Овладеешь - я задумаюсь - правильно ли я понимаю свою мечту - в лодке под белым зонтиком прокатиться от Астрахани до Будапешта?

Тайная жизнь артистов - победа Мира фей и гномов над эгоцентризмом богатых мужей и бедных жён, победа над частнособственническими интересами захудалого режиссера.

Ограбь меня, друг мой сердечный!

Подло - со злостью мелкого подмастерья - вырви мне зубы, отрави ликёром Шартрез, но только люби меня, здесь, сейчас, за кулисами народного театра, воплоти мечту и очисти воздух подлинного искусства от мелких склок и непониманий.

Догоняй же меня, гренадёр!

Догонишь - я твоя!" - засмеялась, неловко повернула белые ягодицы - ширму сбила, но не обратила внимания, бегает по сцене, смеется, а из одежды на графине - только чепец, да и тот спадает осенним листом.

Я в несвежих панталонах, в цилиндре - краснею - под шкурой не видно, - озираюсь, жду, что молния гнева зрителей меня пронзит от кончиков ушей до хвоста.

Граф Волконский заливается - дитя снегов, каблучками стучит, - супругу обнаженную увидел, полагает, что так положено по сценарию, чтобы - по-французски.

Но некоторые зрители догадываются, порох на полочку мушкета насыпают, кремнем чиркают, искру добывают - сейчас БАБАХНЕТ в моё сердце народного артиста.

Через зал побежал, чтобы не стреляли, оплеухи по ходу раздаю, в ответ получаю - непочтительно без оплеух, не по-богатырски.

Мечтаю, чтобы Ангел меня спас, влюбился в меня беззаветно и поднял над тоской, над смертоубийствами - так подъемный кран спасает балерину из пасти бронтозавра.

Все мы произошли от динозавров, и не стыдимся, даже в коротких штанишках с заплатками.

Думаю, что с ума сойду, и не потому, что графиня Волконская Наталья Петровна в любви призналась, а оттого, что не по чину мне любовь графская; по социальной лестнице я ниже, а в мечтах и в гордости своей надменной - Исаакиевский собор я.

Плюю в зрителей, унижаю действием, но выбрался, вдохнул воздух свободы, даже часами золотыми разжился - прибыток, радость для Белого Кролика, у которого Королева - в личине простой кухарки - по ночам чай с лимоном в горнице пьёт.

Выбежал в поле, упал в белые росы, шепчу слова благодарности Мельпомене - расслабился, длинноногий, избежал любви - а хорошо ли это?

Туман сгустился - не было, и сразу всё окутал - зловещий, чёрный, и голоса из тумана жалостливые, просят флейту между ягодиц засунуть; молнии бьют!

Даже - ужас - показалась на миг голова Сергея Ивановича Королёва.

Я рванул - в пропасть упаду, голову о железобетонный столб в тумане разобью - не страшно, лишь бы дальше и дальше, как в море за осьминогом нырнул.

Выбежал, а за лапку меня юноша в плаще с накинутым капюшоном держит, не отпускает - робкий, слабый, на ладан дышит, как курочка перед свадьбой хозяев.

Я отшатнулся от юноши с безграничным презрением рыцаря, а затем - пощёчины ему, оплеухи - от всей души, как в кинопанораме.

Терпит, плюется в пыль, словами меня с грязью смешивает - но без злобы, а по привычке, заученно.

Смеется, говорит, что развода мне не даст, вечный я его пленник амстердамский.

Пока умилялся он, я опасной бритвой "Нева" одежды на нём разрезал и ахнул, ослепленный, ошеломленный, хотя шеломом воду из реки Дон не пил.

Оказалось, что не паренёк он, а - девушка, худенькая, но тело её не о смертном одре думает, а об утехах.

Жил бы я с ней, но из чёрного тумана молния - толщиной с руку - в девушку вонзилась со скрипом трухлявого дерева.

Не получилось свадьбы, да и не надобно, а то жена по утрам кричала бы в нетерпении, оплеухами меня кормила вместо яичницы с беконом - мразь.

Поплёлся к друзьям, о конфузе с графиней Волконской Натальей Петровной рассказал, ждал похвалы и пряника - бедолага со значительной родословной скорняков.

Но неожиданный поворот - обозлились мои товарищи, меня гробом каменным устрашают, а барон Матхаузен Адольф Оттович строго взирает сквозь стекло золотого лорнета, пыхтит, надувается воздушным шариком.

"Скорее бы колесницы Огненные тебя переехали, Белый Кролик, за недоумение твоё животное! - посохом волхвов потрясает, оплеухами меня потчует - вепрь, а не барон. - Ты опозорил мужское сообщество, потому что не овладел сиятельнейшей - телеграмму бы ей направил до востребования - графиней Волконской.

Оправдания, жеманство твоё, уверения в хореографическом уме - пустое, оттого, что теперь и на нас подумают, что мы не сосуды греха, а - конфузливые балероны Амстердамского народного театра песни и свистопляски.

Взгляни на татуировку на моей левой, обремененной знаниями, ягодице, - барон Матхаузен повернулся ко мне тылом, приспустил белые панталоны (тысячу евро Итальянском в бутике в Милане стоят), открыл ягодицу с татуировкой - Русалка в лапах гориллы. - Горилла не гнушается рыбой русалкой, а ты поставил себя выше графини Волконской, возомнил, что ты - Король Солнце, а остальные - Принцы Луны.

Может быть, графиня Волконская Наталья Петровна - воплощение всех мечт настоящих мужчин, наша цель, грёза, а ты втоптал морально белое тело в грязь с солью.

Иди же, братоубийца, посыпь себе голову той солёной грязью и поцелуй графиню Волконскую в уста сахарные - любые.

Нет тебе оправдания, ни под землей, ни в лифте, ни в танке!"

Начали меня бить - жестоко, с пониманием, чтобы не сразу умер, а до утра мучился и испустил дух в мучениях, с дырками в теле и в голове, словно я - решето для воды.

С оттяжками колотили, с шутками-прибаутками, мстили, что я не полюбил графиню Волконскую от имени всех масонов.

"Братцы, хотя вы и не Кролики, помилосердствуйте! - возопил, разбитые губы шлёпают, как бесстыдницы в общей бане. Время тяну резиновое. - Солгал я вам, потому что единорога девственно чистого увидел.

Не по отвращению, не из брезгливости не побежал за обнаженной графиней Волконской, а окаменел, потому что не смог бы показать себя мужчиной - напился вина фиолетового крепкого, блевал, силы потерял, в глазах круги спасательные плавают - не до любовных утех мне с больной головой старого алкоголика!"

Услышали - подобрели, бьют, но не в полную силу, как бы прощают оплеухами, уже не удары, а - индульгенции раздают.

"Простите, пьян был, ничего не помню!" - лучшее оправдание для любого мужчины, венец; даже маньяка убийцу ООНовский судья простит, если убийца признается, что "Пьян был, ничего не помню, ваша честь!"

Пощадили, фору в жизни дали, а барон Матхаузен Адольф Оттович соизволили оплеухой прощальной наградить, словно гвоздь ржавый в крышку гроба лбом вбил.

Почему, кладбища всегда с хорошими людьми, а живут - плохие, которые пишут объемистые записки, воруют, клянчат, требуют, чтобы их детям предоставили автобус и гуманитарную помощь? - Белый Кролик захватил голову графини Алисы под мышку, давил локтем, хохотал, понимал, что из стального захвата нежная барышня никогда не вырвется, а дорога ей только в один конец - так девушки гимнастки идут в проститутки - в ад.

Графиня задыхалась, казалось ей, что находится в классе этики, перебирает берестяные грамоты с поучительными записками князя Владимира Красное Солнышко графу Шуйскому - большому знатоку скрытого педагогического смысла в поучающих Государственных документах; даже углядел между строк пергамента, что хан Батый просит мировую и откупается табуном молодых красавиц.

"Не попрошу пощады у красноглазого зверя - Бледнолицего Кролика, - графиня Алиса тяжело дышала, хихикала из-за отсутствия кислорода, дыхание уходило, а мозг рождал причудливые картины - графья в тронном зале, классные дамы на концерте Иегуди Менухина в Московской Филармонии - бред всяческий, который делает честь правителям и банщикам. - Даже, если бы смирила гордыню, переборола конфуз и робость, то не промолвлю ни слова, потому что сжал голосовые связки, подлец - АХИ-АХ! - дурное слово произнесла, накажу себя, непредусмотрительную, нехорошенькую, покачнувшуюся морально! На! На тебе, ножка белоснежная - держи ответ за язычок бойкий; до языка не дотянусь, словно меня подвесили за ручки над чаном с кипящей смолой! - графиня Алиса пребольно ущипнула себя за ножку; до слёз - так озорник пятнает рубашку отходами жизнедеятельности свиньи, а затем подшучивает над маменькой - бросает грязную рубашку на чистую скатерть. - Погибну я в лапах Белого Кролика, красивой змеей выгнусь на смертном одре - белая, невинная, мраморная - красиво до посинения мочек ушей!

Принц на Белом Коне, или рыцарь на Чёрной кобыле - кобылы выносливее, отомстит за меня, накормит Белого Кролика морковью пополам с нравоучениями; и Белый Кролик преобразится, превратится из злого убийцы садиста в доброго пастыря.

Закутается в нейлоновую модную шубу и тихим умиротворенным голосом прошепчет над моей могилой: "Храните, графиня Алиса, на том Свете мужество и гражданскую бриллиантовую честь!"

Умилительно!

Может быть: полёт в адскую пещеру, графины с напитками, моя смерть - предрешены Судьбой, даже без намеков на грубость и потусторонний смех, от которого прыщи выступают в интимных местах?"

- Ожирением я страдал - ничто не помогало, превращался в глобус! - Белый Кролик говорил, но не забывал сжимать шею графини, надавливал с удовольствием, даже язык высунул от усердия - так повешенный Король насмехается над народом. - В нору не пролезал, весы зашкаливали, а кушал столько, что казалось, будто невидимые черти подкидывают мне в топку глотки тонны моркови и яблок с капустой.

Подмосковная капуста, от неё пучит, но прочищает прямую кишку - свист реактивных двигателей из-под куцего кроличьего хвоста.

За советом пошёл к цыганке Азе, умная она, прозорливая, видит, что клиент останется нищий после гадания.

Цыганка Аза платок вокруг лица обмотала, словно в пустыне - ни глаз, ни бровей, ни ноздрей не видно - чародейка.

Мелькнула мысль, что цыганка - скелет, но откинулся на мягкие подушки, засмеялся, уверял себя, что пошутил - все шутят, потому что модно, даже калом лоб намазать - потешная шутка школяров.

Цыганка Аза говорила резко, бросала мне в лицо обвинительные ёмкие фразы, больше похожие на приказы, била по плечу - рука у цыганки тяжелая, рабоче-крестьянская, миллионы поколений питекантропов влезли в руку цыганки Азы.

Узнала о моей тягости - об ожирении, рассмеялась, даже упала на спину - я подумал, что приглашает к случке, но только панталоны снял - в морду меня ударила жилистым кулаком размером с дыню.

Когда я очнулся, то увидел обращение цыганки Азы - в кителе генерала от инфантерии, усатая, с надменным взглядом волчицы.

"Белый Кролик с глазами на Восток! - громыхает голосом, нагайкой казацкой меня по глазам бьёт, мазохиста дешевого. - Повезло тебе, что не поджарила на медленном огне, куропатка ты млекопитающаяся.

О жире ты говорил, о своём, называл ожирение проблемой, а о спасении души ни слова не прохрюкал, за что тебе - порицание, злоба моя и обман, трусливое животное с помыслами матери-героини из Нигерии.

Для каждого клиента я волшебно преображаюсь по его хотению и велению, деньги делают из цыганки гуттаперчевого мальчика.

Если ко мне приходит безутешная скорбящая вдова, то я превращаюсь в её мужа и люблю по-французски, даже синяк поставлю под глаз, если муж дрался, бык рано почивший.

Понимаю, что подло бить женщин, я - женщина, но ради любви челюсть сломаю любой балерине.

Если клиент скорбит о старике отце, которого переехала "Мазда три", то превращаюсь в старика, требую визгливым сварливым голосом стакан воды, угрожаю, что лишу наследства - помогает, дети больше не скорбят об ушедшем, даже проклинают его и пытаются мне в лоб закатить дворницким ломиком - поверили, что я их батюшка усопший.

Для тебя, Белый Жирный Кролик я - генерал, поэтому буду гонять тебя, как Сидорову кОзу.

Встать! Направо! Смииирна! Упал-отжался, скот!

Упал-отжался!" - до утра цыганка Аза в образе генерала от инфантерии гоняла меня, а утром я взглянул в зеркало, встал на весы - пища моя клевер - похудел до посинения, даже думал из-за худобы в аскеты податься.

ИИИЫЫЫХ!

Где смысл моей жизни маятниковой: туда-сюда качаюсь, а Правды не вижу, бедолага! - в волнении Белый Кролик так сжал шею графини Алисы, что позвонки угрожающе хрустнули.

Кровь лавиной ударила ниже пояса графини, открыла древние чакры сохранения жизни на Земле - так добрая матушка зимой выкладывает младенца на мороз, чтобы закалялся, как сталь.

Сквозь кровавую пелену графиня Алиса увидела на полу запотевший графинчик с ярлыком "Выпей меня, водку морально-устойчивую", не раздумывала, потому что заботилась о будущих своих детях и чистоте душевной.

Сделала вид, что ноги подкосились от слабости - не трудно, потому что ноги подламывались молодыми березами в ураган.

Дотянулась до графинчика - и пока Белый Кролик философствовал по поводу поз из Камасутры с мёртвыми партнёршами - вывернула шею, влила в себя мутную жидкость - подумала, что обманули, потому что водка белая, словно слёзы арфистки после неудачного концерта с композитором Шостаковичем.

- Простите, пожалуйста, достопочтимый кухмистер Белый Кролик! - графиня Алиса почувствовала, как шея дубеет, наливается первобытной силой мамонта. Платье трещало под напором вырастающих колбасных (докторские колбасы по ГОСТу) грудей.

Тело возмужало, возвращалось в форму прекрасной амазонки, даже волосы почернели, хлынули нефтяным потоком. - Откровенный рассказ твой, Белый Кролик, сведёт тебя в могилу, к предкам Каина! - Великолепная, блистающая в прежней одежде покорительницы вершин - носовой платок чёрной кожаной юбки, золотой обруч на голове, кожаные ленты перетягивают-подтягивают-подчеркивают белизну и невероятные размеры грудей, сапоги на высоченных каблуках - радость познания Мира. - Бессовестный лгун с куцым хвостом поедателя тухлой требухи! - графиня Алиса не без труда - сильный противник - оплеухой отшвырнула Кролика на чёрную солому.

С гнилой соломы раздалось кряхтение, поднялась чья-то жилистая - в старческих веснушках - рука и погрозила графине пальцем без ногтя, словно намекала, что палец в глаз воткнётся. - Измерила твой ум, и не боюсь больше преград, философ ты с крепкими бицепсами вертухая.

Вдумайся в лживую диаграмму своей никчемной мясокостной жизни; болото ты с лягушками, а не боец.

Графиня Алиса замешкалась, залюбовалась собой в отражении в серебряном кувшине - красавица, даже болезнь и смерть не исправят красоту.

Две сильнейшие оплеухи свалили графиню на прочные каучуковые ягодицы.

Алиса вздрогнула, захохотала с недоверием негра раба, которого надсмотрщик назвал откровенным чувственным лгуном с хитрой мордой простофили, поедателя маиса.

- Ты?!! Посмел? Меня?!!

Девушку ударил, крысоед!

На попу свалил, меня, морально-устойчивую!

Ты, пакостник с бледными лицом Пьеро!

Как... ты... посмел, судорожный покойник?!! - графиня Алиса по-китайски-каратистки вскочила, резко, без замаха правой - одну, левой рукой - вторую оплеуху, отдала обиду.

Белый Кролик икнул, выплюнул выбитый зуб, качнулся, но устоял, даже засмеялся гаденько, словно проглотил жареную вьетнамскую селедку:

- Нет! Не Сергей Иванович Королёв ты!

Он бы убил сразу, одним ударом!

Но сходство, стать - пьяным зайцем я бы прикинулся - утащила бы ты меня в шатёр с золотым петушком.

Замахнулся, но передумал, подпрыгнул и скрылся в адском проходе, похожем на статую пиз...ы Королевы в укромном грязном уголке Французского парка.

Графиня подобрала белые перчатки и гейский веер Белого Кролика, обмахивалась, жеманничала, опускала глазки, словно играла главную роль в "Лебедином озере":

- АХАХА-ХА-ХА-ХА! Господа! Не подумайте дурного - прошу к столу!

Неловко мне, морально устойчивой перед Принцами и графьями, но сдюжу, потому что вы - культуральные поляки, грубости мне не скажите, не догадаетесь, что я почти обнажена, но так велит великая хитрость, чтобы я по стране оплеух разгуливала модная, до неприличия скромная и конфузливая, словно бабочка на майском жуке!

ХИ-ХИ-С!

Конечности мои жалко, они растут и из ягодиц!

На голове - чёрная вьюга, а могли бы чудеса твориться без толку, но доказательство, что - инопланетяне прилетали на Землю.

Может быть, я - пиги, свинья?

Поросюшки много знают, читают, даже отличаются ханжеством, приходят в Дома творчества, расписываются за людей в книге бракосочетаний и на утро - неизвестный ученый, очкастый, в клетчатой рубашке узника замка Иф видит в своём паспорте печать, узнаёт, что он женат со вчерашнего дня на матери двенадцати алжирских детей.

Ой! У меня голос ломается, в бархат превращается, в шёлк китайский, а китайцы без штанов ходят, в халатах, а возле фанзы ногу выше головы поднимут, и - прощай, история средних веков.

Таблицу умножения на грудях вытатуирую, туда и таблица логарифмов Брадиса поместится - слыханное ли дело, чтобы Принц по грудям невесты не свою Судьбу вычислял, а - площадь треугольника.

Если нет смысла в науках, то - зачем изучаем, почему по лезвию ножа ходим, если иудеи оплатили места в первых рядах в Раю?

Воспитаю себя в израильском духе устроительницы саманных домиков, а по вечерам на кладбище тонким голосом, в унисон с вурдалаками буду выть - счастье ли это или скандал?

Трудно называть девушку мародёркой и скандальной, если девушка морально устойчивая и красивая в блистательной наготе, а нагота - не постыдно, потому что - Правда.

За правдой пойду в столицы Мира: в Вашингтон, в Сидней, на станцию Мир в Антарктиде - пусть пингвин меня укорит и женится на мне - даже церковь деревянная и священнослужители в Антарктиде есть.

Графиня Алиса красовалась перед зерцалами - откуда они выросли? из ада поднялись сквозь километры гранита?

Прилегла в выемку в чёрном базальте - гроб гробом, ручки на груди скрестила, ножки вытянула и хохотала - упала бы от смеха, но лежала, а лежащей упасть затруднительно, всё равно, что пятнадцать суток в свинцовом противорадиационном фартуке танцевать на сцене Мариинского театра Оперы и Балета.

(Многие, особенно польские паны и паненки поняли миротворческий жест графини Алисы, назвали её русской шпионкой, но мысленно, за сотни километров, при этом отметили необыкновенную красоту, мощь и грацию Алисы, простили ей низкое рождение, называли бедняжкой, рады бы принять в Костёле, но не верили, что графиня Алиса - генеральская дочка и у неё денег - гора Арарат из золота.)

После сражений, оплеух, у графини Алисы начались очередные видЕния, но она гнала их прочь - метлой из тех же видЕний.

Показалось, что карлик с огромным носом - до пола, или - хобот, копошится в своих вывалившихся сливовых кишках, мерзко хихикает, ручки потирает, измазал в оливковом масле, а теперь у рук прощения просит, словно на коленях перед толстой женой - Дюймовочкой.

- Ты - привидение, призрак оперы Морисвиль, или знак Президента Кеннеди? - графиня Алиса с интересом ткнула в нос карлика указательным миленьким пальчиком (на пальце перстень - череп и кости - с ядом кураре). - Может быть, ты - прелюдия к Апокалипсису, прости, если твой маленький, как и пятки, ум не воспринимает умные эстетические слова, ты же не Принц - видно, и коня Белого нет у тебя - более чем видно.

Румбу танцуешь, морально устойчивую, с подстёгиванием себя, будто лошадку с грузом соли по горе ведешь над пропастью, а далеко внизу - золотая рожь колосится. - Графиня Алиса погладила себя по головке, погладила бы и карлика, но он - негигиеничный грязный, антисанитарный.

Карлик долго смотрел, пытался луч зрения направить на лицо графини Алисы, чтобы бесстрашно - лицом к лицу лицо увидать - предстать перед красавицей, но шаловливые глаза косили на неожиданно огромные груди - окаянные, да избавит Провидение карлика от кошмарных снов, где груди созерцают закат.

Он извлёк из походной сумки (лейбл - "Сумка Гайдара") свисток, сдунул с него крошки махорки, осмотрел со всех сторон - так брезгливая певица осматривает губы негра любовника, убрал свисток обратно в сумку, поклонился графине, а затем, будто на пружинах, доставшихся в наследство от чёрта, подпрыгнул - красиво, профессионально, даже на шпагат в полёте развернулся, и отвесил графине Алисе две сочные, с пылу с жару оплеухи.

Свет не видел подобных оплеух - отточенных, порядочных и игривых.

Графиня в ответ машинально наградила карлика ответной оплеухой, попала в сопливый нос, вздрогнула в брезгливом ужасе, вытерла ладонь о серебряный кувшин с гербом Республики Конго.

- Я, наверно, эмигрант из Будущего! - карлик хитро оскалился - Тамбовский волк ему не брат. - Выходи за меня замуж, красавица с крепкими ягодицами повелительницы тьмы.

У толстых женщин - их политкорректно в США называют "с избыточным весом", а, если даун толстый, то: личность с ограниченными возможностями и с избыточным весом - тьма между ягодиц, адский грохот и сера.

У тебя же, очаровательнейшая - что не мешает тебе получать оплеухи - графиня Алиса, ягодицы повелевают даже тьмой.

Никогда себе не прощу, что покинул родной дом - Сирию, и отправился на вольные хлебА в Германию, где бесплатное жильё эмигрантам, развлечения, лечение, еда и танцы кулачных тайваньских клоунов под синим небом января.

Застрял в подземельях России; на поверхности в России нет дорог, а под Землёй - заплутает даже плут.

Но, возможно, Судьба по доброте душевной меня закинула в чертоги лукавого, - карлик звонко стукнул себя кулаком по лбу, взвизгнул, снова подпрыгнул и в сатанинском полёте ударил графиню Алису по левой и по правой щекам - куртуаз Лондонского Короля.

Не играю в театре наций, не говорю со сцены слащавым голоском любителя прокисшего творога:

"Кушать подано, княгиня!

Руки вымойте перед едой и пипиську покажите, иначе ляжете спать на голодный желудок призрака!"

АХАХА-ХА-ХА!

Замучился я без свадьбы, ничего отрицательного не нахожу в себе, а через дырку в штанах ветрА вольные вылетают на радость стяжателям и чернокнижникам.

Нет, неполиткорректно говорить - чернокнижник, задевает честь рабов США, нужно говорить - афрокнижник.

Тьфу, на условности!

Ещё трижды тьфу!

Через сиксилиард лет прилетят инопланетяне, взглянут на мой портрет, покачают зелеными воронками на изумрудных рылах и произнесут с Вселенской печалью в гамма диапазоне:

"Король, карлик, а - Король!

Чувствовал, что надорвёт становую жилу, но лез к своей мечте, даже ботинки с загнутыми носами на ночь не снимал - так торопился достичь мечты.

В панталоны по нужде ходил - бомж Елисейских полей, - не терял время на мелочи и добился, узнал, познал Правду".

Обидно, что сейчас не знаю к чему стремиться, куда пойти, чтобы на трон королём сесть и не прилипнуть на испражнениях предыдущего короля, которому, наверняка, выпустили кишки.

Для чего живём, куда стремимся с длинными носами тапиров?

В детстве я небо голубое видел, сапфировое, лазурное - страсть, а не небо.

Папенька меня на руки возьмёт - руки у него золотые, с серебряными локтями, Вселенная в руках уменьшается, - по меже отец идёт, песни поёт о Родине, о Светлом будущем без жарких куртизанок и холодных призрачных геев.

Вокруг - золотое море пшеничных полей; над хлебушком жаворонок в Космосе, отчаянно - страху, наверно натерпелся, что упадёт - верещит в ласковых лучах радиоактивного Солнца - благодать, даже слеза вылетает тонкой струйкой, как у кловуна Ракомдаша в Московском цирке.

Да, один раз на представление сходил, обмишурился - слона за балерину принял, прыгнул на слона, а сверху на меня - лев!

Я - на своё счастье - в ад провалился, спасся от представления, а то заклеймили бы меня постыдным званием заслуженного артиста России.

В поле батюшка поплёвывает на колосья свысока, жмурится, уверяет, что клад золотой зарыл мне в приданное, обеспечит меня золотыми монетами на тысячу лет вперёд.

До конца поля дойдём, отец снимет меня с натруженных широких плечей - писатель Гоголь на Сорочинской телеге проедет в проем, проделанный плечами моего отца, - присядет на головёшку, закурит, и обязательно вдохнёт с сожалением, что живой ещё - так вздыхают лабораторные мыши в зверинце.

"Сын мой, Яков, карлик нос!

Угораздило же меня с матушкой, и тебя - да неважно в жизни всё, пустое, без дна и без покрышки.

Родину, слышишь, Яков, Родину люби, даже, если запугивают тебя враги, принуждают к внеочередному мочеиспусканию, угрожают в Амстердаме поселить на главной улице.

Межу прошли, да, сижу, курю, а поле снова прошёл, и тебя на плечах нёс?

Зачем шёл?

Почему нёс?

Имеет ли смысл мой поход, если чёрные крылья за спиной не выросли?

Не знаю, для чего живу, для чего полем хожу каждый раз и курю на поле!"

Кручинится отец, головой о землю мать-сыру бьётся, а Истина к нему не приходит на тонких ножках козодоя.

Я вырос, возмужал, надуваю щёки, раздаю оплеухи - убил бы тебя, красавица, да силёнок не хватит у меня, я же не Сергей Иванович Королёв.

И оплеухи - без цели - не оплеухи, а - сладкая тоска восторженного правофлангового барабанщика.

В армии я попросился в барабанщики, и меня тут же определили на правый фланг, ближе к трибунам - проклинаю зелень, восход Солнца, когда лучи в лицо, а я отрабатываю повинность правофлангового барабанщика, землю в досаде кушаю, и рыдаю, оттого, что земля моих предков, они копытами по земле стучали - кони потусторонние.

Я же не знал, что правофланговый барабанщик в армии тьмы служит невестой, утешением, утолением жара в чреслах для всей армии.

Теперь я понял, что не зря меня нагибали - ради здоровья Отчизны, а имя Отчизны не ведаю, космополит с манией величия.

Графиня, позвольте белую перчатку, она - принадлежала Белому Кролику - чувахлай, скопец, отцеубийца он, но - неважно всё, бессмысленно, если не знаем цели, для чего живём. - Карлик натянул крохотную белую перчатку, подпрыгнул, и по-офицерски ударил рукой в перчатке по левой щеке - заторможенной, околдованной тягучими нудными речами карлика - графини Алисы. - Дружбу предлагаю тебе, если замуж сразу не хочешь, жеманишься, грациозная воительница с украденными в мясном ряду сиськами.

Чуть я не пропал, когда тебя увидел без трусов... мда... крепко-крепко обнимаю себя, если ты недосягаема, как Северный Полюс для страуса.

Подобным образом чуть не сгинул месяц назад, когда влюбился в балерину подземного театра, похожего на склеп Тутанхамона, только - зловещее и грандиознее.

Чем питаются балерины в подземелье - сталактитами? сталагмитами? черепами вымерших мастодонтов?

Не интересно мне, я не ботаник.

Прогуливался по подземному кладбищу, страшился непонятных призраков, перетекал в собственный мир розовых фантазий и голубых грёз - так почтальон мечтает стать конокрадом.

Вдруг, словно чёрная молния на золотом костре - черноволосая балерина танцует - разумеется, красавица, обнаженная - на чёрном-пречёрном рояле в форме гроба.

Грациозно между глиняных бутылок с джинами и водкой переступает, ножку выше головы поднимает, Звёздное небо под землей между ног показывает.

Устремился я, обольстился, чувствую, что обмануть меня хотят лихоимцы, доброго утра не пожелают.

Но к балерине тяну тонкие дистрофичные ручки; и она - прозрачная, голодная, поэтому воздушная, как сладкая вата - в ответном животном порыве ручки протягивает, словно за душу меня схватила и выматывает, выматывает, шаромойка.

"Искалеченный учёбой в институте академик, волшебник великолепный, - математически завлекает, знаю, читал книги Эсаула Георгия об обольщении лохов. - Тебя одного ждала, Принц Персии.

Приди же ко мне, утоли жар моих умирающих бёдер, не бедра, а - две русские печки!

Если ты не масон и не мальтузианец - прокляну тебя, но, если - младогегельянец - награжу Знанием, дороже которого только моя материнская любовь ко мне!

За твою красоту - уродливый карлик с очами больного пигмея - приведу тебя к Горячему Камню Аркадия Гайдара.

Камень исполнит любое твоё, даже сокровенное, скрытое желание, что ты хотел стать мальчиком Ваней, помощником конюха Английской Королевы".

Завлекла, подластилась, пошёл я за ней - любопытно на Горячий Камень - который исполняет любое желание - присесть, ягодицы подогреть.

Иду следом за балериной, словно осёл на цепи, наблюдаю игру татуировок на манящих ягодицах - на левой ягодице - чёрт с вилами, на правой - поп с крестом; при ходьбе чёрт на татуировке ловчит, изгибается, потому что мышцы создают игру рисунка, вилами в священнослужителя целит, а поп в ответ крестом по рылу чёрта бьет - уверенно, красиво, художники-передвижники завидуют искусству татуировки.

Загляделся, возле Горячего Камня очнулся, а камень - не камень, а - узбекская печь для лепешек, тандыр имя ему - Бубновая Дама, а не тандыр.

"Положи - не сложи, ты же не отважный рыцарь Ланселот - голову свою на Горячий Камень и выкажи желание - тот час исполнится, особенно, если - искреннее, с полнотой чувств высказанное выстраданное, светлое и сверкающее мобильными словами Правды.

В каждом уроде найдётся печальный пахарь в обвислых портках, но главное - не портки, а что за ними - душа за портками. - Балерина хитрит, ножками перебирает мелко, готовит себе алиби; и лукавство выступает пунцовыми пятнами на белой равнине личика. Очень хочет меня сгубить - зажарит и съест, каннибальша со знанием юриспруденции. - Пахари мечтают о прудах с жирными карпами и называют карпов - Королевские рыбы, хотя в карпе не больше королевского, чем в больной голове макаки.

Позвольте, гнусный карлик с мечтами непристойными, разве зверь карп выше по табели о рангах, чем стерлядь или лебедь?

Нравственно низко падёт рыбак - он же пахарь, если возвеличит карпа, посадит на трон и поклонится карпу, как Царю Ироду.

Пусть каждый поймёт свою вину, разденется донага, повяжет на шею платочек с монограммой дома Романовых, а затем облачится в рыболовную сеть - все желания - верьте мне, карлик - исполняются без прикрас, если обнаженный или голая, а на теле - рыболовная сеть для ловли карпов.

Бултыхайтесь в сауне с тюленями, с моржами, даже раскручивайте любовный роман с мышами - Остров Святой Елены с Наполеоном вам судья".

"Полноте, балерина!

Позвольте усомниться в вашей чести! - оскорбляю даму, дрожу от негодования и от страха, что - смелый, девушке с поднятой выше головы ногой перечу. - Вы уверяли, что Горячий Камень имени Аркадия Гайдара выполняет все желания, а теперь - словно к врагу переметнулись в станицу - уверяете, что желания исполняются, если человек или женщина разденется догола и обмотается крупноячеистой сетью на карпа, пусть он даже не королевского рода, со стиснутыми зубами.

И я стисну зубы, потому что во мне говорит ехидное самолюбие - поддался ложному чувству, увлёкся вашим телом гимнастическим, поверил в басню о Горячем Камне - ад горячий, а не Камень.

Матушка ваша - Ложь, а батюшка ваш - Стяжатель.

Как же вы восхваляете карпа и Горячий Камень, когда в душе вашей - сера и вопли чахоточных грешников?

Цена вам - медная копейка на базаре трусов и фармазонов!" - сказал и взялся за гульфик, ищу сам себе поддержку.

"Раскрыл меня, унизил достоинство балерины с поднятой выше головы ногой! - девица заголосила, упала передо мной на колени, ноги мои целует - отвлекла, обманула, ох, как обманула мою доверчивость - пусть меня моя совесть судит и пытает каленой кочергой в анус. - Главная беда мужчин в том, что вы ставите перед собой вопрос - а дальше что? Бездна?

Поднимаете вопрос, когда рядом с вами - прелестнейшая фея с поднятой выше головы ногой!

До вопросов ли, милейший - бери, хватай, целуй тело жаркое, податливое, натренированное у станка и на сцене Больших и Малых театров.

Нет, вы о Горячем Камне мечтаете, путаетесь в сетях лжи, карпов возвеличиваете, ложку с мёдом просовываете сквозь их стиснутые губы; рассуждаете о широте горизонтов, перспективах карьерного роста, извихляетесь ужом, а привычки дикарские забыли - когда девушку по голове дубиной, а затем жертву - на сеновал в пещеру.

Получи же оплеуху за свои грехи, за пренебрежение к красавице - да, хотела тебя съесть, и должен ты был принять смерть от меня с пониманием, с блаженной улыбкой удовольствия на челе, грубиян.

Можно оскорбить девушку действием, но ещё оскорбительнее - бездействие; будь ты прОклят в семи поколениях!"

Разгневалась, оплеуху мне отвесила - Звёзды в очах вспыхнули пионерскими кострами.

Ручка у балерины - изящная, миленькая - приложился и целовал бы по посинения губ, но тренированная - мозги мне через щёку едва не выбила.

Отлетел - мужчина я или восторженный удивленный сокол Жириновского?

В ответ оплеуху балерине отвесил, от всей души, и вложил в оплеуху ненависть карликов перед баскетболистами.

Балерину отшвырнуло, девица головой мотнула, пришла в себя - и мне оплеуху - БАБАЦ! - плотину слёз прорвало.

Таблетку виагры проглотил, чтобы сердце успокоилось, и боль в голове прошла, балерине ответил - очередной оплеухой, смачной, как два преступника на одном пне летом на солнышке.

Балерина мне - я - ей, оплеухи отвешиваем, довольные, счастливы с туманом в очах и разбитыми лицами - так старшеклассница подглядывает за учителем физики в лабораторном кабинете.

Почувствовала мою крепкую мужскую руку, в глазах уважение вспыхнуло, даже любовь зарождается, страсть - обожают балерины - особенно украинские - когда их оплеухами награждают; если бьёт мужчина, то значит - любит.

Еще десяток взаимных оплеух - и бросились бы в объятия, упали бы на острые камни и миловались бы девять месяцев и один день - передержка беременности.

В восторге блатных чувств - слишком сильную оплеуху отвесил, вложил в неё ум, даже литературный талант Пушкина.

Балерина вскрикнула от счастья, от моей силы, но головка её закружилась - девушка равновесие потеряла, присела на Горячий Камень, словно на трон величественно опустила нижнюю часть тела.

Ягодицы обнаженные, без трусиков - неразумно для борьбы сумо и раздачи оплеух.

Может быть, и не обожглась бы сильно, если сразу вскочила, но по девичьему неумолимому закону - щебетала, меня восхваляла - вот и досиделась, как крот на пепелище Помпеи.

Жареным запахло, зашипело на адской сковородке Горячего Камня Аркадия Гайдара.

Балерина вскинулась раненым голубем, побежала в пещеры, оглашала адские подземелья дикими криками - птеродактиль её похвалит за многоголосие; кричала, что я выбил из-под неё нравственную опору.

Так и любовь наша прошла, словно с белых яблонь белые малярши упали! - гнусный карлик вздохнул, подпрыгнул и с силой ударил - щека графини Алисы занемела от удара. - Получи, графиня, учись развязным манерам, стань высокомерной; в каждой девушке я теперь ищу балерину - соответствуй моим желаниям комнатного маньяка, любителя тараканов!

- Ах, ты, блудодей, нераскаявшийся! Любитель жареных каштанов, да, чтоб тебя вместе с каштанами на Горячем Камне Аркадия Гайдара поджарили!

Омыватель ног в реке скверны!

Рыцари Истину ищут, Правду защищают, хотя и не видят Правды, карлики - из-за малости своей и ничтожности - в цирках работают, кловунами и шутами корячатся перед народом и Королями.

А ты - младогегельянец в чужих башмаках с загнутыми носами - девушкам порядочным оплеухи раздаешь, словно помощник вертухая на раздаче пищи.

Возьми мою оплеуху, расскажи о ней другим презренным карликам, пожирателям душ! - графиня Алиса вложила в оплеуху презрение генерала к прапорщику.

Карлик взвизгнул, с рёвом обиженной летучей мыши улетел в черноту, откуда клубы тьмы, холод и скрежет зубовный.

Графиня Алиса качала головой, улыбалась тепло, душевно, с лёгкой иронией девушки после бала:

- Никогда не превращусь в испорченную девушку, с широко раскрытыми очами грешницы.

В стране оплеух меня понуждают, но из-за насилия характер мой закаляется, как у Павки Корчагина, душа воспаряет, моральные принципы и скромность цементируются.

Даже в грязи, бесчинствах останусь незапятнанная, словно гусь на серебряном блюде.

Графиня Алиса шла анфиладами, отмахивалась от похотливых ртов, раскрытых в зловонных улыбках канцеляристов, пожирателей трупов.

Получала оплеухи, в ответ бездумно отдавала свои - закон сохранения энергии в пространстве и времени, энтропия моральной устойчивости.

Перешагнула речку раскаленного железа - красный зловещий адский ручей между ног.

Не заметила, угодила прелестью изумительных волос в липкую паутину, назойливую, как неудовлетворенные прихоти классной дамы.

В центре паутины - мышь, бойкая, с красными очами индийского факира.

Мышь не сплоховала, маленькой лапкой с микроскопическими пальчиками наградила графиню Алису за невнимательность оплеухой - так факир загляделся на танцовщицу и проглотил кобру.

- О, мышь бесстыдница с неполнотой чувств в тщедушном теле мохнатой котлеты! - графиня Алиса провела ладошкой по щеке, не спешила с ответной оплеухой - что, оплеухи, если животное маленькое, скорбящее, с огромным - Вселенная поместится целиком - комплексом неполноценности. - О душе бы подумала в климаксе, как претендентка на пост президентши США.

Неужели, не видишь, что от моей оплеухи отправишься в ад, в свой дом родной.

(Двенадцать подземных королей вздрогнули, вышли из тысячелетнего оцепенения от дерзких слов морально устойчивой девушки, но снова закаменели, потому что увидели - незапятнанная репутация у графини Алисы, чистая, без Солнечных пятен.)

Грамматику Магницкого изучай, ты же не Вильгельм Завоеватель во французских штанишках с белыми кружавчиками! - графиня Алиса представила мышь в короне, в белых штанишках, а в лапках - крохотный меч из дамасской сырой стали.

Настолько потешный образ, что графиня Алиса не удержалась, закрыла ладошкой очаровательный ротик (свой, а не мыши) - не положено порядочной барышне громко смеяться и напоказ выставлять иные общечеловеческие чувства, но не прошла испытание, захохотала, упала на спину, дрыгала очаровательнейшими длинными ногами, била кулачками по осколкам пивных бутылок и греческих глиняных амфор.

Заливалась искренне с видимым удовольствием молодой здоровой кобылицы - на мясо и кумыс пригодной.

Мышь с неодобрением и осуждением взирала на девушку, фотографировала для ютуба - незащищенную трусиками - промежность Алисы, качала головой, сжимала старческие губы чухонской прачки.

- Разжигаете межрасовую ненависть своим смехом, девушка, а ещё благородную юбочку надели, фурсетка, феминистка!

Я вас ударила по правой щеке, вы должны были подставить в ответ - левую, смешную, но идеальной формы, с золотым сечением.

Не приглашаю вас на чай - в чае ли Счастье, если здоровая девица - хохочет, заливается над крохотулькой мышкой - что может быть страшнее и ужаснее контраста большого и малого? чёрного и белого?

Вы не заметили наверно, из-за политической близорукости, что я - чёрного цвета, тёмная, но не эльф, а вы - Белоснежка, снежок, мука пшеничная.

Неполиткорректно, когда белая смеется над тёмной; гнусно это.

В наш Космический век - когда мужчина проник в самые затаенные уголки женщины - сознание смещается; пришло время противопоставлять себя обществу, сложившимся традициям - подставлять щёки под оплеухи.

Стыдно, барышня, граф Лев Николаевич Толстой - любитель подставлять щёки под оплеухи - вас осудит, проклянет, назовёт воровкой, уличит, что вы воровали конфеты из буфета.

Я тоже грешила - часто воровала сыр, по наивности, по незнанию, не догадывалась, что воровать - грех, а оплеухи раздавать - слаще сыра.

Да кто подскажет бедненькой серенькой, тёмной мышке? враги кругом, младогегельянцы с трупами за плечами.

Вы - расистка, нет, не оправдывайтесь: по вашим безупречным бёдрам и по белым грудям вижу - расистка.

Расизм - бахвальство, выпячивание своих достоинств одной расой перед другой - так Буратино потешался над Пиноккио, потому что Пиноккио сделан из дуба, а Буратино - из Ясеня.

Красотой своей хвастаете, утверждаете своё достоинство недостойными средствами.

Полагаете, что - если красивая и морально устойчивая, трепетная лань и пугливая серна, то выше мыши?

Не верите, что и мышь ищет Правду, и Правда наша не меньше вашей Правды, а то и больше, как слон выше Коня.

Мама моя попала в мышеловку, а батюшка - коту на ужин - время лишений, расцвета воровской среды и пятницы.

Я - умная потому что, книги кушала, из книг мудрость черпала и в какашки перерабатывала - пауком захотела стать.

Не превратиться в отвратительное насекомое, а мыслями, найти убежище в паутине в углу пещеры; результат - я жива, умираю в старости, но счастливая, оттого, что нашла место в жизни, переборола себя - в излишествах не отказывала, на танцы ходила, размножалась, хвостом вертела, сыр воровала и вино, напивалась до беспамятства, до блевоты - Правда это или Истина.

Сытая, здоровая задумалась о смысле жизни - для чего живу? кем стану после смерти?

В чём смысл существования тёмной мышки, похожей - когда заднюю лапку выше головы поднимаю - на Солнышко в зените.

Долго ли коротко шла, бродила - с паутины на паутину перепрыгивала, потому что по верхам надежнее, безопаснее, чем по низам.

Медсестрой работала, воровала передачки у больных тифом - веселое время, танцы со смертью.

Однажды - когда разбиралась в устройстве адской машинки - вспомнила об обязанностях животного перед людьми; обиделась на себя, бегала по пещере, рассматривала в отражении в луже свой зад и перед, придумывала моцион, отличный от обычного, чтоб после моциона язва желудка исчезла, убежала на жирных ногах стяжательницы.

В волнении не заметила - наткнулась на старинные огромные часы - для мышки - Собор, а не часы, замок с привидениями.

Наверно, чувахлай или бурлак с Волги часы с маятником украл, в подземелье спрятал, а сам сгинул на стройках пятилетки - так уходят кумиры.

С душевным трепетом - на иголочных ножках - к часам подбежала - боюсь, робею, вспоминаю - все ли формальности выполнила, как на суде.

Часы с маятником - символ эпохи, связь времен, ядро пространства.

В чёрных - тьфу, неполиткорректно сказала, нужно говорить в афро... в афрокнигах колдуны вуду высказывают мысль, что часы с маятником - рождение и конец Вселенной.

Перед часами распласталась блином под асфальтоукладчиком, поклоны бью, не замечаю, как реформы мимо меня проходят - не сбивали с толку.

Даже коты обходили меня возле часов с маятником, коты тоже поклоняются маятнику, но с меньшим усердием поклоняются, чем мыши, потому что в котах непринуждённость, редко свою вину признают, грабители, морские чудовища и пираты в одном усатом котином лице.

Затмение нашло, не заметила, как на маятнике оказалось - хорошо, что не маятник Фуко в Исаакиевском соборе.

С детской наивной улыбкой бесшабашной мышки из Приднестровья - ощущала свою улыбку, но не видела, качалась на маятнике - кто часы завел?

Чёрт?

Месье Фуко?

Раздвоение личности началось на маятнике в часах - а ещё кукушка бельма выкатила, ухает страшно надо мной, Содом и Гоморра в перьях.

С одной стороны я верила, что - рыба я, уподобленная крокодилу, а с другой стороны - Советник Царя по вопросам казначейства.

Буйство красок взыграло, головка маленькая закружилась, а, если бы слон качался на маятнике - у Мирового Сообщества головы бы отлетели репейниками на ветру.

Честь позабыла, а совесть, ум и культура поведения - приобрели для меня значимость падающего Звезды: упала, зашипела и скрылась в болоте.

Казалось, что маятник разгоняется, хотя - невозможно, чтобы маятник двигался быстрее Космолёта; центробежная или другая эбитская сила вжала меня в полированную латунь, лапки мои сложились в крылья, а от встречного ветра морду раздуло, губы трепещут алыми стягами на Тайваньском празднике поедания дракона.

Слова подбирала волшебные, чтобы остановить взбесившийся маятник часов, допрос с пристрастием себе устроила - не скушала ли тухлый сыр, от которого: я, часы с маятником, центробежная сила - плод моего больного воображение, художественно оформленные мысли шпагоглотательницы в бреду.

Взяла бы себя в лапки, но нельзя отпустить; внизу - бездна с самураями, и каждый самурай себе харакири делает, живот вспарывает и любуется кишками, называет их - Поработители.

Дух захватило от чертоляски, не перевести дух.

Из часов горох вылетает, может быть, и не горох, а - Воздаяние мне за грехи, - в лоб стучит, а на зуб не попадает - бессмыслица Королевского Двора.

Скорость мне мозги выдувает, я задумалась: не мать ли я героиня со стажем, и за стаж положена мне премия - катание на маятнике.

Затем устыдилась мыслей своих недостойных, лучше бы пьянствовала по дворам, снимала бы с пропойц кольца и часы, угрожала бы ножиком и раздавала оплеухи на север, на юг, на запад, и, конечно, на восток!

Безразличие нахлынуло над пропастью - что воля, что Марья Искусница в лапах водяного - всё одно.

С высоты Вселенной, даже в масштабах одной нашей Галактики, мышь - отважная и красивая, умная и впередсмотрящая, с навыками альпинистки - превращается в материальную точку, без веса, без размеров, без вкуса и без запаха.

Обидно стало, что жирные мои ножки ничто не значат для Вселенной и повелителей Чёрных дыр.

Злобу я затаила на Мировой Разум, шепчу на сверхсветовой скорости разогнавшегося маятника (железо от скорости плавится):

"Пусть я проживу полной жизнью один час на маятнике старинных часов, но не очерню себя грязными поступками, не покажу злопыхателям дурную свою сторону - так доблестная Дюймовочка не сдаётся в плен Принцу на Белом Хорьке.

Жизнь - песчинка в глазу Дракона Времени!

Грязные поступки не отмыть, а грязные лапки - всегда, пожалуйста, отмоем с пониманием, даже маникюр и педикюр наложу!"

Осмелела, глаза бы открыла широко навстречу опасности, но ветер встречный слезу вышибает и превращает меня в азиатку.

Вместо кукушки из часов вурдалак деревянный на пружинке выскочил - причуды высоких скоростей; глаза красные, язык трубчатый ко мне тянет, кровь мечтает высосать.

На крейсерской скорости вурдалаку отвесила оплеуху - мама, горюй!

Голова вурдалака в одну сторону, ноги в другую, в бордель имени Цурюпы.

Щепки летят - к лучшему, к осознанию своих привилегий и возможностей всем, кто видел бесславную кончину вурдалака - так исправляется Емеля на Печи, превращается в Илью Муромца. - Мышь зашипела гадюкой под корнями ивы, прыгнула на лицо графини Алисы, словно сдавала нормы ГТО. - Не часы ты, графиня, и не маятник Фуко с одним глазом многострадального паяца.

Ох, не Сергей Иванович Королёв ты, поэтому - не страшно, зубы не выпадают снежным веером!

Прими с поклоном оплеухи от меня, не сопротивляйся, исповедуй несопротивление злу, совершеннолетняя.

Оплеуха! Оплеуха! Оплеуха!

- Полноте, мон ами мышь! - графиня Алиса с брезгливостью схватила мышку за хвостик, раскачивала - точь-в-точь маятник Фуко. - Пощадила бы тебя, хулительница науки; простила бы дурное поведение, мечты стать пауком и оплеуху дракону времени в часах, ты приняла кукушку за вурдалака, но ни вурдалак, ни кукушка, а - дракон, пожиратель секунд тебе явился.

Нет у него брони, и должность незавидная - куковать.

Если бы каждый человек превратился в зеркало, а каждая мышь в золотую монету, то ничего бы не изменилось на Земле: текли бы реки, плакали бы над двойкой ученики - потешно, но приводит в военный госпиталь, где оторванные руки и ноги меняют на пластмассовые.

Самсон оторвал голову льву, и заменили льву голову на мраморную; ничто не изменилось в истории человечества - со своей ли головой лев, с мраморной - безразлично истории и археологии, как безразлична для белки нефтеналивная машина.

Обидела ты меня мышь оплеухами, не прощу тебя, хотя за тобой - кроме твоего хвоста - тянется длинный хвост истории людей и животных Страны Оплеух.

Долг Государства красен платежом жителей: в харю, по лусалу твоему безмозглому - ощути туман невыносимой боли, сердечных моих страданий: замуж за Принца желаю, но не имею ни сил, ни возможности потребовать жениха, потому что - робкая, застенчивая, порядочная, честь блюду и каждому столбу кланяюсь.

Лучше в болото с головой и с веригами чугунными, чем запятнать себя легкомыслием, навлечь тяжелый рок, липкий, как пальцы пасечника. - Графиня Алиса отвесила мышке всего лишь одну оплеуху, но бедное маленькое животное с классовой ненавистью под хвостом улетело в Тартар, в Чехословакию, в горы Татры.

Долго по пещере бродило эхо воплей мышки, падали камни, извергались фонтаны зловонные, похожие в призрачном кладбищенском свете на нефтяные фонтаны Уренгоя.

Графиня Алиса аккуратно зевнула, прикрыла очаровательный - нецелованный женихами - ротик ладошкой, целомудренно поправила коротенькую наноюбку и прилегла отдохнуть - на дырявый матрас, из которого пиками Коммунизма торчали пружины.

Спала долго, цедила сквозь зубы ругательства, которые никогда не позволит себе наяву, ворочалась, пила воображаемый квас и закусывала солеными огурцами - прочищала чакры.

Графиня Алиса проснулась в ужасе, вспоминала гастрономический сон, морщилась, с трудом сдерживала - потому что нравственно чистая - рвотные позывы.

- Не беременна ли я, если тошнит? - графиня Алиса озаботилась, вспоминала уроки целомудрия и арфы, но ничего полезного, чтобы узнать - откуда дети берутся, и отчего барышни беременеют - не нашла на полках памяти. - Матрас бок мне исколол, непотребный матрасик, в кутузку бы тебя определила, но жалею, оттого, что - сердобольная, как синичка.

Ради кого или чего страдаю, бока превращаю в шкурку бешенной дрожащей лягушки.

Институтка - звучит гордо! - графиня Алиса присела на ложе (матрас в бурых подозрительных пятнах), поправила лямки на груди - жест доброй воли, и застыла с открытым ртом, будто кол проглотила.

Ложе окружили звери, люди, полулюди-полузвери, призраки, мракобесы, младогегельянцы, масоны, ватрушники, диссиденты, феминистки, вегетарианцы, тараканы и даже рыбы с рогами.

Графиня Алиса узнала Жареную Королевскую утку, Стреляного Джека Воробья, Пионерского Орлёнка, мокрушника рецидивиста Цыпу и даже вымершего друга Королевы - месье Гордона, изобретателя джина.

Месье Гордон изловчился и поцеловал пятки графини, словно проверял носом прочность девичьего целомудрия.

Графиня Алиса в истоме закатила очи, почувствовала тёплую волну - цунами - от пяток до кончика носа, ощутила желание бежать в поля, хохотать; поймала себя на мысли - крикнуть полевой чайкой:

"Месье Гордон!

Догоняйте меня, куртуазник со сладострастными манерами.

Догоните - Мир вашему дому!"

Но - культурная, целомудренная, воспитанная в строгих правилах аскетов пустыни Кара-Кум - сдержалась, похвалила себя за примерное поведение - так кукушка хвалит своё отображение в зеркале.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

в которой на грани истомы графиня Алиса продолжает крутить хвосты, раздаёт и получает оплеухи

Толпа - лавина с Эвереста - ринулась на графиню Алису, посыпались оплеухи - сильные и слабые, призрачные и реальные, холодные и тёплые, морально крепкие и расшатано безалаберные, тунгусские.

- Трижды, четырежды вы несправедливы ко мне! - графиня Алиса увертывалась, рыдала, осознавала, что - если бы не новое ладное стальное тело - сразу же умерла бы от болевого шока. - Избиваете, не думаете о похудении, а в глазах у вас - килокалории и жажда досрочного освобождения из ада.

Я вам покажу сидячую активность; высокое воспитание не позволяет указать вам на части тела, на которых сидите, трепещущие улитки. - Графиня Алиса схватила ведро - ржавое, хлипкое, как ляжки жены индейского вождя, - зачерпнула из колодца и облила толпу; зачерпывала, снова обливала, остужала пыл и жар охальников.

Утомилась, присела, широко развела ноги - нет смысла прятать природную красоту; слон хобот не прячет, персик гордится пушком, и олень не прикрывает свои рога мхом и папоротниками.

Мокрые обидчики жалко подвывали, протягивали руки и другие конечности к Алисе, но оплеухи не отвешивали, больше заботились о своей подмоченной репутации разбойников.

Графиня Алиса засмеялась, вскочила на эшафот, красиво подняла ногу выше головы, тянулась пяткой к свету:

- Умылись кровью, низменные поедатели человечины и раздатчики оплеух?

Нет смысла в ваших оплеухах доисторических фей!

Взгляните на себя со стороны средств массовой информации, путаницы в голове и высочайшей морали Строителей Коммунизма.

Что вы имеете от раздачи оплеух?

Красные мозолистые руки сталеваров?

Утонченную совесть осквернителей могил?

Не позволю, слышите, угнетатели, не позволю, чтобы ваши жалкие - да кто вас учил мелочам? - оплеухи порочили мою незапятнанную репутацию Тургеневской барышни.

Почувствуйте разницу, ощутите НАСТОЯЩИЕ оплеухи на своих просроченных лицах водоносов! - графиня Алиса штопором ввинтилась в толпу, вихрем раздавала оплеухи - вверх, вниз, направо, налево - рыцарь без шкуры, а не девушка!

Пионерский Орлёнок пытался спрятаться под кадушкой с лесными орехами, целиком не влез, и из-под кадушки торчал потешный петушиный хвост - три пера.

Графиня Алиса с разгона, со всей дури разгоряченной обиженной институтки пнула Пионерского Орлёнка в пухлые ягодицы поедателя конины.

Пионерский Орлёнок жалобно вскричал, вылетел вместе с кадушкой - пробка от шампанского, а не Орлёнок:

- Братцы, помилуйте!

Да что же это делается в Королевстве кривых зеркал, где все дамы без трусов!

Испить, водицы мне принесите испить!

Дурно мне, сомлел!

С ума я сошёл от пинка, натурально испугался и почувствовал себя - АААААХХХХ! - диким утёнком.

Обсохну - отомщу!

Слышите, графиня Алиса, отомщу с пристрастием - на фоне Звездного неба увидите мою голову с жёлтыми зубами в клюве. - Пионерский Орлёнок подхватил кадушку - не пропадать же добру, в некоторых орехах изумрудные ядра - и с кряхтеньем ночной совы потащился к тёмному болоту, из которого доносились приглушенные вопли ведьм.

- И мы обсохнем! - оплеушники скандировали, потрясали кулаками и лапами, словно разгоняли тучи над городом Раменское. - Сухие себя покажем, имейте к нам уважение, графиня Алиса!

Несмотря на значительные размеры грудей - не спасёт тебя блистающее великолепие - пострадаешь; щеки от оплеух распухнут распустившимися Иерихонскими розами.

- Надоели вы мне, бессердечные, доброту в сердцах своих протухлили, запрятали так глубоко, что дальше ада она провалилась с немытыми ногами! - графиня Алиса махнула рукой в неосознанной сентиментальной тоске - так девушка Ассоль в порту принимает моряков, на ощупь ищет капитана Грея. - Я скромная, воспитанная, Звёзд с неба не хватала даже на Красной Площади - раскол в голове, ноги отмерзают, но в мавзолей Владимира Ильича Ленина обязана попасть, потому что - история в гробу, и, чтобы самой в гроб не лечь раньше положенного срока дефлорации, не знаю, что это слово "дефлорация" означает, но в гробу все слова равны перед досками - необходимо по народному обычаю на Ленина в гробу взглянуть.

Направилась, закидывалась пристяжной кобылой, терпела, верила, что не Ленин в гробу, а - История!

Ножки мои в бальных туфельках превратились на февральском морозе в айсберги, нос отваливался, и добрый дядюшка полицейский ежовой рукавицей растирал мне нос, словно напильником под коленкой разворачивал мясо.

Умерла бы, но дошла до саркофага, потому что увлечённая натура, без претензий, гордилась, что меня сравнивали с Джокондой.

Когда от холода люди стали казаться голубями, руки мои засветились радиоактивным вторичным излучением, как у чернобыльских прачек.

Ко мне подошёл старичок генерал - наружность обманчива, но звёзды на погонах не лгут, - положил свои лёгкие старческие ладони в меховым перчатках (Кремль нарисован на перчатках) мне на плечи, долго дул в лоб, а затем произнёс с Есенинской тоской в пойме, где дед Мазай зайцев уму-разуму обучает:

"Ни злонамеренного, ни предосудительного в тебе не вижу, воспитанница то ли детского сада, то ли Института Благородных Девиц - слаб глазами стал, только в постели адъютантов узнаю, как циклоп в пещере Грёз.

Не подошел бы к тебе, не овеял бы лаской, если бы не заметил в уголках твоих очей лучики скромности и теплоты самаритянки, которая одним пальчиком сделает больше, чем полк горцев.

Знаю, что ногу поднимешь выше головы, гимнастка: пули, осколки снарядов, пороховые газы и серные дожди, а ты с гордо поднятой ногой - к ноге привязано полковое знамя - вдохновляешь на подвиг, поющая птица осеннего леса!

Возьми, стяг, девочка, - дедушка извлёк из портков полотнище, бережно вложил мне в руку, словно подаяние нищенке. - Привяжи к ноге и ступай с Миром на войну с германцами и турками.

Скажешь в батальоне, что генерал Макаренко тебя направил по комсомольской путёвке на подвиг". - Старичок генерал ждал от меня слов благодарности, даже щёку подставил, чтобы я поцеловала, пальчиком на щёку указывал, хихикал мелко и дробно, по-библиотекарски.

"Уж не выдра ли вы, достопочтимый дедушка? - спрашиваю робко, полагала в детстве, что слово "выдра" - похвала, почтительное обращение к старшим, потому что маменька очень ценила шубу из выдры. - Ничего не поняла из вашей горячей речи, больше похожей на ошибку рыцаря Артура.

Но тряпицу к ножке не привяжу и на войну не пойду: на войне убивают, а я ещё - маленькая и не знаю стягов, флагов, знамён.

Веера, платочки, платьица - моя стихия, а не пули и снаряды, да будут они благословенны!"

Сказала, сконфузилась ужасно, что так запросто с генералом разговариваю, словно меня на пружинку завели.

Генерал преобразился после моих слов, потемнел, пыхтит паровозом; ноздри увеличились, кожа чёрная, глаза - сливы лиловые, у меня от слив желудок слабит.

Загремел, что я оробела, онемела до коликов в мозгу:

"Как же ты, воровка ума, рассуждаешь о полковом знамени, если отказываешься идти на войну знаменосцем, беспринципная страдалица, проклятая в седьмом поколении!

В тенета Сирийской лжи, Венгерской фальши и дикого умопомрачительного обмана балетных режиссеров ты попала, окуталась и мнишь себя золотой рыбкой!

Смерть - достойное избавление тебе от скуки!"

Кортик морской - я только потом узнала это оружие, когда в Музее естествознания увидела морской кортик - выхватил, в меня целит, узурпатор.

Побежала со стенаниями, с воплями - но в меру, с оглядкой, оттого, что - порядочная скромница, морально устойчивая, побежала от генерала, о саркофаге Владимира Ильича Ленина забыла - стыдно, даже гроб не поцеловала - но воля Судьбы.

До Африки добежала бы, если бы не двери Института Благородных Девиц - встали на пути богатырями безрубашечными. - Графиня Алиса замахнулась на толпу, красиво изогнула спину, выгодно, но с понятием чести и незапятнанности репутации. - Вы уподобились генералу со стягом, конкистадоры.

Сыграю с вами в игру "ДИСТАНЦИОННОЕ УПРАВЛЕНИЕ СОВЕСТЬЮ".

Кто проиграет - хула и позор ему, муки адские вечные, оплеухи с зари до зари, раскаленная сковорода ниже пояса - так рождается слава.

Кто выиграет - почёт и уважение, Правда и Истина в уши, Райские кущи - не подумайте дурного.

Перед игрой выпейте кваса - народный напиток, носы у вас покраснеют - у кого носы, станете похожими на подкаменных красноносиков. - Графиня Алиса взяла с полочки кусочек белого мела, упрекала себя в неполиткорректности, потому что нужно рисовать - тёмным мелом, угольком, чтобы не взбунтовались бывшие рабы юга США, но оправдывалась отсутствием материала, ужималась - стыдно девушке, до жалобной улыбки гурманщицы.

Начертила звезду Давида, даже язык высунула от усердия, словно три года провела на каторге с вьетнамскими военнопленными. - Треугольник и треугольник - олицетворение мужского и женского, Неба и Земли, Начала и Конца, - графиня Алиса стыдливо прикрыла ладошкой низ живот (боевая юбочка излишне задралась, открывала сокровенное, морально устойчивое). - Я никому раньше не рассказывала о сатанинской силе двух треугольников, особенно - вниз смотрящего, подобного вертухаю на вышке. - Алиса в пяти метрах от Звезды Давида начертила Всевидящее Око, глаз получился на радость народному Хуралу Монголии - потусторонний, с жадным интересом к происходящему, даже ожил, светился красным, подсвечивал коленки графини. - Масонский знак, в чём его смысл - знают только способные замаскироваться - вольные каменщики с веточками травы тархун в руках. - Графиня Алиса наклонилась, к всеобщему восторгу - в Революцию восторг перетёк бы, но нет Руководителя и цели движения, как у гоночного автомобиля закончился перед финишем бензин. Начертила коловорот, свастику, даже вздрогнул от смелости, обещала, что при ближайшей возможности сходит исповедоваться в полицию. - Немецко-фашистская свастика - из глубин народов Индии, венец нашей игры - финиш для тех, кто не запятнал свою совесть, почитает работы Карла Ясперса, разбирается в немецкой философии и сразу распознаёт в торговке балерину. - Графиня Алиса выпрямилась, смотрела на притихших, как каторжники перед расстрелом, жителей Страны Оплеух. - Игра ДИСТАНЦИОННОЕ УПРАВЛЕНИЕ СОВЕСТЬЮ очень простая, как два апельсина в кармане досадно поморщившегося преподавателя физической культуры.

С боязливостью, с должным вниманием, не подталкивая локтем соперников - братьев и сестер по игре - перепрыгиваете со звезды Давида на Всевидящее Око, а затем - на немецко-фашистскую свастику - конец, делу венец.

На немецко-фашистской свастике громко кричите, с примирением в осипшем или звонком колокольном голосе:

"Я морально чист!"

По очереди...

Графиня Алиса не договорила, всплеснула руками и запрыгнула на выступ на скале, похожий на балкон в театре.

Толпа - не по очереди, а все сразу, потому что каждый хотел быть первым морально чистым чудовищем - ринулась по геометрическим знакам; прыгали, переползали, летели в едином порыве насильников и казнокрадов.

- Прощай, молодость!

Вам наплевать на бездомных котят, которых затоптали в горячке - верю, что не со зла убили котят оплеухами, а в страстном желании морально очиститься, - графиня Алиса заламывала руки на капитанском мостике в скале, рыдала, недовольно топала ножкой - но в пределах благочестия, терпимости и толерантности, столь важных для барышни из Института Благородных Девиц. - Оплеухи, оплеухами зачем обмениваетесь в игре, раскольники, любители тьмы.

Но визжащая, кудахтающая, рычащая куча - откуда слышались, ни с чем несравнимые звуки оплеух - не внимала мольбам графини Алисы, словно уши отрезали сразу всем.

Добрались до финиша, покрыли телами немецко-фашистскую свастику, вопили, что морально чисты и требовали от графини Алисы награды, денег, жилья, вида на жительство.

- Да неужели, вы не прочтёте в наших криках, графиня, не распознаете страстное желание получить статус беженца в Германии, потому что свастика - Германская. - Пионерский Орлёнок гордо реял над кучей-малой, иногда пикировал, хищно скалил клюв, раздавал когтистыми куриными лапами болезненные - микробы в раны - оплеухи Добра и Милосердия. - Отправляйте нас в Израиль, в Лондон, в Берлин, предоставляйте политическое убежище, кормите, поите, выделите каждому отдельное жильё с видом на парк или водоём, где жирные утки и гуси плавают на радость желудка.

Не хотим работать, а желаем наслаждаться трудами других монстров, диких в своих нарочито исступленных стенаниях, жажде золота.

Хватит, наработались - орлы живут дольше тысячи лет, а мне уже - шестьсот шестьдесят шесть лет стукнуло зеброй по темечку.

И я до сих пор не гражданин Европы, кормилицы и поилицы - бедная, несчастная судьба зверолова.

Зайцев ловил, крыс, лисиц иногда поднимал и скидывал на живодёрню, процент получал от продажи шкур из лисиц, французским конкистадором себя полагал из наполеоновской армии.

Горя не знал, но тоска меня подтачивала даже в кругу балерин, когда танцуют, ногу на столе выше головы поднимают, а голоса, что за голоса у балерин - Миланские кастраты завидуют писклявости балерин.

Однажды, задумался о суровых уроках жизни, о погребальных обрядах индусов и не заметил, как поднял в воздух тщедушного старца с посохом, в рубище, с длинной черноморской бородой - вместо зайца ухватил, надеялся, что старец - не отец Сергий из произведения графа Льва Николаевича Толстого, иначе старец меня бы обличил, наказал, упрекнул в неразборчивости и двоедушии.

Старец громко хулил меня, не боялся высоты, обещал, что, если отпущу его - то не упадёт, не разобьются об острые камни в ущелье, где уж и пингвин, а полетит, потому что силу ему даёт длинная черноморская седая борода и выпитая кровь некрещенных младенцев.

Обманывал ли меня двоедушный старик, или не лгал, но боязно мне стало, испражняюсь налету, призываю грозу, чтобы молния из тучи старца в пенис поразила - поделом охальнику, зачем меня пугает.

Сердце моё трепетное, боязливое, изможденное в любовных схватках с курицами - не выдержит.

"Зайцев травишь, барсуков, тушканчиков, лисиц и волков, а дальше своего клюва не видишь, словно тебе на глаза канализационные люки положили. - Старец меня посохом колотит, перья мои летят, суставы лопаются мыльными пузырьками. - Не птица гордая ты, а - мракобес.

Имя тебе - повелитель Тьмы!

Ты - Пионерский Орлёнок, птенцом себя мнишь, а лет тебе больше, чем самой молодящейся балерине Московского Театра Поднятых Выше Головы Ног!

В праздности жизнь проводишь, а мог бы с пользой, соответствующей твоей должности парящего орла".

"Дедушка, научи меня мудрости Египетской! - я взмолился, даже клюв свернул потешно, чтобы старец развеселился, обожаю людей смешить; до встречи со схимником полагал, что высшее предназначение орла - потешать. - Как я пользу пойму, если мысли только о темноте, об отсталости обезьян - с облаков в меня обезьяны палками и бананами швыряют, китайские летающие обезьяны, разговаривают даже и иероглифы при случае на моей спине пишут раскаленными иглами.

Если пользу пойму, то и до Истины дойду в свинцовых сапогах завоевателя Польши".

"Не зверей, не птиц, не гадов морских когтями подцепляй, мироед!

Убил бы тебя, да болезненно руки отзовутся, а железобетонное сердце моё покроется толстой коркой льда, равнодушия, неполиткорректности.

Истину в поле ищи, хватай когтями, поднимай на - недосягаемую для хулы - высоту, сбрасывай на колья, на пики, на ростки молодого бамбука, а затем налетай коршуном, терзай Истину, представляй себя в роли дракона на именинах Годзиллы.

Сожри Истину - она в тебя тогда переместится, и ты станешь Истиной, узнаешь Цель своей Жизни, осуществишь не только свою сковородочную мелкопоместную мечту, но и мечту сотен поколений Пионерских Орлят". - Старец замолчал, но посохом мне отвешивал оплеухи - снайперски попадал по щекам, волшебник Дурдолио.

Я хотел спросить - как распознАю Истину среди козлят, зайцев, кур и лисиц, но не успел, АХ! досадно, до сих пор себя укоряю, за то, что не успел; на бал придворный успел, а спросить старика волхва - сердце надорвалось моё - не успел.

Старик с дикими воплями гуся мальчика Нильса: "Зеленуха! Зеленуха!! Зеленуха!!!" - вырвался из моих братских объятий, исчез в черном тумане с запахом серы и угля.

Без связи с прошлым, без обрывочных мыслей о нашем общем деле в поисках Истины, без детских улыбок, а улыбка ребёнка - обязательна в нашу эпоху, без улыбки ребёнка политик не взойдёт на пьедестал почёта - исчез старый, раскаленная сковорода ему ложем.

Я искал Истину, скорбел - не отличал Истину от зайчатины, наверно потому, что неграмотный, кружкИ ликбеза не посещал, в избу читальню не заглядывал, балеринам на ягодицах не писал амурные стишки.

На стройку века устроился в печали, рыл Беломорканал - лопатами, кирками, тачками искал Истину, словно меня снегом занесло.

Но голодный, общипанный, презираемый вертухаями и английскими барышнями, чувствовал в то время - в снегах и лишениях - необычайный душевный подъем, потрясающую радость, которую не получил позже в неге, тепле, пирах с балеринами и балеронами в пуховых платочках.

В дырявом бараке - всем ветрам назло - накрывался телогрейкой, под голову - валенок - и сны приходили мне радужные, счастливые, дорогие, с румяными здоровыми купчихами, похожими на летние помидоры.

Подружился с коллегой по кайлу - тонкий юноша с очами эльфа, поэт, романтик, искатель Истины, как и я.

Наши койки стояли рядом, и по ночам - когда Звёзды протягивали лучи к питейным заведениям - я беседовал с товарищем Александром о грядущей Заре всеобъемного Счастья, когда каждому - по потребностям, а от каждого - по возможностям.

Иногда я ловил себя на постыдном - хотелось прижать тонкую натуру Александра к своей груди, приласкать, напитать его нерастраченным теплом Орлиной души.

Много сильных черт у Александра, но одна - непростительная слабость - не любил он мыться, никогда не ходил в рабочую баню; не признавал мыло душистое хозяйственное.

Казнил бы друга за негигиеничность - от которой происходят тиф со вшами, туберкулёз, чахотка, - но каждый раз лучики доброты из очей товарища по лопате останавливали меня, укоряли, говорили, что я буду повинен в смерти трудоголика.

"Не чёрт ли он в обличии копателя Беломорканала?" - я разглядывал Александра, ощупывал по ночам его голову, искал рога; ягодицы потрогать поначалу стеснялся - боязно, не по-орлиному, когда просто так, по-военному моя когтистая лапа да между белых натруженных ягодиц комсомольца - горы возопят от моей непринужденности.

Александр сторонился агитаторов, землю из тачек выкидывал на отшибе от комсомольских вожаков, в столовой жалко и запугано улыбался поварам, а я с досадой подкидывал баланду в миску стыдливого до судорог друга.

По вечерам он выискивал на деревьях виноградных улиток, накрывал каждую тонким слоем соли, проглатывал, жмурился, говорил, что улитки - устрицы, только намного дороже, потому что устрица похожа на вагину, а улитка - символ поцарапанного сейфа с драгоценностями.

Осуждал учетчиц в парандже, говорил, что под паранджой может спрятаться хулитель, враг, который дождется удобного момента и засыплет Беломорканал абрикосовыми косточками, а сверху наложит в три ряда трупы рабочих.

Меня настораживала запуганность Александра, его стремление пройти мимо пьющих и хохочущих друзей по лому и лопате, преступников в прошлом, а в настоящем - хирургов земляного дела.

Александр сломал палец, а мы не догадывались о беде, пожимали ему руки, и - если думать о мужской крепкой дружбе с точки зрения амстердамцев - закрывали ему глаза комьями земли.

По пятницам я гнал Александра в баню еловым веником, а он - подобный пугливой серне, чувствительным сердцем почуявшей нечестность в наших отношениях - убегал в маковые поля, осуждал мои резкие горилльи суждения.

На Беломорканал часто заглядывали гориллы - умытые, причесанные, в блестящих новых итальянских туфлях, сторонники здорового образа жизни с японскими гейшами.

Глаза у горилл наглые - по десять тысяч за глаз гориллы, а глаз человеческий ничто не стоит, даже Человек в Маске не ценится, если он не горилла.

Перед Рождеством я выпил канистру браги, разохотился, разрумянился, ослеп на полтора часа, а, когда прозрел - задумал затащить Александра в баню и помыть - друг моет друга, не в морге же мы, а на производстве Канала.

Может быть, Александр стремится к ответственной должности бригадира? карьерист, но немытых в бригадиры не берут, а называют немытых - невнимательными вертухаями, двоедушными двоякодышащими драконами.

Александр уже спал после трудового дня, а меня брага поднимала, подбрасывала, и казалось иногда, что я не просто Пионерский Орлёнок с переходящим красным знаменем в лапах, а - резиновый мячик, завёрнутый в блин.

Я замаскировался под зайца - ловко, не узнала бы меня даже родная мама орлиха, а она знала толк в военной маскировке - воровала тушёнку из походного котла артилеристов.

Получала и раздавала оплеухи старшим и младшим сержантам, похожим в гневе на Буратину.

Вспомнил маму у кровати Александра, закручинился, буйную голову на грудь с перьями повесил, даже возникла мысль - если не кайлом по темечку, то - хотя бы когтистой лапой - отвесить оплеуху другу Александру.

Но проснётся, разрыдается, попытается вернуть потерянный сон, и тогда я уже не затащу его в баню, не омою вшивое тело товарища - почему-то от Александра не воняло мертвечиной, хотя и не мылся.

Я приподнял мешковину, которой укрыт Александр - небом бы укрылся, романтик, но мешковина спасала от поругания холодом, от злоупотребления властью.

Александр спал в ватных штанах, залатанных, пропитанных машинным маслом и свежей землей, умилительно похож на землеройку.

Я невольно залюбовался губками-бантиком друга, но взял себя в рабочие руки - ещё миг и смалодушничал бы, отступился от затеянной помывки - и потащил штаны рабочего парня вниз, раздевал товарища - не в одежде ему в бане мыться; он не Восточная женщина.

Ах! Горе мне, биологически непросвещённому, тёмному, как вакса.

Потолковал бы с другом по душам, но - О! Ужас! Вампиры лесные и американские слетелись в мои мысли, кусали разум, мешали построить мысли в одну логическую цепочку заключенных.

У Александра отсутствовали гениталии - страх, успех нейрохирургов Саратова.

Вместо причиндалов - разверстая рана, страшная в своей непредсказуемости, даже не клялась в верности мне рана Александра.

Я подумал, что рана между ног друга - вход в ад.

Никогда не видел обнаженных женщин, не знал, что у них под одеждой строение иное, чем у мужчин, горбатых по понятной просьбе лукавого.

Я закрыл лицо руками, выбежал из барака, разрыдался с вздохами томления; переживал за трагедию Александра без причиндалов, поруганного Судьбой.

И робость товарища в столовой, нежелание - от скромности - ходить в общую баню, встали в одну золотую цепочку вещизма.

Весь следующий день я уклонялся от разговоров с Александром, не хотел причинить ему душевные страдания своим понимающим взглядом Правдолюба.

Страшно мне, даже три раза тачку с землей переворачивал не в нужном месте, душно мне на морозе, а в глазах плавало кровавое Солнце с раной Александра по диаметру - адская рана с рваными краями, будто ржавой тупой пилой разрезали ногу конокрада.

Рты рабочих превратились для меня в раны Александра, узкие щелочки глаз гробокопателей из Азии - ужасающие раны между ног моего друга.

Меня премировали напольными часами с маятником и кукушкой, а я не думал о часах, не восторгался кукованьем деревянного идола, а скорбел, сопереживал, даже иногда смеялся в истерике, бился в шаловливых фантазиях.

После ужина Александр подошёл ко мне, взял за локоток и в своей манере ищущего робкого странника, романтика степей проговорил с доброй мякиной в голосе:

"Друг мой, Пионерский Орлёнок, отощавший, оголодавший, но с блеском Истины в очах!

Жизнь каждого человека часто подходит к логическому концу, но не завершается, идёт к следующему концу - так трамвай закольцовывается на конечной станции.

Я бы поссорился с собой, если бы ты заболел, впал в кому, или назначил себя властелином Тьмы, Повелителем Времени.

Прогуляемся, друг мой, до впечатляющей картины Марсианского города! - Александр вел меня, а я послушно - с грацией жертвенного барана и согласием стыдливой обнаженной балерины - следовал за другом, искал момент, когда откровенно пожалеть его, признаться, что видел отсутствие у него гениталий, сочувствую, что не ходит по малой нужде в общий сортир с дырой до другого Мира; мне казалось, что дыра в сортире устремляется в бесконечность, проходит через ад, через Австралию и исчезает в чёрной дыре Галактического Ничто. - Взгляни, друг мой сердечный, - Александр широко - будто показывал размер пойманной стерляди - развёл руки. - Ты видишь безысходную пустоту огромного котлована, вырытого нашими рабочими руками, похожими на лапы землероек.

Представь, что котлован - на Марсе, и не пустой он, как голова пианиста Шиндлера, а город розовый в котловане, и имя городу - Правда!

Недруги сгорают на подступах к городу Правды, а податливые друзья помогают детям с ограниченными возможностями на склоне лет сделать первый шаг в историю человечества - так первый шаг утёнка - шаг в кастрюлю с супом". - Александр замолчал, я тоже молчал, не в силах побороть волнение, картину воображаемого Марсианского города Правды.

Но почему-то город виделся мне в тот момент с множеством раскрытых ран - подобных ране между ног Александра - с рваными краями.

Я задумался о судьбах детей Пармы, оглянулся и засмеялся в прекраснодушии, на время впал в прелесть.

Глаза Александра горели гневом, но таилась в уголках печаль, равная печали жителей дна океана.

В руках Александр держал старый боевой лом - оружие строителя Беломорканала, и ломом подталкивал меня к пропасти - так благодарные жители Спарты сталкивали Эзопа с обрыва.

"Да что же это делается, славяне, когда сестра на брата с ломом пошла? - Александр пропел, голос его сломался, обрёл нежность первоцвета. - Пионерский Орлёнок, я вчера не спала - да, ты не ослышался, я не мужского пола, а - женского, продолжающего род людей.

Ты приспустил мои ватные штаны - дело молодое - кто не балуется? - и увидел мою тайну, сокрытую от людей до поры, до времени - так старик на заводе скрывает от начальства свой возраст.

Не по комсомольской путёвке я прибыла на стройку века - Беломорканал, зэками и папиросами воспетый.

По состоянию души, из-за размякшей совести - хотела принести пользу Отчизне, поэтому скрыла свой пол - кто же девушку поставит на рытьё траншей, на тяжелые работы - камни ворочать; не Сизифы девушки.

Но ошиблась - дас-с, ошиблась - девушки на Беломорканале работают наравне с мужчинами; но поздно, нельзя было признаться, что обманула парторга, назвалась парнем, хотя у меня менструации между ног - реки огненные.

Мхом в критические дни затыкала себе пробоину, промакивала стекловатой - Слава Труду!

Труд меня возвысил до творчества, стяжателей и лихоимцев я уже видела в другом свете, в радиоактивном.

Бурундук пробежит - не зашибу кайлом бурундучка, а вздохну над ним, овею любовью, закрою морду животного мягкими ладошками и прошепчу тайное, только мне и бурундуку известное - так олень даёт олененку имя.

Полюбила тебя, как друга, Пионерский Орлёнок, но признаюсь - иногда женское во мне лавой падало в низ живота, когда ты ластился, отдавал свою пайку хлеба, подливал мне баланду или подхватывал мою тележку, падающую с моста в реку.

Решилась признаться тебе, открыться - потому что друг ты - на сегодня назначила, обнаженаня перед тобой пробежала бы в поле, понесла бы от тебя дикую помесь Орла и Женщины.

Но ты опередил меня, поэтому имя тебе - смерть!

Пьяный, хороший до блевоты, увидел моё женское начало между ног - у меня мысли в тот момент подкосились ногами больной балерины; мог совершить надо мной насилие, и насилие я бы то назвала - задабриванием, коварный ты работник лопаты и лома.

Теперь ты замарал мою рабочую честь и тонкую мораль девушки с лопатой - так смелый палач кровью жертвы - эликсир бодрости - смазывает щёки Королевы-матери.

Люблю я тебя, но вынуждена - оттого, что познал мою подноготную - убить тебя, сбросить в котлован, где мыши принимают трупы за чистые монеты.

Ты в меня мог другом войти, а я тебя камнем по темечку успокою навеки, подарю улыбку сокрушенного Счастья.

Под ручку могли с тобой пойти в Храм Судьбы - мой дядя Индиана Джонс выстрадал, нашёл дорогу в Храм Судьбы; по дороге питался мозгом живых пищащих обезьянок, глазами питонов, скорпионами - торжествовал; когда чернозадые индейцы при виде его белого лица разбегались с воплями оперных виртуозов.

В Храме Судьбы мы бы узнали Истину - каждый ищет Истину, но многие не доходят до неё миллиметр; лишь лучшие из лучших гусары и прачки добредают до Истины - а дальше - кто их знает, Истиной не поделятся! - Александр, нет - Александра голову вскинула, причитала - как я раньше не замечал в товарище женское, мухами не обсиженное? - И мы не дошли миллиметр до Истины, Пионерский Орлёнок!

Не прачка я, а ты не гусар, Орлёнок, ОХ, как не гусар!

Грустно мне с тобой расставаться, непременно проплАчу ночь за бутылкой молока - девушки алкоголь не употребляют, от алкоголя ухудшается цвет лица, и сжимается матка". - Печалится, плачет, но ломиком меня к бездне подталкивает, целеустремлённая девушка со сдвинутыми бровями любительницы легенд.

"Полноте, душа моя, друг мой девушка! - я недоумеваю, в исступлении цепляюсь когтями за последние камни на краю - так девушка цепляется за ногу Принца на Белом Коне. - Да, ты девушка, я не сведущ, не знаю разницу между девушками и парнями; разве только - волосы у вас длиннее и лица нежнее, будто пастила с мармеладом.

Догадываюсь о причине твоей хандры - гениталии у тебя отсохли или отмёрзли, может быть, кто-нибудь лопатой нечаянно взмахнул и отрезал тебе мошонку с пенисом - горе, но даже рак не свистнет, гордый и хитрый, на снежного барса похож свистящий рак.

Внутренний разлад твой - от отсутствия причиндалов между ног - не кручинься, не каждая гора вытерпит подкованных лошадей.

Иная гора в красных туфлях с загнутыми концами сдвинется с места своего и к Магомету направится.

Полагаю, что рана твоя болит и зудит, причиняет тебе не только нравственные страдания, но и душевные, оттого, что не ходишь в общую баню, не брызгаешься с товарищами по работе - а гусята брызгаются в купающихся цыганок.

Мы тебе рану смажем целебными травами - дедушка Махо знает много приворотов, трав, заклятий против ран; зарубцуется у тебя, и - обещаю тебе, друг мой женского Пола - Александра - накопим денег, найдём подпольного нейрохирурга - он тебе пришьёт гениталии макаки, восстановит нарушенное равновесие - задумайся, пусти в погоню за разумом свои быстрые мысли". - Сказал и гордый стою на краю Мира, Орёл с Пионерским пониманием Жизни!

Александра подавилась, на лице её выступило зеленое изумление - так балерина изумляется, когда падает со стола в битые бутылки.

Поэтическая, ослабевшая, чуть лом не выронила из белых рук, спросила меня, не доверяла эльфийским ушам, которые не приемлют неистового утешения:

"Ты... Пионерский Орлёнок не знаешь, чем глобально отличается детородная девушка от мужчины с сердцем, в котором сталкиваются размолвки с обидами?

Ты уверен, что девушки между ног устроены так же, как и дальнобойщики с усами?

Думаешь, что то, что у меня между ног - недоразумение, мой ужас, позор, страх, рана; а на её месте раньше болтались лиловые, пыльные мошонка и пенис - памятник им в столице Норвегии?

Наивная душа птицы с дрожащими коленями Правдолюба.

Жаль мне тебя, мрак окутывает моё сознание, когда думаю о Грядущем, но если ты не знаешь о женщинах, то деградация омрачила твой мозг, извёсткой покрыты извилины, и смерть тебе - избавление, лучшее, чем затеряться в толпе и кричать петухом о сходстве мужчин и женщин!" - зарыдала, и в последнем порыве Счастья - куда ушёл Храм Судьбы? Где Индиана Джонс с моей Истиной? Сами себе трудности выдумываем, а затем с гордой улыбкой висельника, преодолеваем? - сильно ударила меня ломом в грудь, спихнула аду навстречу.

Уверенна, что избавила меня от головных болей и посылает на луг, усыпанный ромашками, где даже бред мотыльков с густыми и длинными ресницами кажется плотиной.

Я оступился - всё ещё раздумывал над загадочными словами Александры, не осознавал, что женщины рождаются без пениса и мошонки, с адской раной - от этой раны все страдания рыцарям на земле.

Гражданин Страны Оплеух - машинально левым крылом отвесил товарищу прощальную оплеуху, сильную, даже сам себе позавидовал, назвал пластичным балероном в перьях.

Александру - словно корова зловонием изо рта - сдуло с обрыва.

Полетела красиво - идиллия, напоминала в полёте вопящую канарейку.

Спас бы друга, или подругу, не знал уже, как и называть товарища по тележке с землёй, но невольно залюбовался красивым полётом, словно в полусне.

Когда опомнился - ринулся вслед за Александрой - она же и разгадка, дорога к Храму Судьбы, знаток Истины - поздно, услышал только последнее проклятие в мой адрес и шлепок тела на гранит науки.

В глазах моих потемнело кладбищенской ночью, кровь хлынула в гениталии и на сетчатку глаза; почему мудрая Александра не знала, что Орлы летают?

Надеялась на силу своих женских убеждений?

Черпала убеждения из раны между ног?

Загадка мёртвой девушкой умерла вместе с солдаткой трудового фронта - Беломорканал.

Я вернулся в барак, перебирал вещи Александры, сидел на нарах, не думал о мужчинах и женщинах, а размышлял о дороге к Храму Судьбы; щёки мои пылали стыдливым девичьим румянцем, наливались силой, а глаза плавали в озере Лох-Несс.

Где же убийцы жизни?

Кто Тульскими пряниками закроет глаза усопшей?

На следующий день я расцеловался с бригадой и покинул стройку века - Орлёнок учится летать!

По борделям и по лагерям, по домам терпимости для высшего командного состава, по притонам для художников авангардистов я бродил, изучал различия между женщинами и мужчинами - так естествоиспытатель Циолковский бродит по начальным классам, выискивает одаренных копателей огородов и лётчиков-космонавтов.

В бочке - натягивал гигантскую ужасающую резинку и отпускал - отправлял лёгких на подъём ребят в Космос, дорога в один конец, давал путёвку в жизнь.

На Земле жизнь немила - войны, катастрофы, санкции, падение рубля, а на Марсе, на Луне - кто выживет - наслаждение одиночеством, возрождение ума и физических сил, Счастье - от одного Марсианского канала до другого.

Чем больше узнавал женщин, тем сильнее удивлялся разнообразию рваных ран - вагин - в Природе.

Дарвин изучал птичек, на их изменчивости построил теорию эволюции; лучше бы изучал женщин, их междуножье - давно бы открыл Истину, а Эволюцию забросил бы на - недосягаемую для баскетболистов и инопланетян - высоту. - Пионерский Орлёнок замолчал, чистил пёрышки, а графиня Алиса и молчаливая толпа участников соревнований, терпеливо ждали - так прооперированный больной ждёт решения врача - жить или не жить. - Графиня Алиса, с запахом алых роз! - голос Пионерского Орлёнка окреп, налился платиной, бил по ушам сильнее, чем выстрелы из автомата Калашникова. - Индульгенции давай!

Вид на жительство в Германии, Лондоне и Греции!

Побойся наших оплеух, грациозное строение из костей и мяса женского пола.

- Мы из одного кишлака, друг мой пернатый? - графиня Алиса спрыгнула с каменного балкончика, прелестная и убийственно настороженная, опасная, потому что - с идеей!

Как же ты - хулитель морали, подсматривальщик за спящими девушками, посетитель злачных мест с обнаженными телами - смеешь требовать от скромной, благородной барышни индульгенцию, если сам погряз в предчувствиях конца Света?

Хорошо начинал трудовую деятельность, но плохо кончил, словно тебя посадили на кол - придёт и это время, птичка на вертеле.

Трудился, приносил пользу - настоящий мужчина с грузом переживаний за Отчизну.

Склоны твоего ума порослИ колючками.

По непотребным домам растратил пыл молодости, трудовую инициативу, и подбиваешь оплеушников на недоброе.

Играете, забавляетесь вместо того, чтобы на работу пойти: у станка, на стройке, у плавильного котла, на лесоповале, на Ивановском камвольно-прядильном комбинате.

Труд облагораживает человека - девушки вышивали бы, обстирывали инвалидов, за пяльцами зрение портили бы, превращались в слепых глубоководных пещерных змей.

Вы же - лентяи, лодыри, лихоимцы - хуже лентяев, потому что не просто от работы отлыниваете, от прочищания канализаций и пошива ватных штанов, вы ещё требуете, чтобы вам за вашу лень платили, кормили вас, предоставляли жильё и развлечения - обнаженных балерин из недоразвитых стран.

Палку вам в глаз - за отсутствие трудовой доблести.

Честь свою запятнали попрошайничеством, неистовыми требованиями, а от самих вас дух тяжелый, смрад адский.

Черти вы, а не люди!

Неужели, человечество скатится до низостей, когда в одной стране мужчины будут петь и плясать, а девушки - гранитные глыбы ворочать балеринскими ногами - заработают деньги и отошлют бездельникам в другую страну, где бананы из ушей растут?

Стисну вам зубы, вырву стоны из ваших грудей, на каторгу отправлю, и при этом не запятнаю свою честь девичью, а нравственность моя зашкалит, осветит робость и конфуз мой, радушие, граничащее с отчаянием Институтки перед экзаменом по поэтике.

Капризы безногих футболистов выполняете, пощёчины сирым и убогим зайцам раздаёте, а о своём пролетарском наследственном происхождении забываете, филателисты вы, обагренные праведной кровью слесаря-инструментальщика.

Чем заплатите за бесцельно прожитые годы, без самопожертвования, с насмешками над людьми производства, когда нет времени заткнуть менструацию стекловатой? - графиня Алиса раскраснелась, хвалила себя за благозвучную речь, но попрекала за излишнюю увлеченность, что - не запятнает честь, но не к лицу благовоспитанной скромнице со следами лучины на лице.

- Сагу о Форсайтах не желаешь, графиня в розовых чулочках арфистки? - к графине подковыляла Каракатица - злобная, со стёклами канализационных люков в пенсне-с, поглядывала на Алису во все бесстыжие глаза, иронизировала, издевалась над скромницей (Алиса в величайшем смущении носком сапога чертила сатанинскую звезду). - Натянула чёрные сапоги нацистские, гордишься, а я-то - классная надзирательница - внутренним зрением проникаю в суть, что не сапоги, а - розовые чулочки.

Пусть оплеухи тебе послужат серьёзным уроком жизни, потому что девушка в сапогах, как птеродактиль с крыльями. - Каракатица ИИИЫЫЫХНУЛА - с азартом школьницы, подслушивающей у дверей учительского туалета - залепила графине Алисе оплеуху слева и добавила через пять секунд оплеуху справа. - Я мечтала о катафалке на свадьбу; невесты катаются в свадебных каретах, а я, наоборот, озорница, волшебница, хотела прокатиться в катафалке, а свадьбу устроить на кладбище - весело, чёрный юмор и в ногу со временем, как в ногу с великаном Джеком Катраном.

Не били меня в детстве, жалели, называли замечательной уродиной, пророчили славу Мисс Красоты Вселенной, даже шнурочки поставляли из золотых цепочек Нострадамуса - сто лет жизни отдам за один шнурочек.

Часто подвешивали за лапки в чулане, чтобы я почувствовала дыхание окружающей среды, влилась в поток времени, подобно минуте, которая целует час.

Я мужала, получила место фрейлины у Королевы Марго, даже, когда была не права, держала себя, будто я права, а все - холопы, рабы, виноваты передо мной, редиски с рефлексами Снежного Человека Йети.

Раздавала оплеухи слабым, пряталась от сильных, и однажды - когда Солнце, подземное Чёрное Солнце взошло из ада - осознала, что жизненные позиции мои пошатнулись, нравственные зубы расшатались, а интеллект развился до уровня шахматного компьютера.

В безудержном, безграничном сладострастии я ворвалась в опочивальню Королевы - Королева шалила с герцогом Мальборо, - вырвала себе все брови и называла герцога эгоистическим безобразником с бесовской жилкой низкопоклонничества, переростком с вывихнутым набекрень мировоззрением осеменителя.

Королева хохотала над моими проказливыми словами, задыхалась в бронхиальной астме, колотила головой о спинку стула, подначивала герцога, чтобы он проколол меня шпагой - так петух прокалывает клювом недогадливую наседку.

Я обратилась к своей совести, вздрогнула, изогнула выгодно спину - Кто они и кто я Величественная, ослепительнейшая красавица, - подбежала к герцогу и со всей силы заботливой матери-героини отвесила ему звонкую оплеуху - имя которой - Товарищ.

Королева набрала шампанского в рот, молчала, растирала руки, чтобы наказать меня - оплеухой или хуком слева - добрая женщина с голубями вместо мозгов.

Герцог в нокауте пролежал положенные десять секунд, затем поднялся, на дрожащих ногах пингвина подошёл ко мне, взял за подбородок и пятнадцать минут пристально смотрел в мои узкие азиатские глаза собирательницы компьютеров.

Не ведаю - то ли хотел меня загипнотизировать - так профессионал Кролик гипнотизирует недоделанную кобру; то ли в беспамятстве собирал мысли в одну кучу; позже петух найдёт в этой куче жемчужное зерно Истины.

Тряхнул головой и произнёс тягучим голосом отсталого ученика:

"Мадемуазель Каракатица, благодарю вас за содеянное, за чудесную оплеуху - она вылечила меня от ишиаса, подагры и искательства кладов.

Клады ищу: пиратские моргановские, робингудовские лесные, не нахожу даже копейку в трактире, и думаю... думал до вашей оплеухи, что Мир покоится на трёх балеринах.

Балерина ножку поднимет выше головы - землетрясение.

Нет! Нет в Мире балерин!

Нет кладов и потрясателей груш!

Вы оплеухой привили мне сыновью любовь в Отечеству; осознал, что - кроме балов, Королев, утех в Царских опочивальнях, когда на гениталии капают расплавленным воском чёрной сатанинской свечи - существует Мир красивых невостребованных каракатиц, слизняков, устриц и саранчи.

Библейская саранча сожрала поля риса - да пусть ей, подавилась, но, сколько поэтов погибло без риса - тонны пергаментов замечательных стихов о козлике и пастушке Мэри не написаны.

Никакой скидки мне и моей болезни - убейте меня, благородная Каракатица, упрекайте меня в растрепанной ветрами нервной горячке - всё вам прощу; наступИте каблуком мне на темечко, Царица Востока, даже изыскано плюньте в меня - так танцовщицы в фильмах плюют на Царей.

Возьмёмся за руки, убежим на дальнюю Таджикскую погранзаставу, вылечим героиновой соломкой больные сердца пастухов, познаем робкую элементарную любовь кровавых мальчиков в глазах, как кузнец познаёт Истину Букваря.

Я мужчина, но скоро превращусь в юношу - долг каждого старого пердуна - молодеть, куролесить с шалостями, а затем - опьяненным оплеухой Первой Красавицы Каракатицы - взвыть североморским волком в колодце.

В детстве часто смотрел в колодец и видел - вместо лягушек и водяных, русалок и утопленников - живых волков с карими и голубыми очами искателей хлеба.

Я разговаривал с волками из колодца, кидал им сигареты и чекушки водки, находил высочайший интерес присутствовать при волчьих ссорах - самоотверженный конюх с трудовым стажем распорядительницы белого дома.

Позже узнал, что не лесные звери волки в колодце, а - волки позорные, полицейские - устраивали засады в колодцах, хватали барышень и допрашивали с пристрастием, отнимали у девушек одежду, заставляли платить выкуп, или отправляли девушек в тюрьму, к злобным вертухаям и роскошным грудастым Василиям.

Василий - главная женщина в камере длительного заключения, как Зорька - основной мужчина для утех остальных тружеников лесоповала.

Гнусно, грустил я, не верил, что Правда родится из грязи, из миазмов толстых продавщиц рыбы и тюремных надзирателей; не родятся на осинке бахчисарайские арбузы, только - Волгоградские родятся.

Вы же, Каракатица, меня подняли на эшафот, подарили за одну секунду двадцать лет мучительной боли на адской сковородке.

Выходите за меня замуж, проклятая красивая ведьма с залатанной сумОй вместо души. - Герцог Мальборо подхватился, засмеялся с удивительными нотками кипариса в звуках, с бульканьем котла для плова бегал вокруг меня - спутник Земли:

"Догоняйте же меня, наивная проказница раскулаченная!

Догоните - я ваш навеки, Каракатица!"

Я задрала юбку, бегала за хохочущим герцогом, бранила себя за пренебрежение к урокам физкультуры - так пленный солдат шарит по карманам, ищет патроны.

Королева - через двадцать минут нашего марафона - вышла из королевской комы, подставила мне толстую - в бархатном полосатом шотландском чулке - ногу.

Я упала - мама, не горюй, - потеряла сознание, словно душа герцога вместе с нокаутом перетекла в меня.

Очнулась в зиндане, вместо неба - чугунная решетка и шотландец часовой без нижнего белья - отвратительный вид снизу, словно под лианой с баклажанами лежишь.

В прелесть впала, убежала из зиндана - благодаря оплеухам, большому трудовому стажу красавицы и сбережений, что завещал мне Король Алжира.

А красавица я - гуси-лебеди крылья складывают, когда обнаженная в серной кислоте купаюсь и раздаю оплеухи инопланетной форме жизни.

Да толку что? Что я имею от оплеух, кроме чувства самосожжения - никто и пенса мне не подарил, не поднёс стакан фиолетового крепкого, не назвал корытом с бельём. - Каракатица вздохнула, замахнулась для новой, завершающей оплеухи, словно пять лет страдала куриной слепотой, а сейчас наступила на мину и прозрела.

- За... крой... свою... пасть... заткни... устрицу! - графиня Алиса с оттягом опередила оплеухами, отшвырнула Каракатицу в золотой трон Повелительницы Тьмы. - Рассуждаете, а благородства и степенности в вас меньше, чем у истопника Ваньки из Института Благородных девиц.

Не скрываете подноготную, а следовало бы вам оробеть, сконфузиться, прикрыть жвалы платочком с монограммой - всем, слышите меня, несчастные порождения тьмы и беззакония, безобразники, хулители прекрасного, осквернители девственного покрывала января, - все облагоразумьтесь, найдите совершенство в моих словах и губах стыдливой барышни.

Графиня Алиса широко пошла, раздавала оплеухи, увертывалась от встречных ударов - мощный косарь на заливном Вологодском лугу, а не девушка.

Наткнулась на мумию в погребальных бинтах, словно только что из ожогового центра убежала.

Мумия замахнулась, неловко, больше себе вреда причинила в замахе, чем графине, но не успела отвесить оплеуху.

Графиня Алиса подпрыгнула, в прыжке двумя ногами ударила мумию в грудь - артисты цирка Шапито позавидуют удару графини, - добавила смачную, смазанную крепкими домыслами, оплеуху.

Мумия с загробным стуком рассыпалась, голова - череп каннибала - цокала зубами, шелестела бинтами в предсмертной речи - так умирающий артист оригинального жанра перед смертью признается в любви к Родине:

"Вроде бы и не жил!

Жизнь - опавший лист клёна на вырванном листке календаря!

Никто не подарит мне саблю в день моей смерти!

А, Правда, где?

В чем, Правда, сестра?

В Силе и Деньгах, Правда?"

Графиня Алиса хмыкнула, скромно опустила голову - не подобает барышне беседовать с незнакомыми мертвецами мужского пола.

Прошла два поворота, перепрыгнула - легко, по-казачьи - через огненное озеро.

Из озера вылетели красные руки в кремниевых лишаях, тянулись отвесить оплеухи, словно в последних движениях заключен смысл строгой и когтистой жизни рук из магмы.

Графиня Алиса опередила руки, оглянулась, показала хулителям кулак, но тут же себя одернула за поведение, недостойной приличной девушки с потупленный взором потомственной скрипачки.

- Засиделась ты в девках, графиня Алиса! - на помост правой груди Алисы прыгнул сверчок - умилительный, потешный, интеллигентного вида - во фраке, в иудейском котелке защитника Прав и Свобод, в премиленьких красных туфлях с загнутыми носами, в рыжих панталончиках, а в тонких руках классового врага - изящная золотая свирель (графиня Алиса сразу поняла, что - золотая, разбирается в золоте, как Хрюша в желудях).

Сверчок забавно подпрыгивал на груди графини, напевал с шепелявеньем дубов Бургундского Леса:

- Я веселый сверчок! Ок! Ок! Ок!

Своё Счастье ищу! Щу! Щу! Щу!

На груди топочу! - Чу! Чу! Чу!

- Очаровательный безобидный покоритель дамских сердец! - графиня Алиса зарделась, прикрыла свекольный ротик ладошкой, проворачивала в мозгу правила общения с незнакомыми животными и насекомыми - не порочит ли честь знакомство со сверчком? - В вас я сразу признала скромного музыканта - день рождения, Праздник Послушания вы!

Приятно встретить хорошо обутого интеллигента в адских подземельях, где нравственности - ни на грош.

Мир праху вашего батюшки! - графиня Алиса в наивысшей точке эстетического наслаждения хлопала в маленькие мелкобуржуазные ладошки.

Хвалила себя за доброту к примитивным формам жизни.

Обещала, что за проницательность - потому что угадала в сверчке-музыканте добрую душу нераздавателя оплеух - наградит себя лакричной конфеткой с ароматом благородства.

Ох, как ошибалась графиня, наивная институтка с очами-озерами.

Глаза выплакала по ночам, романы французские сентиментальные изучала, а коварного злодея со свирелью не распознала во франте сверчке.

- Не заслужила ты лучшего жениха, чем чёрт, графиня Алиса! - Сверчок подпрыгнул, правой лапкой ударил по правой щеке Алисы, отлетел и флейтой влепил по левой щеке, слезу вышиб из добродетельной девушки в короткой юбке-лоскутке. - Бедна словами, богата мимикой и жестами - в театр Мимики и жеста тебе дорога - буфетчицей или уборщицей сортиров!

Эгоцентристка, за семью печатями лжи не замечаешь идеологии фей, игнорируешь культ личности, неблагодарная вакханка.