Глава 20

Михаэль вошел в свою гардеробную сразу же после полуночи. Первым делом он закрыл на замок дверь за собой, потом — дверь, ведущую в гардеробную жены.

Затем он открыл замок окованною железными полосами сундука и вынул из него книгу в пурпурном переплете. «Кухня дьявола». Да, чрезвычайно полезная книга. Если не вышел номер с несчастным случаем, он сможет найти здесь что-нибудь такое, что приведет его жену к серьезному недомоганию. Вполне подходящий предлог, чтобы покинуть Версаль.

Гораздо вернее, когда сам занимаешься подобными делами, подумал он.

Он не собирался прибегать к серьезным средствам, которые привели Эльвиру к смерти. Скорее что-нибудь вроде пищевого отравления. Ничего страшного, просто достаточно неприятно И уж во всяком случае, такое, что не повлияет на возможную беременность.

Захлопнув книгу, он возвратил ее в сундук и запер его.

Потом отомкнул дверь в свою гардеробную и позвонил в колокольчик, вызывая слугу. Из гардеробной жены не доносилось ни звука. Поскольку он велел ей вернуться в их апартаменты, как только королевская фамилия уйдет после вечернего концерта, то сейчас она должна быть в постели. Лежать и ждать, сознавая, что днем вызвала его неудовольствие. Сознавая, какая расплата последует за этим. Его охватило вожделение.

— Коньяку! — щелкнув пальцами, бросил он вошедшему слуге.

Изрядный глоток спиртного несколько успокоил его. Как только он увезет Корделию из Версаля, все остальное будет куда проще. Ему надо изолировать жену от всех ее друзей, от всех, кто когда-то знавал ее. И главное, от супруги наследника престола. Нет ничего проще, чем наладить просмотр ее переписки, и, когда она останется одна, он сможет сделать с ней все, что захочет.

Внезапно он нахмурился. Ему пришла в голову мысль, что Лео Бомонт может стать в этом плане неожиданной помехой. Он вполне способен начать задавать неприятные вопросы, если вдруг Корделия пропадет с горизонта. Но с Лео он сможет справиться. Единственное, что того трогает, — это его племянницы. Он, Михаэль, в любой момент может бросить ему какую-нибудь подачку, связанную с ними, и следить за тем, чтобы он общался с Корделией только в его обществе. Этот хлыщ легковерен, и его нетрудно обвести вокруг пальца.


До Корделии, лежавшей в постели без сна, донесся звон колокольчика, и по ее коже поползли мурашки. Михаэль проведет еще минут пятнадцать — двадцать в обществе слуги, а затем пожалует к ней.

Во время свидания с Матильдой накануне вечером Корделия узнала, что снотворное средство должно подействовать минут через тридцать — сорок после приема: Михаэль был крупным мужчиной.

Но получаса более чем достаточно, чтобы учинить расправу над ней, печально подумала Корделия. То, чего нельзя избежать, следует вытерпеть. Сегодня ночью он не сможет овладеть ею больше одного раза, поэтому если она соберет свою волю в кулак, то сумеет вытерпеть. Ведь случалось же ей терпеть такое и раньше.

Но предательская дрожь в животе все усиливалась по мере того, как она прислушивалась к шагам мужа, приближающимся к ее дверям. Ладони ее покрылись потом, сердце отчаянно колотилось в груди. Но, когда дверь в спальню открылась и массивная фигура мужа появилась в дверном проеме, заслонив на секунду льющийся из соседней комнаты свет, ею овладело холодное спокойствие. Пальцы ее сомкнулись на маленьком флаконе и открыли пробку.

Михаэль вошел в комнату, закрыв за собой дверь. Пока он пересекал комнату, держа в руках бокал с коньяком, Корделия выскользнула из постели. Она встала рядом с кроватью, на ее губах играла испуганная улыбка.

— Добро пожаловать, супруг мой.

Михаэль удивленно взглянул на нее. Будучи редкостным педантом, он приготовился к тому, что Корделия ожидает его в постели. Потом по его губам скользнула усмешка. Эта демонстрация страха и раскаяния скорее всего преследовала цель разжалобить его. Запоздалая попытка, но все же похвальная. Он приблизился к ней и остановился, возвышаясь своей громадной фигурой. Под его холодным, безжалостным взором она потупила глаза. По телу ее пробежала дрожь, и тишина в комнате стала почти осязаемой. Он молча смотрел, наслаждаясь, как с каждой секундой ужас вес больше завладевает ею. Поставив бокал на столик рядом с кроватью, он захватил в ладони ее длинные волосы, с обеих сторон ниспадающие на грудь, и, притянув к себе, впился в ее губы поцелуем, скорее напоминающим укус. Но в это мгновение он владел только ее устами. Корделия усилием воли не позволила себе лишиться способности действовать. Она вслепую пошарила руками вокруг себя и нащупала край бокала. Наклонив флакон, она капнула в бокал снотворного, надеясь, что туда попало именно три капли. Матильда говорила ей, что снадобье не имеет ни вкуса, ни запаха, но речь тогда шла только о трех каплях. Если она накапала в бокал большую дозу, он мог почувствовать это. Но не могла она и рисковать, вливая чересчур малую порцию. Ощупью вставив пробку, она опустила руки, спрятала флакон в складках ночной рубашки и только тогда стала сопротивляться его воле — этого он и ожидал от нее. Она сражалась с ним за глоток воздуха, пытаясь освободить свои волосы из его безжалостных рук.

Наконец он внезапно отстранился, повернул ее к себе спиной и грубо толкнул на кровать. Она затаила дыхание.

Прижав ее поясницу коленом, он одним глотком осушил содержимое бокала. Рука Корделии, держащая флакон, оказалась прижата к постели ее собственным телом. Когда он рывком поднял ее рубашку и грубо вошел в нее, она закусила зубами складку одеяла, чтобы не закричать во весь голос от боли и отвращения. Скоро все будет кончено…

Спустя полчаса Корделия лежала, прислушиваясь к дыханию своего мужа. Его тяжелое тело глубоко погрузилось в матрас рядом с ней, так что она едва удерживалась От того, чтобы не скатиться к нему. Она готова была поклясться, что дыхание его изменилось. Более легкое раньше, теперь оно стало глубже, затрудненнее. Что-то изменилось и в самом теле, оно словно налилось тяжестью, стало более массивным. Очень осторожно она коснулась его кончиками пальцев. Кожа была покрыта испариной. Он не шевелился.

Корделия осторожно отодвинула полог, позволив проникнуть лунному свету, лившемуся из окна. Он по-прежнему не шевелился. Она приподнялась на локте и наклонилась над ним, глядя на его лицо. Словно маска — никакого движения. Она прикоснулась пальцами к его губам. Никакой реакции.

С сердцем, рвущимся из груди, она встала с кровати. Он не шелохнулся. Пошарив рукой под матрасом со своей стороны постели, она нащупала ключ к его сундуку. Сердце ее колотилось так сильно, что она даже испугалась, не разбудит ли Михаэля его стук. Но Матильда хорошо знала свое дело.

Корделия, пятясь, двинулась было к выходу из спальни, не отрывая взгляда от массивной фигуры на кровати. Внезапно, застонав, он перекатился на бок, зарывшись лицом в подушку. От страха ей стало дурно.

Но его храп стал размеренным, даже заглушенный подушкой, он разносился по всей комнате. Она застыла у кровати, нервно теребя ключ в руках. Наконец у нее появилась уверенность, что проснется он не скоро.

Если она намеревается выполнить свой замысел, приступать к этому надо именно сейчас. Корделия пересекла спальню, потом свою гардеробную и вошла в комнату Михаэля.

Она закрыла за собой дверь, зажгла лампу и опустилась перед сундуком на колени. Ключ легко вошел в хорошо смазанный маслом замок. Корделия повернула его и услышала щелчок. Замок открылся. Она подняла крышку. Все внутри выглядело точно так же, как и в прошлый раз. Поверх дневников покоилась книга о ядах.

Ее рука безошибочно нащупала том 1764 года — предшествующего смерти Эльвиры. Дрожащими пальцами она открыла первую страницу.

Книга со стуком упала на пол, когда из ее спальни раздался громкий крик, похожий на рев раненого животного.

Он понял. Он догадался, что его сундук открыт.

Великий Боже! Она застыла на месте, ожидая, что он вот-вот ворвется в комнату и застанет ее на месте преступления.

Несомненно, он убьет ее. Еще один крик достиг ее ушей, но он не появлялся.

Очень медленно, обливаясь холодным потом, она заставила себя выпрямиться и на подламывающихся ногах двинулась к спальне. Со страхом она открыла дверь и заглянула внутрь. Михаэль сидел на кровати с обнаженным торсом, полы его халата распахнулись. Глаза его, казалось, смотрели ей прямо в лицо. Корделия содрогнулась, зубы ее застучали, в груди разлился холод — ей почудилось, что он готов броситься на нее. Однако он просто сидел, уставясь перед собой. Глаза его были открыты, но он по-прежнему пребывал во власти тяжелого сна. И медленно, очень медленно взор его погас. Похоже, его мучили какие-то кошмарные видения.

Поняв это, она испытала такое облегчение, что едва не рухнула на пол. Снадобье, очевидно, было способно на большее, чем просто повергнуть человека в сон: оно еще и выпускало на волю всех демонов спящей души. Видимо, Матильда немало поработала над его составом. Зло должно быть наказано!

Она вернулась в гардеробную Михаэля, подняла упавший на пол дневник, села на ковер, прислонившись спиной к открытому сундуку, и начала читать. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем часов и шорохом переворачиваемых страниц. Медленно, с растущим в душе ужасом она знакомилась с событиями 1764 года.

Михаэль весьма тщательно вел свои записи. В феврале 1764 года он начал подозревать Эльвиру в неверности. В дневнике была записана каждая мелочь, каждый оттенок подозрения, каждое доказательство виновности. Его ночные попытки заставить ее покориться были занесены в дневник с теми же тошнотворными деталями, которые Корделия знала по собственному опыту. Эльвира страдала от них, но, если подозрения Михаэля были небеспочвенными, она брала реванш с любовником.

Этот раздел дневника напоминал судебное дело как тщательностью аргументации, так и каждодневно собранными уликами. Чтение его было подобно страшной экскурсии по закоулкам сознания человека, одержимого маниакальной мыслью, что жена сделала из него посмешище и рогоносца. И , все же Корделия не смогла найти доказательств, которые невозможно было бы опровергнуть. Михаэль видел их… или в своем безумии просто выдумал?

Корделия забыла про то, где она находится, про бегущее время, про угрожающую ей опасность. Закрыв дневник 1764, года, она поставила его на место и принялась за следующий том. И прочитала про смерть Эльвиры. Ужас и сомнение обуяли ее. Каждый этап ухудшения состояния Эльвиры был зафиксирован в дневнике — ее слабость, приступы рвоты, ухудшение зрения, выпадение ее прекрасных когда-то волос, ужасные телесные боли, при которых она не могла обходиться без настойки опия. Бесстрастное описание медленного отравления организма сопровождалось подробными записями о дозировке и свойствах ядов, которые он испытывал на своей жертве.

Каждая порция снадобья, которое Михаэль давал своей жене, аккуратно фиксировалась. Три раза в день, вплоть до смертного часа. Сама смерть тоже была зафиксирована: «Сегодня вечером в 6.30 Эльвира заплатила за свою неверность».

Корделия закрыла дневник и невидящим взглядом уставилась на каминную решетку. Пламя лампы подрагивало, масло почти все выгорело. Она вернула дневник на место и взяла книгу ядов. С растущим в душе отвращением она пролистала ее, ища и страшась найти описание яда, который убил Эльвиру. Но отвращение все же пересилило, и она захлопнула книгу. Казалось, ее руки покрылись слоем грязи от одного только прикосновения к ней. Да и вся она словно извозилась в нечистотах от этого путешествия по закоулкам мрачной, мстительной души убийцы.

Единственная мысль билась в ее мозгу, когда она тщательно проверяла, все ли на месте, закрывая и запирая сундук: она обязана спасти себя и детей от Михаэля. Какие бы беды ни грозили ей в дальнейшем, ничто не могло сравниться с той опасностью, которой она и дети подвергались каждую минуту под крышей дома князя. И любые сомнения Лео относительно их будущего разлетались как дым по сравнению с перспективой вообще лишиться будущего.

Она обвела взглядом гардеробную, погасила почти догоревшую лампу и вернулась в спальню. Михаэль снова лежал на спине, на этот раз с закрытыми глазами. Корделия спрятала ключ под матрасом и задернула полог вокруг кровати.

Начинало светать. Лео и другие мужчины-придворные собирались поутру отправиться в лес на охоту на кабана. Михаэль тоже намеревался присоединиться к ним, но она не станет будить его. У нее мелькнула мысль, что, может быть, она дала ему чересчур большую дозу снадобья и он не проснется. Но для умирающего он слишком сильно храпел.

Корделия поплотнее завернулась в домашний халат и, забравшись с ногами в кресло, принялась дожидаться того часа, когда будет прилично вызвать Элси и слугу Михаэля. Ее сознание было холодно и ясно. Она обдумывала новую проблему, стоящую перед ней. Когда ее муж проснется, сможет ли она не только вести себя как обычно, но и скрыть свое возросшее отвращение к нему? Ведь при малейшем подозрении он убьет и ее.


Когда Михаэль проснулся, в окно широким потоком лились лучи солнца. Тело ломило и с трудом повиновалось ему.

Голова была тяжелой, словно он чересчур много выпил накануне вечером. В первый момент он даже не сразу понял, что проснулся в постели жены. Похоже, он провел с ней всю ночь. Он повернул голову. Место рядом с ним пустовало.

Он сел на кровати, пожалуй, слишком резко: голова отозвалась такой болью, словно по ней молотили кирками. Глаза резал свет, во рту пересохло и ощущался какой-то мерзостный вкус. Наверное, он выпил чересчур много коньяка, перед тем как лечь. Нет, все же не больше, чем обычно. Он закрыл руками лицо, пытаясь собраться с мыслями.

— О, вы уже проснулись, милорд. — Голос Корделии прервал его попытки обрести здравый ум. — Вам нездоровится?

Вы неважно выглядите.

В этом холодном голосе не было и намека на сострадание.

Он поднял голову, снова отозвавшуюся болью. Корделия, в прозрачном неглиже, с распущенными волосами, стояла в ногах постели.

— Который час?

— Начало десятого. Вы сегодня долго спали.

Начало десятого! Никогда в жизни он так поздно не просыпался.

— Мне кажется, вам нездоровится, милорд. — Корделия смотрела на него все так же бесстрастно. — По-моему, у вас небольшой жар. Вы не могли где-нибудь простудиться?

— Не говори ерунды, женщина. Я в жизни ни дня не болел.

С этими словами он откинул одеяло и встал. Тут же комната поплыла по кругу, а ноги под ним подкосились. Он тяжело осел на край кровати и подумал: а не права ли Корделия? Может, он и в самом деле заболел?

— Я позвоню вашему слуге. — Корделия дернула сонетку звонка.

— Что произошло? — сипло произнес Михаэль. — Прошлой ночью? Что случилось?

Темная пелена застилала мозг, он не мог отделаться от впечатления, что произошло нечто страшное, хотя и неясно, что именно.

— Да абсолютно ничего, все как всегда. — Корделия подошла к кровати. — Если не считать того, что вы потом сразу же заснули.

Она не смогла скрыть раздражение, но почему-то ей казалось, что это пройдет для нее безнаказанно. Михаэль был сейчас чересчур озабочен своими проблемами, чтобы обращать внимание на ее тон..

Он медленно покачал головой. Что-то было не так. И очень здорово не так. В дверь постучал и вошел слуга.

— Что-нибудь случилось, милорд? Вы хотели принять участие в утренней охоте, но не вызвали меня.

Охота! Какого черта угораздило его так долго спать? Пропустить королевскую охоту! Такого с ним в жизни, не случалось.

— Дай мне руку, — хрипло произнес он.

Опираясь на поданную слугой руку, он тяжело поднялся, лицо его сморщилось от усилий скрыть невероятную слабость.

— Принеси мне горячего молока и бифштекс. Потом вызови цирюльника, чтобы сделать кровопускание.

Запахнув халат, поддерживаемый слугой, он направился в свою комнату.

Корделия мрачно улыбнулась. Надо будет узнать у Матильды, как долго продлится недомогание Михаэля. Если ему придется какое-то время оставаться в постели, то это можно будет использовать.

Когда она звонком вызвала Элси, часы на каминной полке отбили полчаса. Охотники должны были вернуться обратно около десяти. Четырех часов этого жестокого спорта было вполне достаточно даже для короля, который буквально жил охотой.

— Приготовь мое серое платье, Элси, — велела она служанке.

Элси присела в реверансе и робко улыбнулась, ставя на стол поднос с завтраком Корделии, а затем принялась наполнять ванну горячей водой.

В десять часов Корделия появилась в салоне, где месье Брион раскладывал на журнальном столике последние столичные издания.

— Как себя чувствует князь? — небрежно спросила она, .на ходу оглядывая себя в зеркале над камином.

— Я сразу же послал за цирюльником, миледи, и он, как я понимаю, велел князю оставаться в постели, — ответил не моргнув глазом Брион.

— Если он спросит обо мне, не будете ли вы так добры сказать, что я жду выхода супруги наследника престола. Предполагается, что я представлю ей мадемуазель Амелию и Сильвию сегодня утром.

— Как вам будет угодно, мадам, — склонил голову мажордом.

Корделия улыбнулась. Они с месье Брионом слегка кивнули друг другу, потом мажордом поспешил открыть перед ней дверь.

Корделия со всей скоростью, которую позволяли ей высокие каблуки и широкий кринолин, спустилась по парадной лестнице дворца и вышла в сад. Пройдя по посыпанным гравием дорожкам, она через боковые ворота вышла к конюшням. Именно сюда должна была вернуться королевская охота.

Минут через пять по гравию глухо застучали копыта коней, и первые охотники во главе с королем въехали во двор конюшни. Кровью и грязью были измазаны обтягивающие их брюки и перчатки, даже на лицах некоторых запеклись капли крови. Сопровождавшие их слуги несли оружие, ножи и копья, которые господа пустили в ход в отчаянной схватке не на жизнь, а на смерть с теряющим последние силы, загнанным в угол собаками и людьми, но все же смертельно опасным зверем.

Женщины никогда не принимали участия в подобной охоте. Она считалась опасной и чересчур кровавой для них. Нередко такая охота заканчивалась для собак и лошадей ужасной смертью, а многие загонщики всю оставшуюся жизнь носили на себе страшные отметины клыков или копыт.

Но сегодня охотникам явно сопутствовала удача. Несколько загонщиков несли подвешенного на ременных носилках громадного кабана, из перерезанного горла которого еще капала кровь. Гончие лаяли и носились вокруг него, дожидаясь своей законной части добычи. Острый залах крови был так силен, что даже Корделия, с раннего детства привыкшая к таким забавам, вынуждена была отойти подальше.

Со второй группой охотников появился Лео. Он тоже был забрызган кровью, а высокие кожаные ботинки измазаны грязью. Вероятно, он был в числе тех, кто, спешившись, добивал зверя в заключительной схватке, один на один. Это не удивило ее. Но все же она поймала себя на мысли, что лучше бы он оставил эту безрассудную, рискованную браваду для других и находился бы в безопасности верхом на лошади, издали наблюдая за поединком.

— Княгиня Саксонская, — услышала она обращенные к ней слова и, обернувшись на голос короля, присела в глубоком реверансе. — Какое чудесное утро, не правда ли? Но мы надеялись охотиться в компании вашего мужа. — И он вопрошающе поднял бровь.

Корделия грациозно вышла из реверанса.

— К сожалению, у моего мужа недомогание, сир. Он просил меня передать его глубочайшие сожаления.

Король нахмурился:

— Недомогание? Надеюсь, ничего серьезного?

— О нет, ничего страшного, сир, — поспешно ответила она.

— Тогда мы надеемся увидеть его вечером, — провозгласил его величество, опираясь на протянутую конюшим руку, чтобы спешиться.

Корделия снова сделала реверанс и поспешила исчезнуть из поля зрения короля. Лео стоял чуть сбоку, обнажив голову в присутствии короля, похлопывая хлыстом по ладони.

— Что случилось с Михаэлем? — понизив голос, спросил он, когда она подошла и остановилась рядом с ним.

— Снадобье Матильды. Но я должна поговорить с тобой.

Это очень важно, Лео.

Все это она произнесла, глядя куда-то вдаль, стараясь говорить спокойно, чтобы со стороны казалось, что они обсуждают сегодняшнюю погоду. Но Лео было не так-то просто провести, и сердце его сжалось от нехорошего предчувствия. Корделия была не из тех людей, которые легко впадают в панику. Оглянувшись по сторонам, он сказал:

— Ступай в лавровый грот, я сейчас подойду туда.

— Но побыстрее, Лео.

Она поспешно удалилась, оставив его в беспокойстве. Лео оглядел свои грязные руки, заляпанную грязью и порванную одежду. Брызги грязи засохли и на его лице. Он должен сначала привести себя в порядок. Иначе его вид может привлечь чье-нибудь нежелательное внимание.

Корделия уже с полчаса поджидала его у входа в лавровый грот.

Но где же Лео? И как рассказать ему про то, что она узнала? Как сказать ему, что его единственная и обожаемая сестра была коварно убита? Как он перенесет такой страшный удар судьбы, зная, что ничего не сделал, чтобы помочь ей?

Наконец она увидела его стройную фигуру, облаченную в голубовато-зеленый камзол. Торопясь к ней, он не стал надевать парик, и легкий ветерок трепал его волосы. Несмотря на то страшное, о чем она должна была рассказать ему, ее охватило желание. Как он красив. И любит ее. Она поспешила отступить поглубже в грот, чтобы никто не увидел ее.

Лео деланно небрежной походкой двинулся в направлении грота.

— В чем дело? — тихо спросил он, входя.

Лицо его было бледно, голос тревожен. Корделия заломила руки. Как бы она ни настраивалась на печальный рассказ, в этот момент все приготовленные слова вылетели у нее из головы.

— Михаэль отравил Эльвиру, — наконец выдавила она из себя. — Прости, что я принесла тебе эту весть.

Лицо его превратилось в ужасную маску, глаза потемнели, на скулах заиграли желваки.

— Что ты сказала?!

Корделия облизнула губы. Она коснулась было рук Лео, но он отдернул их с таким видом, что она даже испугалась, хотя и понимала его состояние.

— Прошлой ночью я читала дневник Михаэля. Он ведет его ежедневно. Думаю, что все годы его сознательной жизни отражены в отдельных фолиантах. И я прочитала об Эльвире…

— Рассказывай, — поторопил он. — Все, что ты помнишь.

— Я помню все, — с болью в голосе произнесла она. — Это… это очень страшно.

— Все равно рассказывай.

И он принялся шагать по узкому проходу между высокими кустами лавра, пока она слово в слово старалась пересказать прочитанное в дневнике Михаэля. Когда она замолчала, он не остановился и не произнес ни слова.

— Могла… могла Эльвира ему изменить? — Корделия не нашла в себе сил выносить его молчание.

Лео поднял на нее взгляд.

— Возможно, — кратко бросил он. — Но разве это может быть оправданием убийства?

— Нет… конечно, нет. Прости меня.

— Яд! — От негодования он даже сплюнул на землю. — Какое гнусное средство! Подлое, трусливое, женское оружие!

Корделия не осмелилась произнести ни слова в защиту своего пола. Она осознавала бессмысленность каких-либо доводов или действий в эту минуту. Лео наглухо замкнулся в своем горе и всем своим видом отталкивал ее от себя. Она оказалась черным вестником, а такие вестники всегда страдают. Но сердце ее невыносимо болело за пего, ей хотелось как-то утешить любимого, хотя она и понимала, что нет сейчас такой силы, которая могла бы развеять его горе и гнев.

Даже ее любовь была бессильна в это! час.

— Оставь меня!

Эти слова прозвучали как приказ, он произнес их, не глядя на нее.

Корделия покинула грот и смешалась с придворными.

Загрузка...