Анталия от 300 у.е., или Все включено

09.07, СРЕДА

Я вздрагиваю от неожиданности, сумка соскальзывает с плеча.

— Саня, ну что девушку совсем затолкал! — восклицает голос у моего уха, и чья-то рука подхватывает меня под локоть.

Я поворачиваюсь.

Мне улыбается молодой мужчина с мелкими морщинками в уголках глаз, которого я сразу узнаю. Он отдыхал в «Голден Бич» с девушкой, выглядевшей гораздо моложе его, и мы с Ильхамом сначала меняли им номер, а потом продавали траву. Еще я вспоминаю, что эту траву мы потом все вместе курили на «Дисколенде», обсуждая фильм «Полночный экспресс».

— Привет, — осторожно улыбаюсь я в ответ. — Саша, да?

— Да! Ты в Турции уже не работаешь, что ли?

— Я приехала к вам по путевке, — улыбаюсь я.

— Ну, давай я тебя угощу! Что ты пьешь?

Он обхватывает меня за плечи и подталкивает к бару.

— «Кровавую Мэри», — говорю я.

Со стаканами в руках мы отходим от бара к обложенной кирпичами колонне. Кинув сумку под ноги, я размешиваю стеблем сельдерея льдинки в своем коктейле, поглядывая то на толпу у бара, то на Сашу, отпивающего что-то бесцветное из высокого и широкого стакана.

— Знаешь, — неловко начинаю я разговор, — я слышала легенду о том, как был изобретен этот коктейль — «Bloody Mary».

Саша вопросительно наклоняет голову.

— Якобы произошло все это в парижском «Ритце». Когда-то там останавливался Хемингуэй со своей невестой, которая стала его четвертой женой. Фамилии ее я не помню, но звали ее Мэри. И вот этой самой Мэри жутко не нравилось постоянное пьянство Хемингуэя, и он жаловался бармену в отельном баре, что она всегда унюхивает, что он пил спиртное, и не дает ему покоя своей руганью.

Я отпиваю глоток коктейля. Саша наклоняется ближе к моему рту, потому что музыка становится громче. Я чувствую джин в его дыхании.

— И тогда бармен изобрел вот такую, якобы не обладающую запахом комбинацию водки с томатным соком, специями и так далее. А на следующее после дегустации утро Хемингуэй похвалил бармена, который изобрел эту смесь: «Well done, bloody Mary never smelt a thing».[44] Вот так и стали называть коктейль Bloody Mary.

Саша смеется, а я добавляю с усмешкой:

— Возникает только вопрос: если он свою Мэри считал bloody, когда она была невестой, то зачем он вообще на ней женился?

— Ну, это же легенда. А я, например, другую версию слышал. Что этот коктейль назвали в честь Марии Тюдор, которая протестантов гоняла. И наверное, еще сотня-другая барменов приписывали себе авторство. Ну, так ты чего в Москве-то? Уволилась, что ли?

— Нет. Почему? Я по делам заехала ненадолго.

— Скоро обратно, значит?

Я киваю.

— Ну и как тебе Москва? — Он обводит взглядом зал и указывает на танцпол рукой с зажатым в ней стаканом, словно это и есть Москва.

— Курорт! Сегодня же понедельник, да?

— Вторник уже.

— Ну, неважно. Смотри, сколько людей развлекается, как будто у них не бывает рабочих дней с подъемом в шесть утра и совещаниями в первой половине дня.

— Да, точно! — восклицает он. — Но Москва этим и хороша. Никогда не спит. Еще выпьешь?

Я украдкой бросаю взгляд на часы — успею ли протрезветь к своему рейсу? — и соглашаюсь. Вытащив из кармана несколько купюр, я протягиваю Саше деньги:

— Мне все ту же «Мэри», пожалуйста.

Он негодующе выставляет вперед ладони:

— Не надо! Я угощаю.

— Надо, — твердо отвечаю я. — Мы еще не настолько близко знакомы.

Он берет деньги, и по выражению его лица я понимаю, что он отметил про себя это мое «еще».

Пока он добывает напитки, я лениво, без особого желания курю, думая о том, что может и, вправду, стоит познакомиться с ним этой ночью поближе: выходной — так выходной! А в Анталию полететь завтра. Сказать, что не успела на самолет. Может, там и мест сегодня не будет, говорили же в офисе…

Я вижу, как Саша проталкивается от бара, держа стаканы высоко над головой. Он кому-то улыбается, кивает, целуется в щеки с девушкой, низко наклонившись к ней. Похоже, он здесь завсегдатай.

— Держи, — говорит он, вкладывая в мою ладонь холодный влажный стакан.

Я делаю маленький глоток и ставлю стакан на узкий выступ колонны.

— Слушай, а как ты вообще попала на эту работу? — спрашивает Саша, протягивая мне раскрытую пачку сигарет.

— Нет, спасибо, — отказываюсь я. — Знаешь, как это ни банально, по объявлению в газете.

— Серьезно, что ли?

— Да. Я сидела в офисе и от нечего делать читала объявления. Все подряд. Прочитала и это, позвонила — тоже от нечего делать, а они предложили приехать к ним в тот же вечер. На следующий день я уволилась, купила учебник турецкого и большой чемодан, — и уже через несколько дней сидела на берегу моря вместе с другими гидами, слушала, как надо обслуживать туристов. В начале сезона там очень здорово…

Я замолкаю, вспоминая весеннее море. Апрель, туристов единицы, многие магазины и отели еще закрыты, пахнет постепенно нагревающимся морем, влажной землей и стройкой, солнце уже припекает, но его тепло еще легко сдувает ветерок… Полное надежд пробуждение каждое утро.

— До сих пор больше всего люблю начало сезона, — добавляю я, качнув головой, чтобы стряхнуть картинку, сложившуюся в ней, как в калейдоскопе. Я чувствую, что начинаю пьянеть.

— Здорово. А я никогда еще не ездил к морю в начале сезона.

— А у каких морей ты бывал?

— Черное, Средиземное, Красное. В конце августа опять собираемся к Средиземному — на Ибицу.

Тут я вспоминаю, что до сих пор не получила ответа от британской компании, которой отправила анкету с галочкой напротив Ибицы, включенной в вопрос о предпочтительных местах работы. Надо найти в аэропорту Найджела и расспросить его, можно ли устроиться в их компанию без британского паспорта.

— Дорогой, наверное, курорт? — спрашиваю я.

— Ну, не дороже Москвы, — усмехается он. — Тут столько спускаешь! В общем, все, что зарабатываешь.

— А если зарабатывать больше?

— Ну, больше спускать буду. Очевидно!

— А чем ты занимаешься? Я не помню, говорил ты или нет.

— Я консультант.

— Понятно, — киваю я, по его тону поняв лишь, что не стоит уточнять, кого и по каким вопросам он консультирует.

Я вытираю повлажневший лоб — мне вдруг становится невыносимо душно после всего съеденного и выпитого. Я поднимаю сумку с пола, на что сразу отзывается болью спина.

— Слушай, я пойду. Прогуляюсь. Душно, — говорю я, глядя в сторону выхода.

— Пойдем вместе? — оживляется он и отставляет опустевший лишь наполовину стакан.

Я оказываюсь на улице первой и, отойдя от охранников, с удовольствием вдыхаю прохладный темный воздух. Скоро рядом появляется Саша. Он убирает в задний карман брюк телефон и протягивает руку к моей сумке:

— Понести?

— Не откажусь.

— Ох, я думал у тебя там только косметичка, — говорит он, принимая сумку. — Что это такое тяжелое?

— Привезла туристам вещи, которые они позабывали в автобусах.

— Что, правда, что ли?

— Нет, конечно. Что упало — то пропало.

— Ну вот, а я подумал, что там могут быть мои очки.

— Нет, в них уже щеголяет сын какого-нибудь водителя, — усмехаюсь я. — Теперь они в надежных руках.

Мы молча идем по Мясницкой, навстречу нам попадаются компании, парочки и одиночки, в основном нетрезвые и шумные. У тротуаров по обеим сторонам улицы то и дело притормаживают машины, все больше рыдваны-«шестерки», высаживая и подбирая пассажиров. Мы обходим толпу у очередного клуба, и я отмечаю, что в ней гораздо больше девушек, чем мужчин. Многие из них разодеты и тревожно стреляют глазами по сторонам.

— Хорошо, что в Москве хотя бы зима холодная, а то люди умирали бы от круглогодичных и круглосуточных тусовок, — говорю я.

— Ты знаешь, мне кажется, что зимой здесь тусуются не меньше, — отзывается Саша. — Да не так уж и холодно. Эта зима вообще никакая была.

— Ну, вот мы и заговорили о погоде. Какой ужас!

Он смеется, выставив перед собой ладони:

— Все молчу! Пойдем на бульваре посидим?

— Давай. Там можно чай где-нибудь попить?

— Естественно. В Москве можно все!

Дождавшись, пока машины остановятся на красный свет, мы переходим дорогу, и перед нами появляется большая, залитая светом и заполненная людьми кофейня. Я касаюсь его руки, и меня обжигает возбуждение.

— Давай не пойдем туда.

— А куда ты хочешь?

— Может, лучше возьмем чай здесь, — я указываю подбородком на киоск, — и посидим на скамейке на бульваре?

Он тут же решительно подходит к киоску, из окошка которого выглядывает усатое лицо.

— Что будем пить, молодые люди? — спрашивает лицо, и я тут же представляю его обладателя официантом летнего кафе-мороженого в парке выцветшего провинциального городка. Может, оттуда он и появился.

Приняв из вытянувшихся из окошка рук пластиковые стаканчики с коричневой теплой жидкостью, лишь отдаленно напоминающей вкусом чай, мы устраиваемся на скамейке, подальше от шумной компании подростков.

Мы садимся близко друг к другу, бедро к бедру, и молчим — я прислушиваюсь к своим ощущениям от прикосновения мужского тела, он, как мне кажется, тоже занят своими ощущениями. Выпив чай, я отставляю стакан подальше от себя и кладу расслабленные ладони на колени, словно хочу разглядеть линии на них. Саша тут же откликается — накрывает мои пальцы своей рукой и сжимает их. Я коротко вздыхаю, поворачиваюсь к нему и сначала касаюсь щекой его жесткой, колючей скулы, а потом нахожу его губы, уже приоткрытые навстречу моим. Мы целуемся то нежно, то жадно, касаясь ладонями вмиг твердеющих, вздрагивающих животов друг друга и заводя пальцы за ремни брюк. Внешние шумы замолкают, мир отступает, и когда я приоткрываю глаза, я удивляюсь тому, что вокруг ничего не изменилось. Чувствуя жжение в животе, расходящееся волнами по телу, ударяющее горячо по глазам изнутри, я отрываюсь от парня и закрываю рукой горячие, распухшие губы.

— Мне пора ехать, — говорю я хриплым голосом и откашливаюсь. — У меня самолет.

Кажется, я выпила недостаточно. Мне вспомнились многочисленные искательницы постельных приключений, которые приезжают в наш отель, и мне стыдно сейчас сознавать себя одной из них.

— Да, вполне уважительная причина, — говорит он, затем достает из кармана сигареты и протягивает одну из них мне.

— Мне пятисот рублей хватит, чтобы доехать до Шереметьево?

— Скорее, восемьсот будет. Сейчас поймаем тебе машину, — говорит он, опуская голову и глядя на свою ширинку. — Сейчас приду в чувство и пойдем.

— Извини, — прошу я тихим голосом.

Отбросив окурок, он встает и подхватывает со скамейки мою сумку:

— Блин, ведь у тебя даже телефона не попросишь, чтобы продолжить общение. Пойдем?

Машина останавливается сразу, едва я взмахиваю рукой, и водитель с готовностью тянется к пассажирской двери:

— Куда?

Мы сходимся с ним на семистах рублях, и я сажусь в машину. Саша наклоняется ко мне:

— Хочешь, я поеду с тобой?

Я замечаю в его глазах тоску и легкую зависть — такую, какую сама испытываю, когда провожаю кого-то на самолет и отчаянно хочу занять его место.

— Нет. Спасибо. Как-нибудь увидимся. На Ибице.

Он усмехается и захлопывает дверь. Машина срывается с места. Я прошу водителя сделать музыку тише и, откинувшись назад, закрываю глаза. Жжение в животе разгорается вновь, когда я вспоминаю только что целовавшие меня губы.

Когда мы подъезжаем к аэропорту, воздух уже предрассветно сереет. Пригнувшись, я заглядываю в зеркало с пассажирской стороны — и ужасаюсь тому, как выгляжу: покрасневшие глаза, тусклая, словно покрытая старой пыльной пленкой, кожа, пожелтевшие зубы. Мне срочно нужен кран с ледяной водой.

В аэропорту я первым делом отправляюсь в туалет, заметив мельком, что у таблички с надписью «Арейон» уже собираются возбужденные туристы.

Разложив у раковины все содержимое своей косметички, я долго умываюсь — попеременно горячей и холодной водой — и чищу зубы, пока паста не начинает пощипывать десны. Повертев в руках тушь, я кладу ее обратно, решив, что макияж мне уже не поможет. Выйдя из туалета, я покупаю кофе в ближайшем кафе и, со стаканчиком в одной руке и сумкой в другой, подхожу к табличке, неровно прицепленной резинками к высокому штативу, где Игорь, работник «Арейона», практически живущий в Шереметьево весь сезон, уже раздает туристам темно-синие конверты с ваучерами, страховкой и билетом.

Заметив меня, он вскидывает свободную руку:

— Привет, Тамара. Подождешь?

Я киваю и, бросив на пол у колонны раскрытый на середине журнал, усаживаюсь на него, стараясь не расплескать кофе. Теперь мне видны только нетерпеливо перетаптывающиеся ноги туристов. Однако наблюдаю я за ними недолго — вскоре обзор мне закрывает присевший передо мной на корточки Сережа Воробей, гид из Белека.

— Воробей, привет! Какая удача! — восклицаю я, обрадованная его появлением. — Сто лет тебя не видела!

— Да, где бы нам еще повидаться. Пошли купим еще кофе, а то я умираю.

— Сомневаюсь, что этот кофе тебя спасет. Скорее наоборот. Только у меня рублей уже совсем не осталось. Угостишь, что ли?

Он обиженно цокает языком:

— Что за вопрос?

Облокотившись о высокий шаткий стол, мы едим бутерброды с жестким, приподнявшимся уже по срезам сыром и запиваем их переслащенным кофе. Воробей оживленно рассказывает мне о двух днях, проведенных им в Москве:

— Я вчера приезжал сюда уже. На утренний рейс. А Игорь сказал, что места есть только на вечерний. Предложил потусоваться в Шарике до вечера, но чего я здесь не видел? Решил съездить в город, купить все, что жена и бабы мои просили.

— Как Вика, кстати? — перебиваю я его.

— Да болела. Я же тогда на собрание с Айдыном даже не поехал, с ней был. Но сейчас все нормально. У них-то в Тезе не только рабочее разрешение делают, но еще и докторов оплачивают, это мы, как нигерийцы какие-то… Ну, на вечерний рейс я не успел — позвонил знакомым и задержался вот… до очередного утреннего. Ух, чего мы только не пили. Ты тоже, я смотрю, выглядишь несколько бэу.

— Мог бы и смолчать, Воробей! Уф, надеюсь, трансфером по прилете меня не наградят.

Он пожимает плечами:

— Еще неизвестно, улетим ли мы. Пойдем узнаем, что ли?

Мы подступаем с двух сторон к Игорю, но он не обращает на нас внимания, надрывно объясняя туристке, недоверчиво глядящей на него, что никто ей отель менять не собирается и то, что она слышала о заменах, «слухи, лишенные основания». Он на мгновение замолкает, а потом резко поворачивается к Сергею:

— Вот, кстати, гид наш из Анталии. Он вам подтвердит, что мы отели не меняем!

— Да-да, — послушно подтверждает Воробей. — Вы нас с каким-то другим туроператором перепутали! Мы не меняем! Это другие!

Не переставая недоверчиво коситься теперь уже на двоих представителей компании, женщина все же отходит, сжимая в руке полученный от Игоря конверт. Игорь с облегчением вздыхает и, отступив в сторону, говорит:

— Спасибо. Заманала она меня уже.

— А в какой отель она едет? — спрашиваю я.

— Да я смотрел, что ли?

— Отлично. А мы в какой отель едем?

Щелкнув резинкой, он вытаскивает из своей стопки два нижних конверта и протягивает их мне:

— Вот ваучеры, страховка, обратный билет. А что, у вас теперь всегда на границе такой комплект требуют?

— Еще бы! С такими-то паспортами! — восклицает Сергей. — Они эти паспорта еще и друг другу показывают: «Bak! Bak!».[45]

И он очень убедительно изображает одного пограничника, показывающего паспорт другому. Я смеюсь. Игорь тоже, хотя он вряд ли видел когда-нибудь такую сцену. Тут к нам подходят туристы, запыхавшиеся и взволнованные:

— Мы не опоздали?

Игорь ищет их ваучеры, заученно отвечая на вопросы о времени полета и температуре в аэропорту Анталии. Наконец он показывает туристам, куда идти на регистрацию, и поворачивается к нам.

— Вам, кстати, мест пока нет, — объявляет он. — Подождем, может, какие туристы не появятся.

— О господи! — восклицает Воробей. — Так и по работе соскучиться недолго! Мотаться каждый день в Шереметьево!

— Ну ладно, ладно, — успокаивает его Игорь. — Думаю, вы все равно улетите. Посадим вас в трюм к ручной клади, сегодня экипаж нормальный, договоримся.

— Нормальный экипаж! — почти вскрикивает Сергей. — Да мы же погибнем первыми! Они офигеют от такого нарушения техники безопасности, когда будут расшифровывать черный ящик. — Он достает сигарету, закуривает и возмущенно выдувает дым. — Ну, ладно, в трюме все равно лучше, чем на кухне.

— А чем тебе кухня не понравилась? — интересуюсь я, вспоминая, как холодно лететь на нижней палубе.

— Да я у них на взлете-посадке боксы с едой держал. Вот так… — Он расставляет руки и ноги и слегка присаживается. — На взлете в одну сторону между стеночками раскорячился, на посадке — в другую. Армагеддон, блин!

Когда до взлета самолета остается меньше сорока минут, Игорю наконец-то удается договориться с кавээсом.[46] Сунув нам у стойки регистрации второпях напечатанные посадочные талоны, он вскидывает руку, сжатую в кулак: «Удачи!». Мы проталкиваемся через очередь на паспортном контроле, приговаривая, что опаздываем на самолет, и скоро оказываемся по другую сторону пограничных будок.

— Так, Тамара. Давай ты беги в «косметику», — объявляет Сергей, протягивая мне мятый листок со списком, — а я в «алкоголь». Тебе чего взять?

— Сереж, мы же вроде опаздываем?

— Ничего, подождут.

— Ну, виски возьми бутылку.

Купив по списку две туалетные воды, несколько кремов и термальную воду для Марины из «Голден Бич», я устремляюсь к шестнадцатому выходу, около которого уже нетерпеливо поглядывает по сторонам Сергей. Мы забегаем за стеклянную дверь, ее тут же закрывает за нами раздраженная женщина в синей униформе.

— Быстрее-быстрее! — взмахивает она руками. — Вас же только ждем!

Когда мы заскакиваем в салон самолета, к нам поворачивается одна из стюардесс, стоящих в проходе.

— Анечка! — радушно восклицает Сергей. — Как ты прекрасно выглядишь!

— Боже, они еще и в дьюти-фри успели! — отвечает та, игнорируя его лесть. — Давайте, спускайтесь! Время же!

Мы спускаемся в душный отсек с полками, заставленными сумками, колясками и небольшими чемоданами. Стюардесса присаживается наверху лестницы и протягивает нам два одеяла, литровую бутылку «Фанты», пакет сока и стопку прозрачных стаканчиков.

— А колы нет? — спрашивает Сергей.

— Мало, — строго отрезает Анечка. — Оборудование не трогать, кнопки не нажимать, никуда не лезть!

— Анечка! Ну что мы первый раз, что ли? — разводит руками Сергей. — Мы тихо. Даже в туалет не будем ходить.

Она захлопывает крышку, и мы остаемся вдвоем в трюме, залитом тусклым светом.

— Ты что, всех стюардесс знаешь, Воробей?

— Ну, не всех. А с Анькой мы еще в Шарм летали. Садись, — по-хозяйски предлагает он, раскладывая низкую табуретку с сиденьем цвета хаки и бросая на нее одеяло.

— Прям номер люкс у нас тут с тобой, — бормочу я, сбрасывая на пол сумку и пакеты с косметикой.

— Да. Только я чувствую себя немножко мексиканцем-нелегалом. Ты как?

— Да я уже летала тут в прошлом году. Только нас восемь человек было, и летели мы в Москву в конце сезона. Весело, но шумно и прохладно.

— Так есть, чем согреться! — заявляет он, раскрывая вторую табуретку. — Сейчас взлетим и…

Самолет сотрясает слабая дрожь, и мы чувствуем, что катимся по взлетной полосе. Я оглядываю наше пристанище, в котором мы проведем следующие три часа: одна из стен при ближайшем рассмотрении оказывается приоткрытым шкафом с кнопками, рычагами, тумблерами, датчиками и шкалами. Перехватив мой взгляд, Сергей качает головой:

— Мы туда не полезем, правда?

Самолет разгоняется и спустя несколько мгновений тяжело отрывается от земли. Багаж на полках, завешенных сеткой крупного плетения, опасно дрожит и кренится.

— Ну вот, теперь можно выпить, — объявляет Сергей. — А потом разберемся с покупками. Ты чеки не забыла, а то я на всю свою ораву набрал.

— Слушай, Воробей, мы же на работу летим. Может, не будем?

Но он уже наливает, словно не слыша моих слов:

— Ладно, если мы разобьемся и кто-то догадается проверить содержание алкоголя в моей крови, — он поворачивается ко мне и пристально вглядывается в мое лицо, — и в твоей тоже, то они подумают, что мы сюда залезли сами, перепутав двери.

— Какие двери, Сережа?

— Ну, проходы. Неважно. В общем, бедную вдову капитана не лишат пенсии. Твое здоровье, Тамара!

Он вручает мне стаканчик, наполовину наполненный виски.

Я покорно принимаю его и тянусь к стоящему перед нами пакету с соком:

— Твое здоровье тоже, Воробей! Хотя о каком здоровье может идти речь, если столько пить и так летать?

Я отпиваю и морщусь — рот моментально наполняется слюной, чтобы избавиться от инородного вкуса и запаха.

Убрав бутылку в пакет, мы разбираем косметику и считаем, кто кому сколько должен. Сергей рассказывает про свою «ораву» — девчонок-гидов, начальником которых он был назначен в этом году.

— А все такие дети, Тамара! — восклицает он. — Не поверишь. Все, абсолютно все, на второй же месяц спутались с турками! У нас пансион превратился в какой-то публичный дом. Я их согнал в одну комнату как-то вечером — как мадам, блин, — и устроил разбор полетов… — Он хмыкает: — Или, скорее, залетов.

— Да ты что! Уже залетел кто-то? — ужасаюсь я.

— Машка! Но у нее самый нормальный мужик, кстати. Фронт-офис в «Аркадии». Жениться собираются.

Мне кажется, что в его голосе звучит гордость, и я бросаю на него недоверчивый взгляд. По-моему, единственный способ облегчить себе отношения с турками — не иметь с ними отношений. А уж замуж…

— Слушай, у тебя деньги с собой есть? — спрашиваю я, глянув на часы и прикинув, что нам остается лететь чуть меньше двух часов.

— В смысле, туркам показать, если на границе проблемы будут?

— Ну.

— Есть. А ты не брала, что ли?

— Да у меня немного. Пятьсот…

Он достает из сумки журнал, в который вложен измятый и исписанный цифрами конверт:

— Штуки хватит?

— Хватит. Спасибо. Отдам после границы.

Вскоре после того, как самолет ударяет шасси о землю, над нами раскрывается люк и появляется лицо Анечки:

— Живые?

— Земля! Люди! — вскрикивает Сергей. Стюардесса улыбается:

— Давайте, выходите первыми, а то пассажиры сейчас багаж разбирать будут.

Мы выбираемся наверх и, разогнувшись, вытягиваем затекшие руки и ноги. Уже столпившиеся в проходе туристы бросают на нас удивленные взгляды.

Посерьезневший Сергей протягивает мне жвачку и говорит:

— Давай ты пойдешь первая. Если у тебя будут проблемы, я позвоню Метину.

— Нет, Сереж. Давай ты первый, мне что-то боязно.

— Ладно, — тут же соглашается он. Мы ступаем из самолета в «кишку» и двигаемся навстречу турецким пограничникам, дружелюбно оглядывающим туристов.

Сначала мы пристраиваемся в конце очереди, извивающейся перед будкой, в которой продают визы-марки. Очередь движется быстро — прилетевшие спешат выйти на солнце и начать наконец отдыхать. Сергей ступает к стойке первым и кладет перед молодым турком паспорт, уже раскрытый на нужной Сергею странице. С его украинским паспортом, выдаваемым на десять лет, ему приходиться экономить страницы и просить вклеивать марки плотнее, ближе друг к другу. Заглядывая через его плечо, я вижу, как турок неровно ляпает марку, заняв разом полстраницы.

— Скотина, что еще можно сказать, — произносит Сергей, глядя на турка с широкой улыбкой. Тот улыбается в ответ.

Протянув все еще улыбающемуся турку двадцать долларов, я получаю марку следом за Сергеем, и скоро мы пристраиваемся в следующие очереди — каждый в свою, чтобы попасть к разным пограничникам. Я напрягаюсь, мои ладони становятся холодными и влажными. Сергей проходит первым, и я осторожно выглядываю из-за широкой спины стоящего передо мной немца, чтобы видеть, как встречает моего коллегу пограничник. Турок стягивает к себе со стойки паспорт Сергея и долго перелистывает его, изредка поднимая взгляд на стоящего перед ним «туриста». Его губы шевелятся, задавая вопрос, и я подступаю ближе.

— I need sea air, — отвечает Сергей на вопрос пограничника и покашливает, прижимая ладонь ко рту. — I am sick.[47]

— Sik misin?[48] — хитро прищурившись, уточняет пограничник.

Сергей встряхивает головой, я вижу, как напрягается его шея.

— I need sea air, — повторяет он.

— Yala-a-a-n![49] — Турок достаточно громко запевает старую, всем известную песенку и, напевая, опять опускает глаза на паспорт в своих руках.

Шея Сергея напрягается еще больше, я сжимаю мокрые ладони. Наконец раздается спасительный и такой приятный удар печати, и Сергей не мешкая проходит за будку. Там он оборачивается и находит меня взглядом. Я замечаю, что широкая спина немца больше не маячит передо мной, и ступаю ватными ногами к своему пограничнику. Быстро просмотрев мой паспорт и не задав мне ни одного вопроса, он вызывает по рации начальника смены. Я взглядом показываю Сергею, что у меня проблема, он кивает и, отходя, достает из кармана телефон.

Начальник смены появляется очень скоро и на плохом английском просит меня пройти в его кабинет. Внезапно успокоившись, я иду следом за ним, и вот мы уже входим в залитую светом ламп комнатку без окон. Начальник, рослый, очень смуглый мужчина, показывает рукой на стул и спрашивает на турецком языке, говорю ли я по-турецки. Я делаю в его сторону непонимающее лицо, и он вздыхает.

— Зачем вы приехали в Турцию? — медленно спрашивает он по-английски, садясь за стол, на котором аккуратными стопками сложены бумаги.

— У меня здесь друг.

— Турок?

— Да.

Я достаю из кармана сумки ваучер и бросаю на него быстрый — и, надеюсь, незаметный — взгляд.

— В отеле «Роуз Бич».

— Можно посмотреть ваши бумаги? — все так же медленно говорит начальник смены, и я поспешно протягиваю ему выданный Игорем в Шереметьево конверт.

Просмотрев усталым взглядом его содержимое, мужчина поднимает на меня глаза:

— Сколько у вас с собой денег?

— Чуть больше полутора тысяч долларов, — поспешно отвечаю я, нащупывая кошелек в кармане сумки.

Надув щеки, турок выпускает мелкими толчками воздух, не спуская с меня глаз. Потом предпринимает еще одну попытку — спрашивает на турецком, где я работаю.

Я делаю возмущенное лицо:

— У меня что, какие-то проблемы с документами?

Он встает:

— Хорошо. Пойдемте.

Тем же путем мы возвращаемся к той же будке, и начальник смены протягивает пограничнику мой паспорт и отдает короткое указание. Тот без промедления ставит штамп на визе и возвращает мне паспорт со словами:

— Hoş geldiniz![50]

— Hoş bulduk![51] — нагло отвечаю я и, схватив со стойки вдруг ставшую такой дорогой книжицу, быстро прохожу вперед — к лестнице, на которой стоит Сергей.

— Вот так вот, Тамара, в Турции проституткой работать! — поддевает он меня.

— Сереж, спроси у своей жены: им в Тезе гиды не нужны? Опытные, со знанием турецкого, английского и немецкого языков? Меня уже достали эти спектакли с туристическими визами! Хочу рабочее разрешение.

— Бабки давай, Тамара. А то сейчас проценты пойдут.

Купив в дьюти-фри по литровой бутылке виски и блоку сигарет, мы выходим на асфальтово-жаркий воздух аэропорта Анталии. Перед нами призывно размахивают табличками с названием компаний гиды — наши усталые, бодрящиеся товарищи, а чуть поодаль деловито толпятся таксисты. Все это кажется мне сейчас родным.

Мы подходим к нашей стойке, за которой Галя с Метином расторопно отмечают прибывших туристов. Заметив нас, Метин тут же откладывает бумаги.

— Ну, чего вы там? — спрашивает он.

— Да нормально, — отвечает Сергей. — Тамару вот потрепали, меня членом обозвали, а так все нормально.

— Ну, бывает, — отвечает Метин и сразу переходит к делу: — Сергей, у тебя индивидуальный трансфер. Микроавтобус на стоянке. У тебя, Тамара, тоже трансфер. Ты форму с собой не брала?

Я отвечаю ему турецким жестом отрицания — вздернув подбородок и брови, цокаю языком.

Он протягивает мне ключи:

— Ладно, возьми в багажнике в моей машине майку. Сейчас дам трансфер-лист.

Он отходит к стойке и выуживает из папки листок:

— У тебя двенадцатый автобус. Рядом с Алексеем.

— А Ильхам здесь? — спрашиваю я.

— Ильхам уволился, — отвечает Метин и тут же поворачивается ко мне спиной.

Я растерянно смотрю на его спину, потом губы мои кривятся, в глазах появляется песочное жжение. Тогда, загоняя слезы обратно в протоки, я задираю голову в небо. Его разрывает, поблескивая брюхом, самолет.

Вдохнув носом мокроту, я поправляю на плече тяжелую сумку и отправляюсь на стоянку, к машине Метина. Новую мятую майку я натягиваю поверх своей, пропотевшей, и, поставив сумку на асфальт, закуриваю. Я смотрю на свой автобус с закрытой дверью, у которого уже сгрудились туристы, и курю, не в силах заставить себя вернуться к работе. Я смотрю на Бебека, суетливо и раздраженно размахивающего руками, на водителей, хмурящих брови и проталкивающих чемоданы вглубь багажного отделения, на туристов, жмурящихся навстречу горячему солнцу…

Хороший у нас был сезон, Ильхам.

— Тамара! Где тебя носит? — кричит мне взмыленный Бебек, едва я приближаюсь к своему автобусу.

Его тут же заслоняют туристы, сердито и нетерпеливо протягивающие мне ваучеры.

— Добрый день! — включаюсь я. — Сумки, пожалуйста, ставьте туда и можете проходить в автобус. Да, солнце будет с этой стороны. Здравствуйте, будьте добры ваш ваучер! Вот этот, желтый.

Уже через пятнадцать минут напротив каждой фамилии в моем списке стоят галочки, и я быстро иду к нашей стойке, чувствуя струйки пота, щекотно стекающие по животу и спине. Отдав Гале ваучеры и ключи от машины Метина, я поворачиваюсь, чтобы уйти, но тут она окликает меня:

— Тамара! Метин просил тебя позвонить ему насчет Египта!

Я замедляюсь, вспомнив вдруг губы, целовавшие меня сегодня ранним утром, и отвечаю:

— Хорошо.

Со стоянки один за другим выезжают автобусы, и я спешу к своим туристам. Запрыгнув на ступеньку, вытаскиваю из зажима микрофон и, дождавшись, когда закроется с мягким шипением дверь, говорю:

— Добрый день, уважаемые гости! Добро пожаловать в Анталию! Меня зовут Тамара.