Апельсины у кромки прибоя. Истории из жизни репортёра - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Владимир Шак (ч. 27)

История 23-я. Как Владимир Маяковский бердянского поэта обидел

ИНТЕРЕСУЮЩИЕСЯ творчеством «агитатора, горлана, главаря» знают: впервые в Крым Маяковский приехал в конце 1913 года. Однако мало кому известно, что поездку эту оплатил уроженец Бердянского уезда [ныне Бердянский район Запорожской области] Вадим Баян.

По правде говоря, Вадима совсем не Вадимом звали. И не Баян фамилия его в личных документах значилась. Баян по жизни Сидоровым был!

Родившийся 17 января 1880 года, в селе Нововасильевка Бердянского уезда, Владимир Сидоров в поэзию вошел довольно поздно, опубликовав первое стихотворение только в 1908 году. Зато через четыре года вышедший в известнейшем издательстве Маврикия Вольфа сборник стихов бердянца «Лирический поток. Лирионетты и баркароллы» откроет предисловие самого Игоря Северянина, имя которого тогда гремело по всей России. «Его поэзия, — отметит столичный поэт о своем провинциальном собрате, — напоминает мне прыжки по Луне: подпрыгнет на вершок, а прыжок — аршинный». Много позже, правда, уже находясь в эмиграции, Игорь Северянин о том предисловии так отзовется: «Владимир Иванович Сидоров, купец из Симферополя, выпустил книгу. Предложил мне написать предисловие. Я написал ровно пять издевательских строк. Гонорар — 125 рублей!» Много это или мало — 125 рублей? Оцените сами — в валютном эквиваленте, например, учтя, что за доллар в 1912 году давали 1,95 рубля.

Придет Собачество?

Отец Владимира Ивановича был уездным агрономом, человеком весьма состоятельным. Наследство сыну оставил очень даже солидное. И поэтому к моменту превращения никому не известного типографского служащего — корректора (!) — в поэта-футуриста Вадима Баян деньжат на счету личном у него изрядно имелось. Их хватало для того, чтобы оплачивать сборники стихов в самых серьезнейших столичных издательствах. И чтобы заказывать к ним предисловия у самых известных поэтов. Насколько мне удалось выяснить, одно время Вадим Баян жил в Александровске [нынешнем Запорожье] — в унаследованном от отца домике. Но в 1908 году, когда в крымской газете «Тавричанин» было опубликовано его первое стихотворение «Два коня», он с семьей уже находился в Симферополе. А в Мелитополе примерно в это же время выходит его роман в стихах «Сжатая лента». Затем следуют публикации в питер- ском журнале «На берегах Невы» и московском «Весь мир», а также в сборнике «Ветви».

Я не смог отыскать первых публикаций Вадима Баяна. Единственное его стихотворение, обнаруженное во всемирной паутине, — откровенно слабые «Сиреневые хмели» [они ниже приведены]. Да еще на глаза попался отрывок из баянов- ской поэмы о собаках. Вадим почему-то был уверен, что на смену людской цивилизации обязательно придет цивилизация… собачья. Вот как он описал свое видение будущего:

«Придет Собачество

вспахать свои поля

На пепелище

зла и микрочеловеков,

Но сдохнет солнышко —

и черная земля

Опустит надолго

тоскующие веки…»

— Почему вы с ними не выступаете? — поинтересуется Владимир Маяковский, услышав эти стихи в авторском исполнении.

— Они еще не закончены, — скромно ответит Вадим.

— Напрасно. Надо бы закончить.

«Я был удовлетворен, — отметит много-премного лет спустя в своих воспоминаниях „Маяковский в первой олимпиаде футуристов“ бердянский поэт. — Быть необруганным Маяковским — это уже достижение».

Крымское турне Северянина и Маяковского

С будущим «агитатором, горланом, главарем» Владимиром Маяковским Баяна познакомит Игорь Северянин, который, получив от него гонорар за предисловие к очередному сборнику стихов и поняв, что имеет дело с отнюдь не бедным человеком, уговорит однажды Вадима — осенью 1913 года, организовать турне футуристов по Крыму.

«По прибытии с севера курьер-ского поезда, — со свойственной ему обстоятельностью опишет Вадим начало „первой олимпиады футуристов“, — у меня в квартире раздался настойчивый звонок и в переднюю бодро вошли два высоких человека: впереди, в черном — Северянин, а за ним весь в коричневом — Маяковский. Черными у него были только глаза и ботинки. Его легкое пальто и круглая шляпа с опущенными полями, а также длинный шарф, живописно окутавший всю нижнюю часть лица до самого носа, вместе были похожи на красиво очерченный футляр, который не хотелось ломать. Но… Маяков-ский по предложению хозяев быстро распахнул свою коричневую „оправу“, и перед нами предстала худая с крутыми плечами фигура, которая была одета в бедную, тоненькую синюю блузу с черным самовязом и черные брюки, и на которой положительно не хотелось замечать никаких костюмов, настолько личная сила Маяковского затушевывала недостатки его скромного туалета. Он был похож на Одиссея в рубище».

Прочитав это, я подумал: напрасно сын бердянского агронома занялся поэзией. Следа он в ней не оставил. Почти. А вот в русской журналистике запросто мог бы себе имя сделать. Однако послушаем далее рассказ о встрече с Маяковским.

«Его тяжелые, как гири, глаза, которые он, казалось, с трудом переваливал с предмета на предмет, дымились гневом отрицания старого мира, и весь он был чрезвычайно колоритен и самоцветен, вернее — был похож на рисунок, который закончен во всех отношениях. В общем, этот человек носил в себе огромный заряд жизненной силы».

Двумя строками ниже Вадим добавляет: «Гости наполнили мою квартиру смесью гремучего баса Маяковского с баритональным тенором Северянина, и если Северянин весь излучается лирикой, то за Маяковским нахлынуло целое облако каких-то космических настроений. Маяковский говорил чрезвычайно красочно и без запинок. Во рту этого человека, казалось, был новый язык, а в жилах текла расплавленная медь».

«Однажды купчик не выдержал роли мецената»

Сразу оговорюсь: меня нисколько не интересует, как проходила крымская «олимпиада футуристов». Я и не буду на ней акцентировать внимание. Мне интересно, как вели себя гости, олимпиадствуя на деньги бердянского поэта. Имеется в моем распоряжении на сей счет признание Игоря Северянина:

«Почти ежевечерне мы пили шампанское в „Бристоле“. Выпивали обыкновенно до шести бутылок, закусывая жженым миндалем с солью… Однажды мы предприняли автопоездку в Ялту. Когда уселись в машину, захотели на дорогу выпить коньяку. Сидоров распорядился, и нам в машину подали на подносе просимое. Дверцы машины были распахнуты, и прохожие с удивлением наблюдали, как футуристы угощались перед путем».

А вот еще о чем вспомнил в эмиграции король поэтов, как величали когда-то Игоря Северянина: «Перекочевав от Сидорова в отель, счета в котором оплачивал купчик, мы жили в одном номере — я и Владимир Владимирович. По утрам я требовал в номер самовар, булочки, масло. Маяковский меня сразу же пристыдил: «Чего ты стесняешься? Требуй заморозить бутылку, требуй коньяк, икру и прочее. Помни, что не мы разоряем Сидорова, а он нас: мы ему даем своими именами значительно больше, чем он нам своими купецкими деньгами». Я слушал Владимира Владимировича, с ним согласный. Однажды все же купчик не выдержал взятой на себя роли мецената и, стесняясь и краснея, робко указал нам на крупный счет. И тогда Володю прорвало: чего только он ни наговорил Сидорову!

— Всякий труд, — басил Маяковский, — должен быть, милейший, оплачен. Вы же голубчик, скажем открыто, талантом не сияете. И кроме того, мы разрешили вам выступать совместно с нами, а это чего-нибудь да стоит. У нас с вами не дружба, а сделка. Вы наняли нас вас выдвинуть, мы выполняем заказ. Предельной платы вы не назначили, так вот и потрудитесь оплачивать счета в отеле и вечерами в шантане, какие мы найдем нужным сделать. Вообще выдвиг бездарности уже некий компромисс с совестью. Но мы вас, заметьте, не рекламируем, не рекомендуем — мы даем вам лишь место около себя на эстраде. И это место мы ценим чрезвычайно дорого. И поэтому одно из двух: или вы, осознав, отбросьте вашу мелкобуржуазную жадность, или убирайтесь ко всем чертям!»

Между прочим, автору еще не написанных тогда поэм «Облако в штанах» и «Хорошо» было всего двадцать лет.

«Придется переменить фамилию вам»

Даже спустя годы Маяковский не простит Сидорову-Баяну «мелкобуржуазной жадности», введя в пьесу «Клоп» поэта-вора по фамилии Баян. Откровенно издевательски охарактеризовав его: «Чего писал — не знаю, а только знаю, что знаменитый! „Вечорка“ про него три раза писала: говорит, стихи Апухтина за свои продал, а тот как обиделся, опровержение написал. Дураки, говорит, вы, наверное, все — это я у Надсона списал».

Пожалуй, за такое Маяковского следовало бы на дуэль вызвать и застрелить в шаге от барьера — пока он руку с пистолетом поднять бы до уровня глаз не успел. А потом пусть бы разбирались, почему выстрел грянул раньше положенного. Нервы сдали, можно было бы заявить.

Вадим Баян поступил иначе: он ограничился открытым письмом Маяковскому, которое обнародовала «Литературная газета» 22 июля 1929 года. Маяковский на протест Баяна, крайне возмущенного оскорбительным использованием своего псевдонима, ответил в свойственной ему манере: «Я оставлю моего „героя“ в покое, и придется переменить фамилию вам».

Надо было таки дуэль устроить!

В тему

Умер оклеветанный поэт, считавший, что его «золотые россыпи не хуже, чем у Маяковского», в Москве 29 марта 1966 года.

Похоронен на Ваганьковском кладбище.

***

Игорь Северянин — о Вадиме Баяне [автобиографический роман «Колокола собора чувств», 1923 год]:

Селим Буян, поэт Симферо,

Решил устроить торжество:

Он пригласил на Рождество

Меня, в поэзии эс-эра,

А Игорь, в очередь свою,

С улыбкой исхитро-бесовской

Собрал искусников семью:

Бурлюк, Игнатьев, Маяковский.

Игнатьев должен был доклад

Прочесть о новом направленье,

А мы — стихи, и в заключенье

Буян решил свой мармелад

Дать на десерт: «лирионетты»

И «баркароллы», как стихи

Свои он называл: лихи

Провинциальные поэты…

Все вместе взятое звалось

«Олимпиадой футуризма».

Хотя Буян был безголос,

Но в нем немало героизма:

Напудренный и завитой,

Сконфуженный и прыщеватый,

Во фраке с лентой голубой

Вокруг жилета, точно ватой

[В своих воспоминаниях потом Вадим Баян так ответил Северянину: «Он посвятил мне целую главу сплошной лжи, пьяных вывертов и сумасбродных утверждений»].

***

Из воспоминаний Эмилия Миндлина[«Необыкновенные собеседники»]:

«Однажды в редакцию явился человек лет сорока с хрящеватым вогнутым носом, очень тонкими губами и совершенно безволосыми женскими щеками. Увидев меня, просиял, без слов патетически раскрыл мне свои объятья. Я не поверил своим глазам. Вадим Баян!

В сборнике портретов, рисунков и плакатов, рисованных Маяковским, можно увидеть портрет поэта Вадима Баяна, сделанный в 1913 году.

Настоящие имя и фамилия этого человека Владимир Иванович Сидоров.

Не то в 1912, не то в 1913 году издательство «Вольф» в Петербурге выпустило его книжку стихов с тремя предисловиями — Иеронима Ясинского, Федора Сологуба и Игоря Северянина. Северянин писал о стихах Вадима Баяна: «Эти стихи напоминают мне прыжки на луне». Как это понимать, не знаю. Но, видимо, Северянин к Баяну благоволил. Возможно, что какое-то время благоволил к нему и Маяковский. По крайней мере, надпись на портрете Баяна, писанном Маяковским и подаренном им когда-то Баяну, гласит:

«Владимиру Ивановичу в знак истинного расположения».

В альбоме Маяковского, изданном Государственным издательством изобразительных искусств, портрет Вадима Баяна воспроизведен вместе с дарственной надписью Маяковского.

С Вадимом Баяном — Владимиром Ивановичем Сидоровым — я познакомился в 1917 году в городе Александровске, нынешнем Запорожье.

Сидоров был в нашем городе крупным домовладельцем и самым известным из городских поэтов! Как-никак выпустил книгу стихов в Петербурге, выступал вместе с Северяниным и Маяковским, знаком с самим Сологубом и другими знаменитыми писателями России!

Но, пожалуй, самым интригующим было то, что Сидоров — Баян — футурист. Поэты в нашем городе были, но поэт-футурист был один — Вадим Баян. Во всем городе только он носил черную широкополую шляпу. И когда он шел по улице, за его спиной перешептывались:

— Идет футурист. Живой!

У Сидорова дома бывал и я, в те времена еще гимназист. И каюсь, пышно изданная книга стихов Вадима Баяна с предисловиями трех знаменитых писателей, лежавшая в огромной гостиной на отдельном столике, как молитвенник, внушала мне, гимназисту, почтение.

Баян не был женат, жил в собственном доме в очень большой квартире с сестрой Марией Ивановной, вдовой художника Калмыкова.

Расстались мы с Вадимом Баяном в Александровске в 1919 году. И вот восемь лет спустя он разыскал меня в редакции московской газеты.

Работал он, по его словам, «в самодеятельности» в каких-то клубах, писал тексты песенок и все ждал воскрешения футуризма. Он твердо верил, что Игорь Северянин «воскреснет в советской литературе», а тогда вспомнят и о Вадиме Баяне!

Баян звал к себе в гости: «Выпьем, закусим, будем читать стихи». Я не пошел к Баяну. Года два после этой встречи не видел его и ничего не слышал о нем.

И вдруг… В один из июльских дней 1929 года раскрываю номер «Литературной газеты» и читаю письмо Вадима Баяна Владимиру Маяковскому и рядом — ответ Маяковского.

Вот уж поистине выкинул штуку Вадим Баян. Потешил Москву.

Баян напоминал Маяковскому о том, что когда-то выступал с ним и с Северяниным вместе в первом турне футуристов. Напоминал о своей книге «Лирический поток», а главное, о своем «неоднократно цитированном критиками шуточном двустишии» :

Вадим Баян

От счастья пьян.

А так как все это Маяковский не помнить не может, то чем он объяснит, что в его пьесе «Клоп» появляется поэт Баян, «который в обществе мещан импровизирует двустишие:

Олег Баян

От счастья пьян?»

«Наличие слишком откровенных параллелей и других „признаков“, адресованных к моей биографии, позволяет надеяться на столь же откровенный ответ», — писал Баян Маяковскому.

Ответ Маяковского известен. Он напечатан во всех его собраниях сочинений.

«Вадим Баян!

Сочувствую вашему горю.

Огорчен сам.

О чванстве не может быть и речи.

Объясняю:

«Каждый персонаж пьесы чем-нибудь на кого-нибудь обязан быть похожим. Возражать надо только на несоответствие. На похожесть обижаться не следует…»

Ответ был уничтожающим.

И надо же! Через несколько дней встречаю Вадима Баяна — гордого, с высоко поднятой головой и сияющими глазами. Обрадовался, увидев меня, подбежал:

— Ну что я вам говорил? Говорил, что обо мне еще вспомнят? И вспомнили же!

В этот момент он казался самым счастливым человеком в Москве. В сущности, он добился цели: только затем и писал анекдотическое письмо, чтобы вспомнили о поэте Вадиме Баяне! Все равно как. Лишь бы вспомнили.

Прощаясь со мной, в гости больше не приглашал. С оттенком явного превосходства, как человек, добившийся своего, сказал:

— Я всегда знал, что останусь в истории русской литературы.

А ведь, пожалуй, и впрямь остался».

***

Стихи Вадима Баяна

СИРЕНЕВЫЕ ХМЕЛИ

В моей душе сиреневые хмели…

Я пью любви сверкающий фиал —

Ты снишься мне на бархатной постели,

Где я дюшес грудей поцеловал.

Твоих очей кинжальных метеоры

Горят опять безумьем и мольбой;