Апокалипсис

1

Две недели — это очень долго. Особенно, когда ты путешествуешь в крохотной скорлупке наедине с не самыми весёлыми мыслями посреди океана ничто.

То, что случилось на другой Земле сильно повлияло на меня, хотя поначалу я и отказывался это признавать. Я наглядно ощутил границы воли. Дело даже не в том, что моя попытка спасти Веду ни к чему не привела. Я понял нечто более фундаментальное.

Та Земля, несмотря на все отличия, была слишком похожа на нашу. Общий язык, история, основа. Существенные расхождения с тем, что я помнил, начались всего за пару сотен лет до моего прибытия. И это несмотря на то, меня, Кая и остальных членов команды в их истории не было. По крайней мере, сами земляне думают, что не было. Это значит, что или мы сильно переоценивали своё влияние на историю, или какие-то местные версии нас всё-таки существовали, но местных зачем-то убедили в обратном. За каждым из возможных вариантов следовал такой каскад выводов, что у меня кружилась голова. И никакой режим не помогал.

Было ещё кое-что, по мелочи. В том мире четыре варианта человечества развивались одновременно. Но объяснения этому легко можно найти: в «нижних» вариантах мироздания неизвестный фактор, уменьшающий число вариантов и ведущий к вырождению, действует меньше. Поэтому у Эльми не было нужды разносить цивилизации во времени — они сотрудничали, а не уничтожали друг друга.

Возвращался я напрямую, не делая никаких манёвров, чтобы запутать следы. Просто мне настолько опостылела пустота, что даже несколько лишних прыжков казались непомерной платой за мнимую безопасность.

А ведь поначалу я даже хотел задержаться, чтобы попытаться перехватить лазерную передачу Алисы. Возможно, информация оттуда могла принести новые открытия. Хотя всегда был риск, что в большом массиве данных было бы спрятано информационное оружие, или же личность самой Алисы. Которую, понятное дело, устанавливать куда-либо мне совсем не хотелось. Как быто то ни было, от этой затеи я отказался, когда посчитал коэффициент рассеяния сигнала. C имевшимися на борту капсулы приборами я технически не мог принять сигнал.

Был ещё один вариант. Это временной тюрвинг. Но даже грубый просчёт в режиме наглядно показывал, что риски ухудшить временную линию и осложнить её парадоксами, когда в одном времени будут действовать несколько вариантов меня, могут перевесить по степени опасности даже само вторжение Считывателей.

Впрочем, все эти многодневные теоретические выкладки быстро вылетели у меня из головы, когда я столкнулся с первым большим сюрпризом. Неприятным, конечно — других, учитывая обстоятельства, я не ожидал.

Лунная база Братства была разгромлена. И не просто разгромлена — ладно бы её, скажем, накрыли бомбой. Тогда можно было бы заподозрить, что какое-то из наиболее продвинутых правительств через глубоко засекреченные структуры смогло обнаружить объект, а Братство не сумело перехватить нужные рычаги. Тогда базой просто пришлось бы пожертвовать. Но нет же: вокруг базы и внутри ее останков наблюдались следы многочисленных стычек. Как будто несколько группировок пытались взять объект под контроль, но ни одна из них не смогла это сделать.

К сожалению, тела погибших тоже попадались. Те, что были снаружи, во вскрытых и изодранных скафандрах, частично обуглились или даже обратились в пепел. Должно быть, попали под солнечные лучи. Внутри сохранность была лучше — воздуха внутри базы больше не было.

Сначала я хотел собрать тела и сложить их в одном из технических помещений, подготовив к захоронению. Но потом передумал — внешне заметные изменения могли выдать моё присутствие. По той же причине я не активировал радиоаппаратуру. Для начала нужно было разобраться в происходящем.

Больше всего я боялся обнаружить среди погибших Льва или ещё кого-то из тех, с кем я был близко знаком. Но хотя бы от этого удара судьба меня оградила.

Тщательно исследовав базу и не обнаружив ничего, что могло бы пролить свет на причины произошедшего, я решил прыгать на Землю. Но сначала спрятал свою капсулу, в одном из уцелевших вакуумных ангаров.

Куда именно прыгать я особо долго не раздумывал. Единственное место, где меня точно ждали — это небольшой коттедж в Сочи. С Катей мы, к сожалению, не предусмотрели никаких вариантов аварийной связи после моего возвращения, о чём я, конечно, теперь жалел. Но, думаю, вычислить, куда я прыгну сразу, как только обнаружу развалины на Луне, для неё проблемы не составляло. Оставалось только надеяться, что она, и её родительская сущность, Гайя, сумели позаботиться о моих родителях.

Сочи находился на линии терминатора, там был закат. Из-за этого вычислять нужную высоту прыжка было тяжелее, чем обычно. Поэтому перед тем, как перенестись на крыльцо коттежда, я прыгнул в точку над морем, на высоте полукилометра, откуда открывался панорамный вид на город.

Стремительно темнело. Странно, но городские огни почему-то не зажигались. Даже створы тоннелей дублёра Курортного проспекта оставались темными. И движения никакого не было. Город был похож на застывший тёмный макет.

У меня мгновенно пересохло во рту, но мешкать было нельзя — водная поверхность стремительно приближалась. И я, тщательно в режиме рассчитав траекторию, прыгнул к дому, где остановились родители.

В доме было темно. На негнущихся ногах я поднялся на крыльцо. Стеклянные окна были закрыты изнутри фанерными щитами.

Пытаясь взять себя в руки и придумать план действий, хотя бы на ближайшее время, я немного замешкался. И в этот момент услышал тихий звук приближающихся шагов.

Дверной замок щелкнул. Дверь распахнулась. На пороге стояла мама с крохотным фонариком в правой руке. Увидев меня, она всхлипнула, и кинулась в мои объятия.

— Гриша, Гриша, родной… — бормотала она сквозь рыдания, — ты жив… ты вернулся.

— Конечно, мам, — отвечал я, — конечно, я вернулся.

— Телевизор включается раз в сутки, чтобы передать последнюю сводку новостей, — говорил отец, — о сотовой сети или Интернете давно даже не мечтаем, — он тяжко вздохнул.

Мы сидел в подвале, где усилиями отца было оборудовано что-то вроде уютной гостиной без окон.

— У нас есть отдельный канал связи, — продолжала мама, — но…

Они с отцом переглянулись.

— Что «но», мам? — спросил я встревоженно.

— Гриша, мы не думаем, что нужно сообщать о твоём возвращении. По крайней мере, немедленно.

— Почему? — растерялся я, — мне нужно как можно скорее переговорить с Катей!

— Гриша, потому что тебя возьмут в оборот, — резко сказал отец, — это совершенно очевидно. Возможно, нам стоит… отступить. На время. Пока всё уляжется. Понимаешь?

— Пап… — вздохнул я, — не узнаю тебя…

— Гриша, ты, похоже, не понял, что происходит.

— Это война, Гриша, — вмешалась мама, — настоящая. Позавчера тут всё небо было в зарницах, работала система ПРО, как говорят знающие люди.

— Атаковали резиденцию президента, — продолжил папа, — это очевидно. Гриша, возможно, где-то уже применяется ядерное оружие. Уверен, нам не всё говорят. Да и положение на Первом Западном фронте очень нестабильное, даже по официальным сводкам. А это всего несколько сотен километров!

Мама тяжело вздохнула и посмотрела в несуществующее окно; папа сделал имитацию, занавесив большой телевизор.

— Катя до того, как улететь в Москву, предлагала нам на Урал перебраться. Там защищенная зона какого-то Братства… но мы не могли уехать, не дождавшись тебя. Я знала, что ты сначала к нам заглянешь.

— Мама, — серьёзно сказал я, — в следующий раз надо обязательно принимать такие предложения. В конце концов, можно было просто записку оставить!

Родители снова переглянулись.

— Вам нужна охрана! — твердо сказал я, — пока я буду разбираться, что тут твориться! Того, о чём вы рассказываете — просто не могло случиться! Никак! Мы предусмотрели все возможности, у нас под контролем были ключевые моменты во всех национальных правительствах!

— Сынок. Не знаю, что вы там планировали — но без тебя явно что-то пошло не так.

— К тому же, нас охраняют, — добавила мама, — Катя сказала, что мы в «периметре безопасности» и особо тревожиться не о чем. Нас могут в любой момент эвакуировать в подземный комплекс, который выдержит прямое попадание водородной бомбы!

Я сжал губы и с силой выдохнул. Потом шлёпнул ладонями по коленям.

— Так. В общем, пока сидите тут. Если предложат эвакуацию — ни в коем случае не отказывайтесь! А я попробую найти Катю. Она не сказал случайно, где именно в Москве находится?

— Она что-то говорила про плаванье и радиоактивную помойку, — отец сказал плечами, — сказала, ты поймешь, где её искать.

— Ясно, — кивнул я, поднимаясь, — тогда не буду терять время!

— Постой, Гриша! — мама всплеснула руками, — но… тебе нельзя в Москву. В любой город нельзя! Это опасно! Тебя застрелить могут!

Я растеряно заморгал.

— Как шпиона, что ли?

— Он ведь не знает, — папа обратился к маме.

— Гриша… тут такое дело… пока тебя не было… эпидемию вроде бы брали под контроль. Потом появился омикрон штамм. Люди вроде от него даже легче болели, все расслабились, решили, что он вытеснит дельту… и тут — очередная мутация. Штамм пи. Смертность больше тридцати процентов…

Отец нервно вздохнул.

— Пока делали вакцину, ввели строжайшие меры по карантину, — продолжила мама, — а потом началась война…

— Поначалу-то чуть народный бунт не начался, после первых расстрелов на улице без суда и следствия за отсутствие кода, — отец вздохнул, — но после первых бомбёжек народ как-то собрался, что-ли… кстати, ПВО отлично сработало! Тогда массированный налёт захлебнулся. Но всё равно пара «томагавков» прорвались до расположений частей под Брянском…

У меня холодные мурашки бегали по всему телу. Но я упорно пытался заставить себя поверить, что всё поправимо. Надо только добраться до центров принятия решений.

Когда я вышел на крыльцо, я потрогал ближайшие кусты. Мысленно позвал: «Гайя? Ты здесь?» Но ответа не было. И это напугало меня, пожалуй, сильнее всего.

В развороченном бункере под кладбищем в столичном районе Орехово Кати, разумеется, не было. Как и штаба Братства, или чего-то в этом роде. Там была короткая записка, накарябанная каким-то острым предметом на кирпичной стене. Записка была на марсианском, поэтому едва ли её мог прочесть кто-то посторонний. Там было написано: «Знаю, ты вернёшься. Надеюсь, мы ещё будем живы. Постараемся протянуть как можно дольше. Лояльная часть Братства укрылась в известном тебе районе. Добирайся так же, как в первый раз — этот путь открыт. Остальные вынуждено заблокированы. Идти другим путём смертельно опасно. Ждём и надеемся. Арес с тобой!»

Почему-то только теперь я сообразил, что раньше никогда не видел почерк Кая. Да что там — настоящий рукописный марсианский шрифт я встречал только в той странной книге, которая помогла Гайе создать меня. Надо было, кстати, спросить про неё Эльми… впрочем, теперь это уже не имело никакого значения.

Я вышел из бункера. С тоской поглядел на могильные кресты, темнеющие под ущербным светом Луны. Однако небо над головой серебрилось тысячами звёзд; их вид почему-то вернул мне расположение духа. Как-то стыдно было предаваться унынию у них на виду.

Достав тюрвинг, я вошёл в режим и в несколько прыжков, немного поплутав по тёмным окрестностям, оказался на заднем дворе небольшой церквушки в одном из подмосковных сёл.

2

Битва за лунную базу продолжалась больше трёх часов. Раскол произошёл, как это часто бывает, неожиданно. Группа влияния внутри Братства договорилась с национальными правительствами некоторых влиятельных стран. Они снабдили мятежников необходимым оборудованием, произведенным по украденным технологиям на сторонних мощностях, которое, в теории, должно было помочь провести переворот быстро и бескровно. Но не получилось — из-за звериной интуиции Кая, который в последний момент почуял неладное и смог эвакуировать лояльную верхушку братства.

Основная борьба развернулась, конечно же, за обладание тюрвингами. И тут, увы, без потерь не обошлось.

— Дай догадаюсь, — сказал я, сидя на экстренном совете, который созвали по случаю моего возвращения, — среди пропавших точно был колокольчик?

— Почему ты так подумал? — удивилась Таис; Лев, конечно же, первым делом забрал её в бункер, едва оказавшись на Земле.

— Самое пакостное, что могло произойти, — ответил я, — к тому же, ядерная война до сих пор не началась. Значит, есть какой-то сдерживающий дополнительный фактор. А что может быть хуже ядерного оружия?

— Нет, Гриша, — Катя покачала головой, — колокольчик у нас. И, честно говоря, я считаю, что временной тюрвинг в нашей ситуации был бы более опасен.

— Ясно, — кивнул я, попробовав улыбнуться в ответ.

Вчера, когда я вышел из древнего поезда в тоннеле, наша встреча была довольно эмоциональной. Не обошлось без слёз. Даже мне было тяжело сдержаться: меня очень встревожило молчание Гайи — ни в Сочи, ни в Москве на связь выйти так и не удалось. Но всё объяснилось просто: её пытались заразить информационным вирусом во время мятежа, используя украденную мою биосигнатуру. После той попытки Гайя отключила возможность получения структурированной информации из внешнего мира, оставив только простейшие инстинкты и защищенную связь с Катей. Гайя была мощным союзником, и противник прилагал значительные усилия, чтобы её нейтрализовать. Мицелий был атакован ядами и обычными, биологическими вирусами сразу по всему миру. Гайе удалось устоять, перейдя в глухую оборону и почти лишившись возможности получать значимую информацию из критически важных точек вражеской инфраструктуры.

— Так то же пропало? — спросил я после небольшой паузы.

— Веер доверия, — ответил Кай, — и меч.

Я покачал головой.

— Ладно, — произнёс я, — могло быть значительно хуже. Удалось выяснить, где их держат? Было боевое применение?

— Веер появлялся на Западном фронте, — ответил Лев, — эпизодически. На критическом направлении, чтобы предотвратить прорыв. После этого целая бригада добровольно сдалась в плен…

— Мы хотели использовать негатор одноклеточных, он срабатывает против некоторых видов тюрвингов, — добавил Кай, — но в данном случае решили им не рисковать, это могла быть намеренная провокация.

— Правильное решение, — кивнул я, — в целом ситуация ясна. Надо сосредоточиться на возвращении тюрвингов. Как у нас внутреннее положение? Мы теперь сотрудничаем с государством? Кто в коалиции на нашей стороне?

— Э-э-э… — Как и Лев переглянулись; потом заговорил Кай, — Гриша мы без тебя не могли принять такое решение. Да, мы вскрылись перед политической верхушкой. Мы сотрудничаем — потому что иначе не выжить. Но сращивания пока нет. Мы по-прежнему храним свои секреты.

— А что другая сторона?

— Они легли под элиты, — ответила Катя, — Гайя успела получить достаточно информации, теперь мы знаем точно. Нам противостоит единый враг. С той стороны Братства не осталось.

— Ясно, — снова кивнул я, — так что с коалицией? России кто-то помогает?

— Ну, были проблемы с Арменией, — Лев вздохнул, опустив глаза, — до первой химической атаки. Потом там произошёл очередной переворот… в общем то, что осталось от страны, теперь на нашей стороне. Как и весь ОДКБ.

От его слов мне стало как-то не по себе, но я предпочёл не вдаваться в подробности.

— И это… всё? — спросил я.

— Ещё Китай, конечно, — ответила Катя, — Россия в формальной коалиции, куда, кроме ОДКБ, входит Монголия и половина Африки, почти вся Латинская Америка, кроме Колумбии и Чили. Последние две формально объявили соседям войну, но реальные боевые действия не ведутся. У США не хватает сил на все фронты, и они сосредоточились на обороне Японии и Тайваня.

— Японии? — удивился я.

— Да, Китай заявил территориальные претензии на половину японских островов. После того, как разгромил американский контингент в Южной Корее. Точнее, в Объединённой Демократической Республике Корея, как теперь принято говорить в официальных документах.

— Неожиданно! — заметил я.

— Да, когда началась горячая фаза, многое вскрылось, — согласилась Таис.

— И всего за месяц… — проговорил я.

— Гриша, тебя не было три месяца, — заметила Катя, — я разве не упоминала?

— Подожди, но ведь… тюрвинг перемещает мгновенно? Я ведь не разгонялся до релятивистских скоростей!

— Возможно, во время каждого прыжка какая-то погрешность просто накапливается, — Катя пожала плечами, — или ты попадал в сильные гравитационные поля по дороге. Вариантов масса! Факт в том, Гриша, что тебя не было три месяца. И через неделю после твоего отбытия случился мятеж, за которым последовала страшная волна пи-штамма, а за ней — третья мировая.

— Но… как? Понимаю, дела братства — но между государствами должна же была быть какая-то формальная причина? — я пожал плечами, — не на ровном месте же!

— Как ни странно, началось с Китая, — ответила Катя, — США выдвинули официальное обвинение в искусственном происхождении ковида. И в качестве компенсации списали больше половины купленных КНР собственных долговых обязательств. У них, по правде говоря, и выбора-то особого не было — инфляция разогналась почти до ста процентов. Массовые народные бунты, все дела… Раскольники из Братства просто подлили масла в огонь, дали, как им казалось, так необходимое преимущество.

— Мы подготовили план обороны и последующего контрнаступления, — сказал Кай, — думаю, у нас есть все шансы выиграть эту войну.

Я почесал подбородок. Выдержал паузу. После чего произнёс:

— Думаю, что мы неправильно расставляем акценты.

Присутствующие за столом переговоров переглянулись.

— Мы говорим о войне, как будто противоречия между странами и блоками привели к той ситуации, где мы оказались. И как будто возможная победа что-то сможет изменить.

— Я… мы не понимаем, — проговорил Кай, — наша задача — выжить. И желательно сохранить часть сил до встречи со Считывателями! Как иначе это можно решить?

— Мыслить другими категориями, Кай, — ответил я, — простите, друзья, но у меня возникает ощущение, что вы как лягушки, которые сварились на медленном огне. Вы не видите всю очевидную бредовость происходящего.

— Гриша прав… — вмешалась Катя, — у нас ведь достаточно информации, чтобы понять.

— Понять что? — спросил Лев.

— Происходящее — часть конца. Того самого, за которыми придут Считыватели. Верно, Гриша?

Я улыбнулся и кивнул.

— Абслютно. Поэтому наша главная, первостепенная, стратегическая задача — это понять, как использовать седьмой тюрвинг. Как их объединить.

— Но для этого нужно, чтобы все тюрвинги были у нас! — воскликнул Кай.

— Совершенно верно. И это первая тактическая задача, которую мы должны решить — вернуть потерянные тюрвинги. По возможности, не спровоцировав ядерное столкновение.

— Это будет не просто… — заметил Лев, — но, кажется, я знаю, с чего следовать начать.

— Нам нужно усилить контакты с государственными службами, — сказал Кай, и все согласно закивали.

Перед тем, как отправиться обратно в Москву, я позволил себе пару часов отдыха. Организм всё ещё не до конца восстановился после недель невесомости; я быстро уставал. Катя приютила меня в своих подземных апартаментах, и мы впервые за долгое время имели возможность побыть вместе.

Мне очень хотелось остаться на ночь; в Катином жилище было по-домашнему уютно. Даже не верилось, что где-то ведутся настоящие боевые действия и гибнут люди. Но именно это обстоятельство гнало меня вперёд. Я боялся, что ситуация деградирует настолько быстро, что даже правильно собранные тюрвинги не смогут решить проблему.

— Гриша, ты уверен, что не следует сообщать остальным про Эльми и то, что он рассказал? — спросила Катя, наблюдая за моими сборами.

— Я ни в чём не уверен, — ответил я, — но, кажется, такую информацию лучше придержать.

— Даже от Кая?

— Не трави душу, — вздохнул я, — он имеет право знать… но чуть позже. Когда добудем все тюрвинги. Он… в общем, он может немного неправильно всё это воспринять. Он ведь единственный из нас по-настоящему военный.

— Но мне ты рассказал…

— Тебе и Гайе, — ответил я, — мне очень нужен был ваш взгляд.

— Ты же знаешь. Мы давно чувствуем что-то иррациональное. Теперь хотя бы у нас появилось объяснение.

— Ты как-то легко всё это приняла, — сказал я, надевая новые мембранные берцы, которые успела доставить служба обеспечения.

— А ты нет?

Я вздохнул, отвлёкся от шнуровки и посмотрел Кате в глаза:

— Каждое мгновение каждый я остаётся в другой ветке. Решение, которое он принимает, приводит к постепенной деэскалации. Мир… выправляется. Считыватели не приходят. Но несчётное количество нас движется дальше. К серому пылевому облаку… это сводит с ума. Что, если я из тех, кто останется просто жить дальше, не разгадав загадку?..

Катя ответила на мой взгляд. В её глубоких глазах мелькнули смешливые искорки.

— Гриша. Ты рассуждаешь, как семилетний мальчишка!

— Что ты имеешь в виду? — я поднял бровь.

— Иди уже! — рассмеялась Катя, — к своим генералам. Добывай добычу, охотник.

Я растерянно пожал плечами и продолжил шнуровать ботинки.

3

Мне совершенно не понравился взгляд генерала. Два холодных оптических прицела. Зрачки убийцы. Очень похожие были у «тяжелых» — до того, как они попали в передрягу в пермском периоде. Хуже всего было, когда он пытался улыбаться. В такие мгновения мне казалось, что он вот-вот щёлкнет зубами и попытается впиться мне в горло. Звали его под стать внешности: Клемент Поликарпович. Редкое сочетание. Должно быть, в роду коллекционировали редкие имена.

— Может, кофе? — предложил он, оглядев присутствующих: еще одного генерал-майора, контр-адмирала и полковника. Те благоразумно промолчали.

— Латте, пожалуйста, — произнёс я, вежливо улыбнувшись.

Генерал нажал на кнопку интеркома и что-то быстро пробормотал, давая указания секретарше.

— Что ж, Григорий, рад, наконец, познакомится лично, — сказал генерал, — начнём, пожалуй.

— По переписке мы тоже, насколько помню, не знакомы, — не знаю, почему я это сказал; мне почему-то хотелось досадить этому человеку, хотя бы в мелочи, несмотря на его внешнюю любезность и готовность сотрудничать.

Генерал улыбнулся.

— Я контролировал операцию по вашей нейтрализации, — сказал он, — мне по должности полагалось вас близко узнать.

— Чудо, что вы уцелели, — парировал я.

Генерал удивлённо поднял брови.

— К счастью, у вашего тюрвинга времени есть пространственные ограничения, — произнёс он, явно наслаждаясь ситуацией; мне стоило больших усилий не стиснуть челюсти, чтобы не выдать напряжение скул, — я находился вне периметра. В противном случае у наших пернатых визави не было бы никаких шансов устраивать вакханалию в нашей истории. Неужели вы не знали?

— Предполагал, что вы предпочитаете находиться ближе к эпицентру событий.

Клемент Поликарпович рассмеялся, тихо и скрипуче.

— Мы так до обеда не закончим обмен любезностями, — сказал он, успокоившись, — а у нас, как-никак, реальные дела на повестке. Но новости хорошие. Нам удалось выйти на след обоих тюрвингов. Думаю, вы не слишком удивитесь, когда узнаете, что один из них сейчас находится в Германии, в Берлине. А второй — в Японии, в Киото.

— Выйти на след? — переспросил я.

— Мы знаем точное местоположение обоих артефактов. Иначе бы не созвали это совещание, — ответил генерал, — мы можем снабдить вас точными координатами и описанием особенностей сооружений, в которых они находятся.

— Роскошно, — кивнул я, — буду очень признателен.

— Признательность тут ни при чем, — усмехнулся генерал, — мы ведь деловые люди, не так ли?

Я ответил на его пристальный взгляд молча, ожидая продолжения.

— Поправьте меня, если я где-то ошибаюсь, — сказал, наконец, генерал, — но эти два артефакта позволят вам собрать полную коллекцию тюрвингов. Означает ли это, что ваша организация… — он сделал паузу, усмехнулся, и продолжил: — то, что от неё осталось. Будет в состоянии завершить конфликт?

Я вздохнул. Положил руки на стол. После чего ответил:

— Мы знаем, что это позволит нам избежать считывания, — осторожно произнёс я, — даст ли это нам преимущество во внутреннем конфликте — я не знаю. Вы ведь обладаете информацией о главной угрозе нашему миру?

— Главная угроза — это люди, — немного резковато ответил Клемент Поликарпович, — и ничто не разубедит меня в этом.

— Я мог бы показать вам пару вещей, которые, вероятно, заставили бы вас поставить это утверждение под сомнение, — ответил я.

— С удовольствием посмотрю. Как только мы одержим победу в этой войне.

— Я сказал «мог бы», — возразил я, — это совсем не означает, что я готов реализовать это. Чего вы хотите, генерал?

Клемент Поликарпович оглядел подчинённых, все это время просидевших без единого движения, как живые статуи. Кажется, они даже не моргали.

— Ближайшая задача — получить преимущество, — ответил генерал, — дальнейшая — выиграть войну. Для этого нам нужно быть уверенными, что вы не решите переселиться, скажем, на другую планету, заполучив то, что вам нужно.

Я хотел ограничиться улыбкой, но не получилось; я рассмеялся.

— Я сказал что-то смешное? — по побелевшему лицу и сжатым скулам было видно, что генерал в бешенстве. Но мне было плевать.

— Да, генерал, — ответил я, — уж извините за прямоту. Просто вы такой серьёзный человек. Большая шишка. При вас подчинённые лишний раз бровью пошевелить боятся, — адмирал при этих словах скосил взгляд и поглядел на меня с интересом, — мне это напомнило старые бандитские фильмы.

— Да кто ты… — видимо, я перешёл грань — генерал сжал кулаки и поднялся со стола, но закончить фразу не успел: сработал сигнал интеркома на столе.

— Товарищ генерал-майор, она прибыла, — доложил адъютант по громкой связи.

Я в недоумении поднял бровь.

Генерал неожиданно успокоился и сел на место.

— Отлично, — ответил он, — проводи её.

Справа от меня распахнулись автоматические двери и в помещение вошла Катя.

— Привет! — она улыбнулась мне и помахала рукой, потом добавила, обращаясь к генералу: — рада познакомиться лично, Клемент Поликарпович.

— Проходите, присаживайтесь, — ответил генерал, — мы как раз обсуждали условия. Признаться, у нас едва не случилось недопонимания…

— Да, я спешила, как могла, — Катя подошла к столу и заняла кресло на противоположной стороне; на мой недоумённый взгляд она ответила улыбкой, и произнесла одними губами — но я, на пару мгновений включил режим, смог прочитать: «Ты бы не согласился. Извини».

— Отлично, — кивнул генерал, — вы официально будете назначены на должность советника и поставлены на довольствие.

— Спасибо!

— Как ты здесь оказалась? — спросил я, нащупав, на всякий случай, рукоятку тюрвинга перемещения в кобуре на поясе.

— Через тоннель, конечно, — Катя пожала плечами, — а в Кривандино меня встретил вертолёт.

— Зря, — сказал я.

— Я рад, что на вашей стороне есть разумные люди, — сказал генерал, — что ж. Учитывая, что мы договорились, я готов передать информацию.

Я посмотрел Кате в глаза. «Извини, — говорил её взгляд, — всё будет хорошо. Так надо».

— Хорошо, — кивнул я, — готов принять.

Клемент Поликарпович глянул на другого генерала и кивнул. Тот сделал какой-то сложный жест — и часть деревянной обшивки стены слева от меня отъехала в сторону, открывая большой экран. На нем появились цифры координат и схематическое изображение бункера, расположенного в северных предместьях Берлина и здания в традиционном стиле где-то на северной окраине Токио.

— Сколько вам нужно времени на изучение? — спросил генерал.

— Это не Киото, а Токио. Практикуете старые привычки? — сказал я и добавил: — Вы ведь знаете, что случилось с вашими людьми?

Генерал посмотрел на Катю. Но на провокацию не отреагировал.

— Я готов повторить их подвиг, если это будет необходимо, — пафосно ответил он.

Я усмехнулся. Значит, они всё ещё не докопались до правды о происхождении Братства. Меня это порадовало.

— Не думаю, генерал, — сказал я, — не думаю, что вы способны на то, что сделали они.

Генерал глянул на меня с лёгким недоумением; по крайней мере, он был достаточно умён, чтобы почувствовать скрытый смысл в моих словах. Что ж. Посмотрим, будет ли он достаточно усерден, чтобы докопаться до правды.

— Я увидел достаточно, — сказал я, после чего вошёл в режим снова и бросил беглый взгляд на экран.

До Токио мне, конечно, не удержаться в режиме — но схема была достаточно простой, чтобы не потерять нужные детали даже в обычном состоянии. А данные по Берлину я «сфотографировал» во всех деталях. Значит, туда и направлюсь в первую очередь. К счастью, шёл на встречу в полной экипировке. Предполагал, что, возможно, придётся отправиться немедленно. Так и получилось.

4

В прошлый раз меня поразило, насколько мирно выглядел Берлин во время страшной войны. Теперь меня поразило обратное: столица Германии тонула во мраке. В воздухе пахло гарью. Я сначала подумал, что город пострадал от погромов или других социальных катаклизмов. Но в режиме я быстро проанализировать распределение плотности воздуха, насколько позволял лунный свет, и пришел к выводу, что смог стоял от многочисленных печек в домах, которые, видимо, использовались для отопления: для европейского февраля погода стояла прохладная.

Впрочем, гулять по улицам сейчас времени не было — я уже начинал ощущать первые приступы голода.

Несмотря на ночное время и светомаскировку, сориентировался я довольно быстро: к счастью, ночь выдалась ясной.

Бункер был замаскирован по высшему разряду. Даже колонны вентиляционных шахт идеально копировали дуплистые деревья. Я обнаружил их только благодаря схеме, которую показал генерал.

Кое-как забравшись в огромное «дупло», я нащупал в боковом кармане негатор, вырубающий сложные технологические устройства, и активировал его. После чего полез дальше, в темноту, действуя согласно разработанному мной плану проникновения. В режиме это было не так уж сложно — но перед началом активной фазы я сделал перерыв в пол минуты, чтобы наскоро сжевать энергетический батончик.

Конечно же, вентиляционная система имела несколько защитных систем, в том числе противодиверсионных. Обойти элементарные ловушки на лазерных датчиках было несложно. Но пришлось попотеть, чтобы не поднять тревогу, минуя участок, контролируемый датчиками объема. В критический момент я на долю секунды решился отключить негатор, чтобы прыгнуть в безопасную зону.

Чтобы попасть внутрь периметра уже самого бункера, пришлось демонтировать часть системы фильтрации. Это было не так уж сложно — просто долго и нудно. Я вышел из режима, иначе просто спалил бы все свои внутренние резервы.

Бункер был довольно глубоким. Метров сто, не меньше. Такой спуск, конечно же, вышел утомительным, даже после обхода основных препятствий. Петляя по линиям внутренней системы, в какой-то момент я даже испугался, что заблудился: ведь когда я вышел из режима, чтобы пройти фильтры, идеально точная картинка со схемой в моей голове обнулилась; теперь я мог рассчитывать только на обычную человеческую память.

Но, к счастью, за очередным изгибом основного канала вентиляции, взглянув за решетку воздухозаборника, я обнаружил стеллажи хранилища.

Удивительно, но часть этих стеллажей, похоже, перекочевала в этот объект прямиком из подвалов особняка Аненербе. По крайней мере, выглядели они точно так же. Да и экспонаты не слишком отличались: всё те же древности.

Чтобы преодолеть последнее препятствие — решётку — мне пришлось воспользоваться портативным лазером, разработкой Братства, специально для диверсионных операций. Я опасался, что заряда может не хватить — решетка была на удивление толстой, но, к счастью, все прошло хорошо. В последний момент я подхватил вырезанный кусок свободной рукой, чтобы он не упал на металлический пол, наделав ненужного шума.

Мягко спрыгнув, я выпрямился. Потом тремя импульсами лазеров вывел из строя камеры и датчики объема, и сразу побежал вдоль стеллажей, следуя намеченному плану обыска помещения. С этого момента счёт пошёл на минуты.

Точнее, я думал, и все расчёты показывали, что у меня есть эти минуты.

То, что случилось через мгновение, произошло настолько быстро, что даже в режиме я никак не успел отреагировать. Вот я сканирую многочисленные полки. А вот наступает темнота.

Только значительно позже я догадался, проанализировав систему вентиляции, как именно удалось меня поймать и вырубить. Это помещение специально построили для моей поимки, зная о способностях и тюрвинге перемещения. А потом «слили» информацию по своим каналам. И ни военные, ни даже мы не заподозрили двойной игры. Что, конечно, совсем не делает нам чести.

Часть бункера с бутафорскими древностями была герметичной. А система вентиляции — полностью автономной. Её работа была рассчитана таким образом, чтобы иметь возможность очень быстро менять состав атмосферы внутри помещения. Конечно, были предусмотрены и резервные, менее надёжные схемы — на случай, если бы я, например, предусмотрительно надел противогаз. Так, помещение было особым образом электрифицировано. И шансов спастись от удара током не было никаких — потому что для гарантированного поражения в нём применялась система орошения, похожая на противопожарную.

Похоже, против меня использовали что-то очень простое, вроде угарного газа. Это объясняло моё крайне мерзкое состояние: дико болела голова, перед глазами плавали разноцветные круги и меня тошнило.

— О, наш гость пришёл в себя! — сказал кто-то по-немецки в ответ на мой сдавленный стон.

Я с огромным трудом приподнял голову и кое-как сфокусировал взгляд.

Меня привязали к чему-то, подозрительно напоминающего операционный стол: прямо в глаза светила бестеневая лампа, стены были выложены белым кафелем. В помещении находилось несколько людей в синих халатах и масках.

И, разумеется же, я был совершенно голый. Почему все тюремщики палачи первым делом норовят своих жертв раздеть? Впрочем, это как раз легко объяснить: элемент психологического давления.

Одна из фигур двинулась в мою сторону. Шла она медленно, припадая на левую ногу, по-стариковски.

— Это… невероятно, — сказал старик надтреснутым голосом, внимательно разглядывая меня цепкими серыми глазами.

— Вы узнаёте его? — уточнил другой тюремщик, — вы уверены?

— Как же я могу забыть такое? — старик пожал плечами, — да, я уверен. А второй? — спросил он после небольшой паузы. — Второго вы поймали?

— Нет. Не поймали. Но, надеемся, и одного хватит для наших целей.

— Хорошо. Это хорошо, — старик мелко закивал и отошёл от меня.

— Покажите ему, — сказал кто-то третий, стоящий за моей головой.

— Сейчас?

— Да, самое время.

— Хорошо.

Стол, на котором я лежал, вдруг загудел и начал двигаться, приподнимая меня в полулежащее положение.

Один из захватчиков толкал перед собой небольшой металлический столик, где на подушке из чёрного бархата лежал тюрвинг перемещения.

— Видите? — спросил тот, кто разговаривал со стариком, — мы тоже видим. Не плохо, правда?

Я промолчал.

— Уверен, вы меня прекрасно поняли, — продолжал он, — значит, пришло время поговорить по существу. Самое ценное ваше качество нам, конечно, могло бы быть полезно. Но мы можем и без него, благодаря этому господину, — он указал на старика, — и это не единственный видящий, который у нас есть.

Я прикрыл глаза; смотреть на мельтешение цветных кругов становилось невыносимо. Да и тошнота подкатывала с новой силой.

— Вколите ему чего-нибудь бодрящего, что ли? Что-то он совсем раскис, мы так не продвинемся.

— Нет! — сказал я по-немецки, — не надо. Поговорить мы можем и без этого.

— Что ж, — усмехнулся (это было видно по глазам) тот, кто, видимо, был тут старшим, — рад это слышать.

— Зачем всё это? — спросил я, — что вы хотите?

Старший вздохнул. Сделал пару шагов в мою сторону. Потом, взглянув мне в глаза, проговорил:

— Мы хотим победы.

— Кого над кем?

— Не разыгрывайте из себя идиота, — ответил он, — мы не думаем, что будущее человечества должна определять та сторона, которую вы представляете. Вы слишком долго травили людей своими странными представлениями о морали и счастье, чтобы не понимать.

Я вздохнул, чем вызвал очередной приступ головокружения.

— Не отказывайтесь от укола, — неожиданно вмешался старик, — будет легче. Я проходил через подобное.

Я заинтересованно посмотрел на него.

— Вы слишком добры, герр… — старший осёкся, видимо, сообразив, что чуть не выдал важную информацию.

— Вам же легче будет, — старик пожал плечами, — но выбор за вами. То, что это не будет яд, могу гарантировать.

Я подумал пару секунд. Попробовал войти в режим. Понял, что у меня это не получается. И после этого кивнул.

После укола мне действительно стало значительно лучше. Голова стала ясной, даже усталость и голод будто бы отступили.

— Мне бы хотелось конкретики, — сказал я, — лозунги — это, конечно, хорошо. Но что именно вы от меня требуете?

— Для начала давайте я вам расскажу полный расклад, — ответил старший, — чтобы легче было принимать решение. Итак, мы не ожидали, что вы попадётесь в такую примитивную ловушку. Мы просто использовали все возможные пути — и представляете наше удивление, когда в один прекрасный миг вдруг получили сообщение о том, что птичка в клетке?

Я промолчал. Тюремщик был прав на сто процентов. Я слишком расслабился; слишком уверился в собственной гениальности и непогрешимости — и просчитался в элементарной ситуации. Моим марсианским учителям наверняка за меня было бы мучительно стыдно. Я даже покраснел, представляя реакцию Кая, когда он обо всём узнает…

— Это чтобы вы не переоценивали вашу ценность, — пояснил старший, — вы не учитывались в наших стратегических планах. Но можете помочь. Точнее, мы можем помочь друг другу, если посмотреть на ситуацию объективно и беспристрастно.

— Можно конкретнее, пожалуйста? — спросил я, — тут довольно прохладно. Мне бы хотелось занять более… комфортное положение.

— Вижу, — хохотнул старший, смерив меня взглядом; меня даже передёрнуло от омерзения, когда я понял, на что он намекает. Но всё-таки я выдавил из себя подобие улыбки, — нам нужно знать местоположение артефактов, которые вы называете тюрвингами.

Я поморщился. Моргнул пару раз. Потом ответил:

— Ясно. А что взамен?

— Взамен — жизнь и комфортное обращение. А после нашей победы — свобода. При условии хорошего поведения, разумеется.

— Звучит заманчиво, — я цокнул языком.

Мои тюремщики растерянно переглянулись.

— Похоже, слухи о фанатизме русских несколько… преувеличены, — заметил старший.

— Или он с нами играет! — заметил старик.

— Это значит, что мы договорились? — переспросил меня главный тюремщик, — вы дадите нам то, что мы просим?

— Дам, — кивнул я, — без проблем.

— Это… это очень странно… — снова пробормотал старик, — мне отец рассказывал, что русские солдаты выдерживали страшные вещи, но так и не выдавали информацию, которая не имела почти никакого значения… неужели они так… но постойте! — он подошёл ко мне и заглянул в глаза, — вы ведь там были! Вдвоём с товарищем! Там, в Берлине — я пытался рассказать о вас своему отцу, но он отвёл меня через два дня к доктору, который… — старик махнул рукой, — вы понимаете, как много для меня значили все эти годы? Вы, мой страшный мифический враг, из самого детства! Представляете, что я почувствовал, когда узнал от друзей о вашем нападении на хранилище Аненербе?.. Намёк на то, что вы были реальны? И вот — вы передо мной… тогда, когда моя родина переживает величайшее возрождение!

— Я думаю, что… — вмешался главный.

— Ничего вы не думаете! — перебил его старик, — вам даже свою игру начать не удалось бы, если бы не оставшееся патриоты моего поколения! Американцы разучили вас думать!

— Не здесь, — холодно и твёрдо сказал главный, — не сейчас.

— Я хочу видеть его страдания! — настаивал старик, — я не для того спускался в эту преисподнюю и ждал все эти годы! Он! Он должен почувствовать всё сполна! Вы не знаете, каково это — когда вешают лучших людей нации, как… как скот! Десятилетия унижений!..

Главный сделал какой-то знак, и двое других присутствующих подошли к старику, аккуратно взяли его под локти и повели в сторону массивной металлической двери, которая мягко отъехала в сторону при их появлении.

— Он вас водит за нос! — не унимался старикашка, — чем скорее вы отрежете ему яйца, тем раньше поймёте это!

Я поморщился; кажется, главный тоже — но из-за маски сложно было сказать наверняка.

— Вы должны простить своего коллегу, — сказал старший, когда дверь закрылась, — он многое пережил.

— Но остался верен себе, — я закончил фразу, — ничего. Будем считать, инцидент исчерпан. Можно мне теперь одеться?

— Разумеется, — старший кивнул, — сразу, как только дадите первые верифицируемые координаты.

Я вздохнул.

— Вы что, думаете, я настолько хорошо знаю географию, что таскаю в голове глобус с координатной сеткой? — ответил я, — дайте карту. Покажу и расскажу, что знаю.

5

В ситуации силового захвата людьми есть три варианта развития событий. Первый — это полный отказ от сотрудничества, со всеми вытекающими крайне неприятными для здоровья последствиями. Второй — это выполнение требований захватчиков. И, наконец, третий: попытка создать видимость сотрудничества, не подвергая свою сторону конфликта серьёзному риску. Вопреки распространённому мнению, чаще всего используется именно третий вариант. По крайней мере, так говорилось в секретных марсианских учебниках, написанных для спецназа. Не думаю, что их земные аналоги как-то сильно отличаются.

Конечно же, эти варианты годятся только для тех случаев, когда захватчики — люди. Если же не повезло попасть в плен к инопланетянам или паразитарному эгрегору, для начала приходится изучать их возможности. Впрочем, и то и другое я уже проделывал. А вот в руках людей оказался впервые. Точнее, как людей? Видящий, который жаждал провести надо мной одну малоприятную операцию, скорее всего, был одним из проявлений стремительно возрождающегося эгрегора, ещё мало осознанного, а потому особенно злого. Впрочем, в моей ситуации решения принимали именно люди. Поэтому можно было позволить предписанные наставлениями действия.

Та ерунда, которую я гнал на протяжении почти часа наедине с высшим руководством разведки была достаточно похожа на правду, чтобы обеспечить мне несколько комфортных часов. Возможно, даже дней — но я точно не собирался задерживаться в плену настолько долго. Мне нужно было всего лишь сменить обстановку. Ослабить бдительность. И потом — действовать. Физически я мог освободиться ещё там, в камере для допросов. Режим позволял достаточно точно вычислить необходимые усилия и векторы, чтобы порвать ремни. Но я слишком мало знал о системе защиты за железной дверью. Опять пришлось бы импровизировать — что крайне опасно. К тому же появление тюрвинга на допросе я расценивал не иначе как провокацию. Они явно хотели заставить меня продемонстрировать «неизвестные и не задокументированные» возможности, перестраховывались. Значит, их системы защиты были в тот момент на максимуме. Но я не дал им повода их использовать, проявив выдержку.

Сложнее было заставить их поверить, что я оказался готов к сотрудничеству так быстро. Но и тут все прошло достаточно гладко: я рассказал о своём «счёте» к государству Россия за охоту, которую на меня устроили; поведал историю о том, что «хочу блага для всех людей», а для этого важно, чтобы «война закончилась как можно скорее, чтобы сберечь жизни» и «чтобы все тюрвинги, наконец, оказались в одних руках». И для этого совершенно не важно, чьи это будут руки.

Удивительно, но мои тюремщики проглотили это. Даже не поперхнувшись. Их взгляд на вещи, их уверенность в абсолютной правоте собственной стороны заставили меня заподозрить возникновение нового эгрегора, который ещё не осознал себя, но уже близок к этому. Интересно, что получится, если этот гипотетический эгрегор столкнётся с тем, который живёт в видящем и ему подобных? Почему-то мне не хотелось быть рядом, когда это произойдёт.

Впрочем, эту проблему я благоразумно отложил на потом.

После допроса меня отвели в камеру. Увы, она оказалась не настолько комфортабельной, как я рассчитывал: обычное подземелье с некрашеными бетонными стенами в которых, к тому же, были здоровенные щели, откуда несло прелой, земляной сыростью.

Удобства тут были из нержавейки, покрытой слоем известкового налёта, безо всяких перегородок. Кровать была железной, с куцым матрацем, без намёка на постельное бельё. А дверь, к моему сожалению, оказалась бронированной. Я сразу попробовал в режиме просчитать точки уязвимости, но, увы, не преуспел: все найденные изъяны с лихвой покрывались запасом прочности ключевых узлов.

Я даже загрустил было, но быстро взял себя в руки, и начал прокручивать в голове увиденное в коридорах, планируя план побега и возвращения тюрвинга с негатором.

За этим занятием меня и застала такая привычная и такая долгожданная мыслефраза:

«Так ничего не выйдет. Этот коридор полностью изолирован от остального комплекса. А выходить нужно будет так, захватив по пути вещи».

Перед глазами появилась подробная схема базы с пульсирующей красной нитью пути отхода.

«Гайя!!!» — мне стоило больших трудов не выкрикнуть это.

«Тс-с-с! Тише, Гриша! Меня здесь нет и быть не может, ты же понимаешь», — ответила моя давняя подруга.

«Как там Катя? Вы на связи?»

«Нет, Гриша. Слишком опасно выходить на связь там, где она находится. Но, по косвенными признакам, у меня… у нас… у неё всё в порядке. Извини, мне всё ещё тяжело разделять наши личности».

«О чём ты? Я не против, чтобы вы оставались одним целым».

«Это сложный вопрос, Гриша. После появления Кати я стала слишком человеком. Я научилась понимать ваши чувства — потому что они стали моими. И я… слишком неравнодушна к вам обоим, чтобы подвергать вас сложным моральным испытаниям».

Я ответил без слов, просто направив к невидимой собеседнице волну растерянности.

«Ты поймешь, — пообещала Гайя, — а теперь давай подумаем, каким образом лучше достать тебя отсюда».

«Давай, — согласился я, — неприятное место, скажи же?»

«Согласна, Гриша, — ответила Гайя, — кстати, в этом же сооружении находится меч. Мы ведь хотим его забрать, правда? Это им тебя приманили?»

Я послал удивление.

«Верно. Но мне намекнули на допросе, что это был блеф и дезинформация. И я даже поверил».

«Хорошо, что у тебя есть я, правда?»

Вместо ответа я послал волну благодарности.

«Но действовать нужно быстро, — продолжала Гайа, — я сильно рискую. Если обнаружат, что я вышла из своего кокона — последствия могут быть ужасными».

«Я понимаю», — безмолвно ответил я.

«Тогда слушай внимательно. Если всё пройдёт как надо — моё вмешательство не обнаружат. Поэтому старайся рассчитывать на собственные силы. В стене есть аварийная магистраль, управляющая гидравликой дверей. Теоретически ты мог обнаружить её случайно. Или же у тебя было больше информации об устройстве базы, чем они предполагали. Она находится вот здесь, — часть стены справа от входа в камеру вспыхнула красным и тут же погасла, — чтобы добраться до магистрали, используй ручку ёршика для туалета. Она пластиковая, но я немного её изменила — так, чтобы никто ничего не смог обнаружить. Как только начнёшь долбить стену — засекай, у тебя будет полторы минуты. Ровно столько нужно, чтобы охранник добрался с ближайшего поста. Он должен быть за дверью ровно в тот момент, когда она откроется. Он вооружён. Тебе нужно будет забрать его пистолет и как можно скорее бежать налево, нейтрализовав выстрелом камеру в коридоре…»

Я вошёл в режим — специально, чтобы не пропустить и не забыть ни малейшей детали. И правильно сделал, элементарный «горячий» анализ ситуации позволил сделать наш план устойчивым, несмотря на то что несколько раз всё было на волосок от срыва.

Сначала охранник замешкался на десять секунд, и, когда дверь открылась — был от входа в нескольких метрах. Мне пришлось увернуться от его выстрела, что в режиме было не сложно. По счастливому стечению обстоятельств, охранник своим выстрелом уничтожил камеру, которая была моей целью. За это я оставил его в живых, просто вырубив на пару часов.

Потом меча не оказалось на том месте, на которое указала Гайя. К счастью, недоразумение быстро разрешилось — сейф с тюрвингом был под дополнительной голографической защитой, судя по всему, смонтированной всего несколько часов назад. Эту защиту я смог обнаружить, опять же, благодаря режиму — быстро вычислив несоответствие между шагом вентиляционных отверстий и площадью помещения. Строители базы всегда жёстко придерживались стандартов и в данном случае это играло мне на руку.

Тюрвинг перемещения добыть было сложнее. Тут не обошлось без перестрелки — помещение обороняли боевики. Но и это препятствие я преодолел довольно быстро: ведь в режиме можно было стрелять, рассчитывая сумасшедшие траектории рикошета пуль.

Третье неучтённое в нашем плане обстоятельство было критически важным и едва не привело к катастрофе. Мы с Гайей решили, что захватчикам не может быть известен способ активации негатора.

Мы ошиблись. Я успел это заметить за долю секунды до того, как негатор был активирован.

Видимо, пост с негатором задумывался как последний рубеж обороны. И он едва не оказался крайне эффективным: едва я выбрался из лифтовой шахты, как увидел негатор и склонившегося над ним боевика. Мне хватило одного мгновения, чтобы понять: он знает, что делает, выполняя детально полученные инструкции.

Они знали даже про усиливающие свойства воды, и для этой цели планировали использовать декоративный бассейн возле выхода из комплекса.

Впрочем, это знание, исполнительность и стремление максимизировать действие негатора, в итоге, спасли меня. Если бы они просто его активировали тогда, когда я поднимался по шахте — мне не удалось бы выбраться. Преодолеть несколько сотен метров вертикального подъёма в режиме я бы не смог. Вырубился бы от недостатка энергии.

Я просчитал, что ни одно моё возможное действие не приведёт к нейтрализации негатора, его захвату и отходу с помощью тюрвинга перемещения. Слишком много сил было тут, наверху. Я никак не успевал. Поэтому сделал единственно возможное в этом положении: навёл тюрвинг на облачное небо и прыгнул — настолько далеко, насколько смог рассчитать траекторию.

Негатор очень не хотелось оставлять у противника. Но он не был критически необходимым элементом для полной сборки, в отличие от остальных тюрвингов. В конце концов, за ним можно будет и вернуться — после того, как удастся остановить нарастающий хаос на Земле.

6

В Японии меня не ждали. Информация о побеге не успела пройти по экстренным каналам. Это сильно облегчило мне задачу.

Гайя снабдила меня более детальной и корректной информацией о местонахождении колокольчика, чем была у генерала. Она рискнула появиться на поверхности возле точки моей высадки у древнего храма, в исторической части Киото, не только предоставив нужные данные, но и восстановив мои силы после режима.

Нет, японцы не были излишне самоуверенны, не создав вокруг тюрвинга соответствующий периметр безопасности. Напротив: система охраны и защиты была такой продвинутой, что ни один материальный объект не смог бы проникнуть внутрь периметра ни по воздуху, ни даже под землёй. Тут были задействованы высокоэнергетические поля и даже рентгеновские лазеры, способные мгновенно уничтожить любой летательный аппарат. Но, очевидно, эта система не учитывала возможности тюрвинга перемещения. Вероятнее всего, западные союзники просто не сочли нужным поделиться такой информацией со своими коллегами.

Поэтому я сразу оказался внутри самой охраняемой зоны периметра.

Безусловно, моё появление вызвало тревогу, но для того, чтобы система успела отреагировать, нужно было время. Которого у противника не было.

Тюрвинг лежал на простом гранитном камне, установленном в центре храма. Точнее, три предполагаемых тюрвинга. Японцы изящно решили вопрос «последней линии обороны», сделав точнейшие копии колокольчика и разместив на максимальном отдалении друг от друга.

Со всей возможной скоростью, в режиме, я успевал забрать два колокольчика из трёх до полной блокировки помещения. Гайя снабдила меня точным таймером реакции защитного периметра, основанном на наблюдениях во время учений.

Найти подсказку, малейшее внешнее отличие колокольчиков даже в режиме мне не удавалось. Наверно, с этой задачей смог бы лучше справиться Кай, с его особенным зрением… я даже успел подосадовать тому, что друга нет рядом — но уже начал действовать.

В этой ситуации я поступил единственно возможным образом. Взял два колокольчика из трёх, после чего, используя тюрвинг, переместился в черноту звёздного неба.

Я предпочёл рискнуть тюрвингами, но не Катей. Поэтому переместился в Москву, в Главный штаб Вооружённых сил.

Странно, но меня тут не встречали. Возле зала совещаний, из которого я отправился в Германию, царила странная суета: мимо меня бегали люди, как военные, так и гражданские, с какими-то распечатками и планшетами в руках. Я растерянно огляделся. Потом пожал плечами и, толкнув массивную деревянную дверь, вошёл в зал совещаний.

Катя была тут — сонная, немного помятая, но совершенно невредимая. Справа от неё, откинувшись в кресле, сидел уже знакомый мне адмирал. На его лице застыло очень странное выражение: смесь ярости, безграничного удивления и растерянности.

— Что тут происходит? — спросил я.

Адмирал поднял глаза и взглянул на меня. При этом его выражение лица никак не изменилось.

— А. Это вы, — ответил он.

— Гриша! — Катя вскочила с места и бросилась мне на шею. Адмирал (к счастью для него) не протестовал.

— Я добыл их, — сказал я, — насчёт колокольчика только не уверен. Их там было три штуки, и только один подлинный. Я забрал два.

— Гриша, ты забрал подлинный. Теперь это понятно…

— Ты… определила это, да? — переспросил я.

— Догадалась, — ответила Катя.

— Жаль, что это всё уже не имеет никакого значения, — неожиданно вмешался адмирал, — кстати, тут есть бар. Может, кто хочет коньяка? У нас есть еще минут пять…

— О чём он? — растерялся я.

— Гриша, они запустили ракеты. Когда поняли, что тюрвингов у них больше нет. И наш блок ответил.

Мне понадобилась целая драгоценная секунда, чтобы осознать происходящее. Потом я вошёл в режим и крепко схватил Катю за талию. Перед первым прыжком я успел встретиться взглядом с генералом. В его глазах не было страха. Только бесконечная усталость и печаль.

Отчаянно рискуя, я серией быстрых прыжков преодолел коридоры здания. Ещё несколько секунд — и мы оказались возле мегалитического портала в Кривандино.

Состав, доставивший Катю на переговоры, по-прежнему стоял на месте.

Пик обмена ядерными ударами мы встретили глубоко под землёй. По дороге больше всего я опасался, что лифт в точке приёма не будет работать — потому что сама точка приёма перестанет существовать.

7

Главная база Братства в Уральских горах не пострадала. И вовсе не потому, что обладала очень совершенной системой противоракетной обороны — куда более продвинутой, чем те, которые были доступны правительствам крупнейших стран. В нашу сторону было пущено более ста боеголовок. Но ни одна из них не достигла порога опасного сближения, по до сих пор неизвестной причине. Система отслеживания уверенно вела цели и готовила залп оборонительного контура, но в какой-то момент снаряды словно растворились в воздухе.

В других районах развернувшегося ядерного безумия подобные загадочные катаклизмы, увы, не наблюдались. Но система ПРО Москвы сработала на удивление хорошо, практически полностью отбив массированный ядерный налёт. Сквозь эшелонированную защиту прорвалась всего лишь одна боеголовка, средней мощности. Она ударила в один из позиционных районов ПРО на севере области. В результате взрыва Бибирево, Лианозово и Алтуфьево были уничтожены полностью. Сильно пострадали другие близлежащие районы столицы, вплоть до ВДНХ, и город Долгопрудный.

В Санкт-Петербурге сквозь защиту прорвался экспериментальный гиперзвуковой снаряд, запущенный с территории Эстонии. Он ударил по Кронштадту, вызвав гигантскую волну, которая снесла исторический центр города. Управление системой ПРО было нарушено, из-за чего на территорию города и области упало еще двадцать ядерных зарядов, сделав огромные пространства совершенно необитаемыми.

В целом в России, благодаря огромной территории и продвинутым оборонительным системам, остались целые города и районы, никак не затронутые катаклизмом.

Куда хуже дела обстояли в Европе. Ведь размещённые на ее территории элементы системы ПРО вовсе не были предназначены для отражения ударов по европейским объектам. Они защищали континентальную территорию США. Более того — эти позиционные районы сами являлись первоочередными целями.

Система ПРО США довольно хорошо сработала против старых ракет, которых было не так уж много на боевом дежурстве. Они, конечно, были запущены в первую волну — чтобы вскрыть все позиционные районы.

Многие европейские столицы были уничтожены: слишком близко от них находились важные военные объекты и пункты управления. Из крупных городов уцелел лишь Париж — с началом войны центры принятия решений переместились в подготовленные районы в Альпах, от которых ничего не осталось. Против новейших проникающих термоядерных зарядов даже скальная порода была бессильна: тех, кто выжил на подземных объектах, просто засыпало слоем породы толщиной в несколько сотен метров.

Не пострадала Швейцария и Сербия — если не считать Косово: там было слишком много крупных военных баз.

Был уничтожен Лондон. Причём тут не обошлось без Братства: мы использовали собственный ограниченный арсенал, чтобы достать верхушку ренегатов, устроившую укреплённую штаб-квартиру в западных предместьях. Решение принималось без моей санкции — я бы, в отличие от Кая, вряд ли решился бы на такие действия, влекущие многочисленные жертвы среди мирного населения. В это время я ехал в поезде по тоннелю, проложенному слоноголовыми в литосферной плите под Великой Русской равниной.

Японские острова превратились в выжженную радиоактивную пустыню. И дело было даже не только в обилии иностранных военных баз на территории; большинство боеголовок, упавшие на страну, были китайского происхождения. Стратегических причин уничтожать мирные города, не имевшие военного потенциала, не было. Но, видимо, были мировоззренческие. Проект Гайи на глубинном, интуитивном уровне не мог смириться с тем эгрегором, который породил японскую цивилизацию.

Почти не пострадала объединённая Корея. Стратегические центры принятия решений противоборствующих сторон не сговариваясь посчитали эту страну второстепенной целью, не имеющей принципиального значения в войне на тотальное уничтожение.

Первый обмен ударами между крупнейшими блоками мог бы закончиться нанесением максимального ущерба сторонам, вовлечённым в конфликт. Но сам факт первых запусков запустил необратимые процессы в других регионах мира.

Пакистан выпустил ядерные ракеты по крупнейшим Индийским городам. Индия, конечно, ответила — и в целом имела неплохие шансы сохранить потенциал для дальнейшего выживания, но вмешался Китай, добивая давнего геостратегического соперника.

Территорию самого Китая обстреляли ракетами со стратегических подводных лодок Западной коалиции, размещённых в Тихом океане. Из-за того, что базы этих лодок находились в том числе на территориях Австралии и Новой Зеландии — этим странам тоже не удалось отсидеться в стороне от глобального конфликта. Крупнейшие города были уничтожены. На Южном острове Новой Зеландии остались почти нетронутые анклавы — но в среднесрочной перспективе их судьба была незавидной: неудачные климатические условия в момент взрывов стали причиной обширного радиоактивного заражения почвы, а изменения климата и неизбежное похолодание, по нашим расчётам, уже в ближайшее время должны были превратить эти земли в выстуженную тундру.

Пострадала и Южная Америка. США ударили по предполагаемой базе российских ВВС в Венесуэлле. Россия ответила залпом с подлодок по американским союзникам в регионе — Колумбии и Чили. Куба держалась почти до последнего, когда командир одной из выживших после первых ударов лодок типа «Лос-Анжелес» по секретному протоколу в отсутствие устойчивой связи с командованием принял решение активировать коды запуска, нацелив весь бортовой арсенал на остров Свободы. Просто потому, что у командира были личные причины ненавидеть эту страну.

Гиперзвуковые боеголовки российских ракет уничтожили почти все значимые промышленные предприятия военно-промышленного комплекса и крупнейшие военные базы, включая знаменитую «Зону 51». При этом американские города долго оставались нетронутыми — до тех пор, пока активированные коды программы «мёртвая рука» не запустили барражировавшие и в Атлантическом, и в Тихом океане «Посейдоны».

Это был по-настоящему страшный удар; эпический в своих масштабах. Километровой высоты цунами уничтожили все населённые пункты на обоих побережьях; глубина поражения была до ста километров.

Даже Африка не осталась в стороне: стратегические ракетоносцы США нанесли удар по крупнейшим сырьевым объектам в паре десятков стран континента, где разработкой занимались компании из Китая и России.

До последнего я надеялся, что самого страшного удастся избежать. И теперь, когда поступали новости, я словно вдруг стал сторонним наблюдателем. Меня внутри будто заморозили, лишили эмоций. А когда, глядя в напряжённые, но полные надежды глаза Кати, я начал медленно оттаивать, то почувствовал себя мёртвым дайвером в океане хрустальной печали.

По инерции я хотел сразу же собрать совет, чтобы разработать план действий. Долг по-прежнему оставался важной движущей силой для меня. Но Кай попросил отложить мероприятие — нужно было решить массу организационных проблем с Орденом из-за изменившихся обстоятельств; разработать указания для уцелевших лож и прочее… я не стал вмешиваться.

Катя осталась помогать Льву и остальным. А я взял добытые тюрвинги и направился в хранилище.

По дороге я взвесил в руке два колокольчика. Их вес был идеально одинаковым. Чтобы проверить это, я вошёл в режим. И всё же теперь я смог безошибочно определить, какой из них является подлинным. Странно: ведь то же самое я мог сделать там, в Японии. Просто в тот момент я не слышал себя достаточно глубоко. То странное состояние, в которое я погрузился, позволило ощутить что-то вроде эмоционального заряда, исходящего от подлинного тюрвинга.

Хранилище было глубоко под землёй, вырублено в скале. Дотронувшись до породы, я позвал Гайю.

«Это подлинный, верно?» — сказал я, подняв в левой руке колокольчик.

«Да, Гриша, — ответила Гайя, — я не буду тебя спрашивать откуда ты это знаешь. С тобой что-то странное происходит».

«Ты права. Я чувствую скорый конец. Это впервые. Мне не страшно, но… это странное ощущение. Ты вряд ли поймёшь».

«Гриша, мы проходили это. Да, я живу очень долго — но я тоже смертна. Я в состоянии понять эту тоску».

«Тоска? — растерянно переспросил я, открывая по очереди сейфы с тюрвингами и складывая их на большую подставку, обитую красным бархатом, которая стояла в центре хранилища, — всю жизнь я считал, что так называется совсем другое чувство».

Гайя промолчала. Я закончил выкладывать тюрвинги.

«Ты знаешь, как активировать его?» — я указал на тюрвинг, добытый на Луне. Впервые мне представилась возможность разглядеть его во всех деталях. Это была небольшая золотистая коробочка с изображением спирали. Никаких других элементов, которые могли бы подсказать способ её использования, на ней не было.

«Нет, Гриша, — ответила Гайя, — мне это неизвестно».

Я внимательно оглядел тюрвинги. Потом вошёл в режим и попробовал вычислить возможный способ использования тюрвинга с Луны по корреляциям известных функций других тюрвингов. Для этого даже не понадобилось слишком много вычислительных возможностей — потому что математика тут оказалась бесполезна.

Отвлёкшись на секунду, я посмотрел на фальшивый колокольчик, который по-прежнему был у меня в руке. Странно, но этот предмет тоже, как мне показалось, содержал какой-то эмоциональный заряд. Спокойствие. Терпение…

«Эгрегор, который сформировал японскую нацию, был уверен, что совершенство предметов невозможно ощутить обычными человеческими чувствами, — неожиданно вмешалась Гайя, — Гриша, то, что ты чувствуешь — имеет смысл».

Я ничего не ответил. Просто вдруг понял, что колокольчик подделывал великий мастер. И это отголоски его труда я ощущаю в его произведении.

Я подошёл к вееру, который лежал на столе крайним справа. Осторожно коснулся его, но… ничего не почувствовал. Разве что лёгкий укол любопытства, нераскрытой тайны. Как это может быть связано с предметом, который вызывает безграничное доверие? Совершенно непонятно.

Рядом с веером лежал колокольчик. Подлинный. Когда я снова коснулся его, моя хрустальная тоска и предчувствие смерти словно бы усилились. Может, этот он ввёл меня в это состояние, а вовсе не произошедшие события?.. тоска и настоящая любовь. И как это связано? Может тоска накрывает человека, когда он лишается настоящей любви?.. я вспомнил свои переживания, когда в космос запустили Чжана и меня передёрнуло. Отсутствие доверия вызывает тайну, отсутствие любви вызывает тоску? Интересная версия. Пойдём дальше.

Меч. Тоска немного отступила. Я ощутил отголоски странных эмоций. Вдохновения. Чувства, будто я всё могу, что я живой… убийство и радость жизни? Так себе аналогия, но вроде бы в схему вписывается.

Тюрвинг замедления времени. Я отдёрнул руку, едва коснувшись его. Это предмет транслировал… ужас. И не просто ужас — я прямо какую-то безысходность. Когда-то давно я читал рассказ одного известного писателя. Там говорились о путешествиях между планетами с помощью технологии переноса через пространство. При этом, чтобы пользоваться этим транспортом, человек в обязательном порядке погружался в сон, иначе пережить его было невозможно. И вот, в результате какого-то сбоя, один из путешественников не уснул. И на место прибыл дряхлый измученный и седой старик, который успел произнести: «Там вечность…», после чего умер. Так вот — тюрвинг, замедляющий время, словно давал слабые отблески эмоций, которые тот несчастный мог испытать. Замедление времени и экзистенциальный ужас? Схема, которую я выстроил, начала рушиться.

Следующим был тюрвинг перемещения во времени. Первый, найденный мной. Я боялся, что мои собственные эмоции не дадут мне почувствовать то, что он мог содержать. Но опасения были напрасными. Странно, почему я не ощутил этого раньше. Этот предмет давал удивительное ощущение порядка. Такое бывает, когда заходишь в комнату в дорогом отеле, только что подготовленную для заселения. Или когда решаешь тяжелую задачу так, что все элементы наконец-то занимают положенные места.

Тюрвинг перемещения в пространстве. Я пользовался им настолько часто, что этот предмет стал, практически, моим продолжением. И только теперь я заметил, что он буквально излучает спокойствие. Может, поэтому мне удавалось выходить из самых опасных ситуаций, когда он был в моей руке? Я просто был гораздо спокойнее, чем люди обычно бывают в таких обстоятельствах.

Прежде, чем подойти к золотой коробочке, я ещё раз оглядел шесть тюрвингов.

Потом протянул руку и осторожно дотронулся указательным пальцем до седьмого.

8

Это не было похоже на озарение, как его обычно описывают: никакого потрясения, взрыва, эмоционального подъема. Мне даже показалось, что знание всегда было при мне — настолько естественным оно казалось. Но, конечно же, это была иллюзия. Позже, тщательно обдумывая этот момент, я понял, что не смог бы ничего понять, если бы не пережил все те невероятные вещи, которые со мной случились.

Осознав, как именно тюрвинги должны быть связаны между собой, я спокойно вышел из хранилища. Закрыл за собой дверь и активировал охранную систему.

В зале для совещаний была Катя. Должно быть, Кай, Лев и Таис всё ещё были заняты. Почему-то только в этот момент, к своему стыду, я вспомнил, что мои родители тоже на базе. И можно было бы использовать это время, чтобы повидаться с ними… впрочем, даже это может подождать. По крайней мере, до того момента, как я активирую седьмой тюрвинг.

— Гриша? — Катя поднялась с кресла и подошла ко мне, — ты в порядке?

— В полном, — кивнул я, поцеловал её, после чего добавил: — я понял, как объединить тюрвинги.

— Серьёзно? — Кай подошёл бесшумно; навыки передвижения у него «прошиты» на самом базовом уровне.

— Да, Кай, — ответил я, оборачиваясь, — серьёзно.

— И что это нам даст? Откатит время, да? Я прав? — спросил он, занимая место за столом.

В этот момент вошли Таис и Лев.

— Вы обсуждаете возможность использования тюрвинга времени, да? — спросила Таис, — я тоже думаю, что это единственный выход. Наш челнок всё ещё в строю, он полностью обслужен. Теперь нам доступны точные данные по тектонике. Мы можем прыгнуть обратно очень быстро, а не передвигаясь мелкими скачками, как раньше! Вернёмся на двести миллионов лет — потом обратно. Чтобы предотвратить главный удар. Верно?

— Таис, — сказал Кай, — Гриша нашёл способ объединить тюрвинги. Сделать то, что не получилось у птицеголовых.

— Так чего же мы ждём? — воскликнул Лев, — надо действовать скорее, пока ещё что-нибудь не случилось!

— Лёва, на Земле случилась ядерная война, — спокойным голосом ответила Катя, — погибли миллиарды. Понимаешь? И те, кто выжил, скорее всего, позавидуют погибшим в ближайшие месяцы… всё самое худшее уже случилось.

— Есть хранилища генетического материала, — возразил Лев, — у Братства есть шанс возродить цивилизацию.

— Гриш, а что случится, когда ты активируешь седьмой тюрвинг и соединишь их? — спросила Таис.

— Я не знаю, — ответил я. После чего пожал плечами и улыбнулся.

В комнате для совещаний повисло молчание.

Мы спустились в хранилище после двух часов споров и обсуждения самых безумных вариантов развития событий.

— Всё-таки я не уверена до конца, что нам следует это делать… — проговорила Таис, когда я подошёл к столу с тюрвингами.

— Почему? — спросил я, — Таис, мы ведь всё обсудили. Хуже уже действительно быть не может.

— Я чувствую подвох.

— В этом нет никакого смысла! — вмешался Кай.

— Кай, это сложно объяснить, — сказал я, — но я каким-то образом чувствую… нет, даже не так… я почему-то знаю, что это правильно. Что я должен это сделать.

Кай развёл руками, но промолчал.

— Давай уже, — сказал Лев, — если что-то делать — то лучше делать это быстро. Снаружи поступают тревожные новости. Боюсь, ещё не всё закончено. Если есть шанс спасти тех, кто остался — надо действовать.

Я улыбнулся. Потом взял седьмой тюрвинг в руки. Коснулся указательными пальцами двух точек на спирали — на внешней стороне и в центре. Слегка надавил. Потом посмотрел на оставшиеся на столе тюрвинги.

В хранилище было очень тихо. Я слышал дыхание Льва и биение сердца Кая.

Прошло несколько секунд, но ничего не произошло.

Я повертел тюрвинг в руках и повторил манипуляцию с двумя точками. Снова без всякого эффекта.

— Что-то не так? — спросил Кай.

— Не знаю пока… — растерянно ответил я, — уверен, что всё правильно, но…

В этот момент мне в голову пришла очень неприятная догадка.

Я взял тюрвинг перемещения. Подошёл к двери, открыл её и вышел в коридор — чтобы было больше пространства. Потом вошёл в режим. И попытался прыгнуть.

Я специально рассчитал так, чтобы расстояние прыжка было минимальным. И всё равно ощущение — такое же, как то, которые я испытал возле корабля одноклеточных — было крайне неприятным. Будто меня растянули на пространственной дыбе.

— Кто-то включил негатор, — констатировал я, — возможно, в усиленном режиме. В воде.

9

Нападение произошло значительно раньше, чем я мог подумать. Атакующие обошлись без ракет и артиллерии: ключевые объекты наружной инфраструктуры были атакованы диверсантами с мощнейшей бинарной взрывчаткой, которую не могли засечь наши детекторы. Вероятно, они были под защитой маскировки, основанной на технологиях Братства. Иначе провернуть такое было бы невозможно.

Ценой своих жизней они отрезали нам пути к отступлению. Точнее, думали, что отрезали: был уничтожен главный ангар, челнок и другие летательные аппараты были серьёзно повреждены. На их восстановление понадобились бы недели.

Уже через несколько минут после начала атаки мы с Каем были в ситуационном центре, готовясь к разработке плана обороны.

Но всего через полчаса после первых взрывов, когда мы ожидали огневого контакта со штурмующими, атака вдруг прекратилась.

Детекторы движения только что уверенно вели большое число вооружённых людей — и вот все отметки на главных экранах исчезли.

— Технический сбой? — предположил я.

— Никак нет, — ответил техник, отвечающий за детекторы; мужик лет сорока, выходец и российской армии, — телеметрия в порядке. Я тестировал калибровку — аппаратура даже мышей видит.

Подумав ещё секунду, я развернулся и, не говоря ни слова, бегом направился к ближайшему уцелевшему аварийному выходу. Не оглядываясь, я знал, что Кай побежал за мной — даже без использования режима я легко опознавал его шаги.

Пробираясь через завалы в технических помещениях, я уже догадывался, что найду. Но запрещал себе об этом думать.

Один из аварийных выходов находился на склоне сопки, замаскированный под неглубокую пещеру.

После небольшого марш-броска вниз по склону, я понял, насколько привык к функционалу тюрвинга перемещения. Думаю, ещё немного — и окончательно растерял бы форму. По крайней мере, в кардио функционале.

Кай молча следовал рядом. И я был ему благодарен за отсутствие вопросов.

Когда мы оказались на месте, я понял, что был прав в своей спешке. В лесу у подножия сопки, среди деревьев, ветер не был таким сильным. Но периодически ощутимые порывы проникали и сюда. Думаю, через час от нескольких пятен грязно-серой пыли не осталось бы и следа. Но пока что некоторые из них даже очертаниями напоминали человеческие силуэты.

— Считыватели… — констатировал Кай.

— Да, — согласился я, — или похожая технология.

— Думаешь, с ракетами произошло то же самое? Но какой смысл… — напарник осёкся, видимо, сообразив то, что я давно подозревал.

— Оно обращает в пыль то, что может представлять угрозу для тебя, — Кай сформулировал мои самые жуткие и странные подозрения, — но… я не понимаю. Гриша, ты… ты ведь Гриша?

Друг бросил на меня пронзительный взгляд. Наверняка, он просканировал меня во всех доступных ему диапазонах.

— Ты мне скажи, — ответил я, пожав плечами, — похож я на себя.

Кай потряс головой.

— Извини, — сказал он, — правда, ерунда какая-то.

— Мы всё ближе… — сказал я тихо, почти шёпотом.

— Ближе куда, Гриша?

— Ты извини меня, Кай, — ответил я, — во время своего полёта я встретил кое-кого. И он мне кое-что рассказал… я придержал эту информацию — ситуация развивалась слишком быстро. Надеюсь, ты поймёшь.

По дороге обратно на базу я рассказал Каю про встречу с Эльми, четырёхмерную вселенную, ограничения и другую Землю.

После моего рассказа Кай долго молчал. И я уже решил было, что друг сильно обиделся.

— Гриша, я бы хотел побывать на той Земле, — сказал он, когда мы подошли ко входу в пещеру и я перестал ждать его ответа, — и на том Марсе… Но знаешь…

— Что знаю? — переспросил я.

— Я не понимаю, как бы смог жить дальше, — ответил Кай, — я даже представить боюсь, насколько тебе тяжело… мне… мне очень жаль, что тебе пришлось пройти через такое.

Оставив меня растерянно хлопать глазами, Кай активировал проход и спустился в открывшийся лаз. Мне ничего не осталось, как последовать за ним.

— Будем говорить остальным? — бросил Кай, когда мы вернулись к дверям ситуационного центра.

Я даже не сразу сообразил, что он имел в виду следы Считывателей, а вовсе не детали моего полёта к звёздам.

— Не знаю, — ответил я, — не могу принять решение. Это может вызвать панику, как думаешь?

— Панику — вряд ли — усмехнулся Кай, — а вот неуверенность и ненужные подозрения — запросто.

— Тогда, пожалуй, промолчим, — предложил я.

Вместо ответа Кай кивнул.

Через несколько минут по моей просьбе в ситуационном центре собралось руководство оставшейся части Братства. На повестке был один вопрос: разработка нового плана действий, с учётом последних событий.

Первым слово взял Лев.

— Нашей первой и главной задачей был сбор и охрана тюрвингов, так? — говорил он, — и вот, когда мы, наконец, близки к решению самой главной задаче, их сбору и активации — именно на ней мы должны сосредоточиться. Да, это странное нападение захлебнулось, но теперь мы заперты на базе. То, что будет следующая атака — сомнений нет. Это вопрос времени. И я боюсь, что у противника осталось слишком много ресурсов, чтобы мы могли позволить себе бездействие.

— Наши системы обороны работают в штатном режиме, — заметил один из стратегов, ещё один бывший военный, — мы, практически, неприступны. И ресурсов хватит на несколько лет, за время которых можно наладить производственные цепочки и…

— Думаю у нас нет нескольких лет, — заметила Таис, — ситуация ухудшается слишком быстро. Если ядерная война нас не уничтожила — после неё точно будет нечто ещё, более смертельное. Понимаете? То, с чем мы столкнулись, не поддаётся анализу. Мы должны действовать на доверии, выполнять своё предназначение… вспомните мир птицеголовых — им так ни разу не удалось собрать все тюрвинги. А нам — удалось. Мы не можем остановиться в шаге от… от…

— Боишься назвать это победой? — усмехнулся Кай.

— Я хочу назвать это знанием. Уверена, активация седьмого тюрвинга, наконец, выведет нас на другой уровень знаний.

— Но как? — Лев развёл руками, — пешком, что ли? Челноки выведены из строя. Да и ангар раскапывать несколько месяцев, как минимум! И не факт, что успеем до зимы!

Катя посмотрела на меня, неожиданно подмигнула, после чего ответила:

— У меня есть выход. Опробованный.

Я недоумённо взглянул на неё.

— На базе достаточно индивидуальных средств воздушного электротранспорта, — добавила она.

— Парапланы? Серьёзно? — спросил я, обдумывая эту неожиданную идею.

— У нас не так много людей со специальной подготовкой, — заметил Лев, — хотя… идея интересная. Мы сможем выйти из расширенной зоны действия негатора всего за несколько часов.

— И одним махом закончить дело! — вмешался Кай.

— Всё-таки есть несколько сложностей, — осторожно заметил я.

— Каких? — спросил стратег.

— Я не готов уходить без родителей. Уже объяснял, почему, — ответил я.

— Они смогут лететь в тандеме, — ответил он, — у меня есть пара подготовленных людей. Специалисты высшего класса.

Я представил себе маму на параплане. Тяжело вздохнул. Но всё-таки заставил себя кивнуть.

— Если так, то… да, возможно, это выход.

— Сколько у нас комплексов? — спросил Лев, — я вообще не был в курсе их поставок.

— Мой личный заказ, с высшим приоритетом, — пояснила Катя, — чувствовала, что может понадобиться. Их ровно двадцать штук. Из запасных частей можно собрать ещё один, но разумнее было бы взять часть ремкомплектов с собой.

— Согласен, — кивнул Кай, — но можно обойтись и меньшим отрядом.

— Нет, люди лишними не будут точно, — возразила Катя, — случайные встречи никто не отменял. А так у нас будет высокий шанс отбиться.

— Что ж, — заключил я, — тогда не будем терять больше времени. Я согласен с Таис в том, что надо спешить.

10

Сборы заняли пару часов. Я и хотел бы быстрее — но Катя не дала. Она дотошно выверяла нагрузку каждого участника экспедиции, проверяла подготовку, проводила инструктаж. Особенно тщательно она подошла к проверке навыков братьев, которые должны были нести моих родителей. Но, в конце концов, удовлетворившись результатами, дала добро на операцию.

Для старта экспедиционная группа собралась у выхода из той самой пещеры, через которую мы с Каем выбрались, когда смогли засечь «пыльный след» работы Считывателей.

За сопкой догорал закат. Мы решили лететь в ночь — в каждого пилота был прибор ночного видения. А Каю, который по плану должен идти в авангарде, вообще никакие приборы не нужны.

— Как мы определим, что вышли из зоны действия негатора? — спросил Лев, проверяя крепления моего подвеса.

— Просто, — улыбнулся я, продемонстрировав тюрвинг перемещения. Он был закреплён в специальной кобуре, подобранной по размеру из запасов Братства, возле основания запястья. Так его можно было вытащить прямо в полёте. Остальные тюрвинги находились в нагрудном рюкзаке, который был пристёгнут ко мне двойной системой ремней, — если вдруг я исчезну — мы на месте.

— Хорошо, — ответил Лев с серьёзным видом, — ты только не исчезай слишком надолго. Ладно?

— Договорились, — ответил я.

Перед самым стартом я подошёл к родителям. Мама, хотя и была бледной, как Луна, держалась хорошо. Отец, глядя на неё, тоже не мог ударить в грязь лицом, и вёл себя подчёркнуто безразлично.

— Гриша. Ты себя главное береги, хорошо? — попросила мама, когда мы разжали объятия, -

о нас не беспокойся. Эти ребята — профи. Я это чувствую, как педагог со стажем!

Пилот, пристёгнутый в тандеме с мамой, осклабился, продемонстрировав крепкие зубы. Его звали Иваном, мы пересекались на базе. Он действительно внушал доверие: безупречная биография и послужной лист в составе Братства. Я кивнул ему; он ответил на кивок и поднял вверх правую руку с оттопыренным большим пальцем.

Мы летели часа три. Тюрвинг перемещения по-прежнему не работал. Весна тут, на Урале, еще только начиналась, и воздух был довольно холодным. От промозглости ночного тумана не спасала даже специальная экипировка. Если даже мне было некомфортно лететь в таком режиме — то что говорить о родителях? Я не мог рисковать их здоровьем, когда возможность квалифицированной медицинской помощи осталась на базе.

Потерпев еще десяток километров, я приметил широкую поляну у подножия одной из сопок, после чего поднялся выше основной группы и сделал знак ведущему снижаться. Мы соблюдали строгое радиомолчание, так что общаться приходилось жестами.

Поляна казалась идеальным местом для временного лагеря: склон сопки и густой лес с трёх сторон защищали ее от пронизывающего ветра, и палатки было легко замаскировать среди бурелома и кустарников. Но всё равно Кай настоял на углубленной разведке местности прежде, чем мы выставили посты на утро и день.

В километре от поляны, ниже по склону, его партия обнаружила небольшую деревню. Жители её покинули, и это было странно: куда и зачем им бежать, если основной удар пришёлся на крупные города?

Логично было бы перенести ночёвку в дома. Всё-таки твёрдые стены — это совсем не одно и то же, что палатка. Зверья в окрестных лесах достаточно, в том числе опасного.

Я отошёл от временного лагеря. Коснулся ладонью ближайшего куста, на котором только пробились почки.

«Гайя? — позвал я, впрочем, без особой надежды; ведь опасность для нашей союзницы далеко не миновала. Одно дело проявить себя в критической ситуации и совсем другое — рисковать, вернувшись к обычной — ты… здесь?»

Ответа не последовало. И это почему-то меня насторожило: ночевка в заброшенной деревне перестала казаться лучшим выбором.

Кай со мной согласился, когда я предложил оставить лагерь на прежнем месте и не переезжать в деревню. Он сказал, что известные риски, вроде животных, лучше непонятной опасности, от которой могли бежать люди.

Нас было двадцать два человека, считая моих родителей. Но их, конечно, я на дежурство ставить не стал, несмотря на протесты отца. Поэтому вахту несли пятеро. Посты распределили вокруг лагеря, на самых уязвимых направлениях. Дежурили по два часа.

Моя смена шла третьей, в самый глухой ночной час, когда туман разошёлся рваными клочьями при свете ущербной луны, а потом и вовсе растаял в прозрачном воздухе.

Звёзды тут были очень яркими. Глядя на них, я вспоминал детство, как мечтал о чём-то невиданном. Даже не верилось, что я уже там побывал. Жаль, что на вахте ими нельзя любоваться вдоволь: всем, кроме Кая, в обязательном порядке нужно было использовать прибор ночного видения.

Когда я услышал шорох за спиной, то решил, что нам не удалось избежать визита местного зверья. Поэтому повернулся осторожно, без резких движений. И вздохнул с облегчением: это была Таис. Её пост находился рядом с моим — в каких-то двадцати метрах.

— Что случилось? — прошептал я, — заметила что?

— Нет, — Таис покачала головой, — просто мы с тобой впервые за долгое время наедине оказались…

Я растерянно промолчал, пытаясь угадать, о чём будет разговор.

— Гриша, скажи. Ты что-то узнал — там, среди звёзд, да? Что-то очень… важное? И неприятное?

— Почему ты так думаешь? — автоматически ответил я.

— Ты избегаешь меня. С тех пор, как вернулся. Даже на взгляд не отвечаешь, прячешь глаза… это как-то связано с моим прошлым?

Я помолчал, собираясь с мыслями. Если соврать — Таис точно почувствует фальшь, тогда о доверии можно забыть… это разрушит нашу небольшую сплочённую группу, обесценит всё, через что мы прошли вместе. Но что будет, если сказать правду? Как она отреагирует, если узнает про другую себя? Её судьбу? Сына?.. это невозможно предсказать.

В конце концов, я выбрал правду. Уже набрал в лёгкие воздух, чтобы начать рассказ, но тут меня отвлекло какое-то движение в лесу. Таис тоже повернулась в ту сторону. После чего расстегнула кобуру и достала пистолет.

— У нас гости, — едва слышно прошептала она, бесшумно двигаясь вперёд.

Я последовал за ней, в очередной раз досадуя, что возможности тюрвинга перемещения по-прежнему недоступны.

Среди деревьев двигались человеческие силуэты. И это движение было очень странным: в полный рост, медленными шагами. Диверсанты так себя не ведут.

— Гриша, это не люди, — прошептала Таис мне на ухо, едва слышно, — переключи на тепловизор.

Я поднял ладонь и переставил тумблер на приборе ночного видения. Лес окрасился разными оттенками синего. Сначала никаких человеческих силуэтов я не разглядел. И только по мельтешению холодных теней и шевелению веток, на секунду нырнув в режим понял: они всё ещё здесь.

— Что это такое? — так же шёпотом спросил я.

— Не знаю, — ответила Таис, — но они идут мимо лагеря. Посмотри. Нас они словно бы не заметили.

Я вернулся в режим. Мне удалось восстановить траекторию движения этого странного человекообразного отряда холодных теней. Они шли со скоростью около трёх километров в час, строго параллельно друг другу, лишь изредка огибая непреодолимые препятствия, постепенно удаляясь от лагеря.

— Будем будить наших? — спросила Таис.

— Не стоит пока, — ответил я, — лишнее движение может привлечь их внимание. Давай проследим за отходом.

— Может, подойти ближе? Хоть поймём, что это… — предложила Таис.

— Не стоит, — ответил я, — ты права, внимание лучше не привлекать. Их слишком много.

— Ты смог посчитать?

— Да. В отряде сто сорок девять… — я поколебался немного, пытаясь подобрать нужное слово, — единиц.

— Ты прав, — Таис произнесла это так тихо что, я едва расслышал ее слова, хотя её губы были прямо возле моего уха, — мы можем не справиться.

Неопознанные холодные фигуры в лесу продолжали удаляться, пока не скрылись за сопкой.

Когда пришло время следующей вахты, мы рассказали сменщикам о происшествии и предупредили, чтобы были ещё внимательнее. Этот отряд мог быть не единственным — чем бы он ни был.

На следующее утро перед стартом мы с Каем отправились, чтобы ещё раз, при свете дня, обследовать заброшенную деревню. Мне тут сразу не понравилось. Был в этом месте какой-то тяжёлый дух, которые девочки в моём фитнесе назвали бы «аурой».

Одна улица, пять старых домов-срубов из почерневших от времени брёвен. Грунтовка, ведущая куда-то через лес. Не деревня даже — а так, хутор. Удивительно, почему он так долго оставался обитаемым. Даже при беглом осмотре было очевидно, что люди были тут совсем недавно: на одном из домов была спутниковая тарелка, а на вершине одного из электрических столбов линии, тоже ведущей через лес, я разглядел то ли усилитель сотового сигнала, то ли настоящую базовую станцию.

Дверь в сени ближайшего дома, как и ворота, были распахнуты. Очевидно, люди уходили в спешке. На раскисшей грязи во дворе всё ещё можно было разглядеть свежие следы автомобильных покрышек.

Осторожно, стараясь не наступить на разбросанный в беспорядке во дворе разный хозяйственный хлам, я направился ко входу в дом. Вошёл в сени. Потом, ничего не трогая — в комнату.

Мне хватило беглого взгляда, чтобы со всей возможной скоростью, задержав дыхание, метнуться обратно, выталкивая Кая на свежий воздух.

К счастью, напарник не сопротивлялся.

— Что там? — спросил он, когда мы остановились.

— Возможно, зараза, — ответил я, — там кто-то сильно болел.

— Трупы?

— Нет, — я покачал головой, — похоже, вывезли. Видимо, те, кто был ещё в нормальном состоянии, эвакуировали тех, кто заболел тяжело.

— Есть риск заразиться? Как думаешь? — Как испытующе поглядел на меня; в его чёрных глазах играло по-летнему яркое солнце.

— Я не успел вдохнуть воздух в комнате и ничего не трогал, — ответил я, — если риск и есть, то он минимален.

И всё же после возвращения в лагерь я прошёл полную обработку. К счастью, в отряде был медик, а с ним — походная аптечка Братства, с мощнейшими дезинфекторами. До вечера мы старались ни с кем близко не контактировать. Родители, кажется, даже обиделись на меня. Но ничего. Главное, чтобы они были здоровы.

На закате мы снова стартовали. В этот раз мы взяли курс чуть западнее, в сторону от гор. У меня возникло подозрение, что сам горный массив каким-то образом мог быть проводником блокирующего поля негатора.

11

В этот раз мы летели куда дольше. Температура воздуха заметно выросла, и я не хотел оставаться в лесу на ещё одну ночь. Кто знает, что там ещё может ждать внизу, кроме зачумлённых деревень да холодных человекообразных теней?

Мы старались держаться низко, и пролетели несколько тёмных посёлков, лишённых признаков жизни. А уже под утро на горизонте показался какой-то большой город. Вероятно, это была Пермь, но точно я сказать не мог: в режим входить не было никакого желания, а электронные навигаторы не работали. Должно быть, спутники посбивали ещё в самом начале горячей фазы ядерной войны.

Садиться для привала на день возле разрушенного ядерным оружием города — так себе идея. Поэтому я с досадой дал знак ведущему отворачивать в сторону, и начал пристальнее глядеть вниз, в поисках подходящей площадки.

Потом — уже смирившись с тем, что путешествие затягивается — я снова попробовал воспользоваться тюрвингом перемещения. И в этот раз у меня получилось! От неожиданности я чуть не потерял управление, оказавшись в полукилометре от остальной группы.

Вернувшись обратно обычным путём, я сделал знак ведущему: «Садимся!» И начал спуск вниз, уже предчувствуя скорую развязку эпопеи с тюрвингами.

Мы садились на высоком берегу какой-то речки. Это было единственное свободное от деревьев пространство подходящих размеров. Перед самой посадкой, волнуясь, как справятся пилоты в этих условиях, я оглянулся и поискал глазами парапланы родителей.

Сначала я не слишком обеспокоился, когда не смог их обнаружить. Нужно было сосредоточиться на посадке — и я не имел возможность крутить головой достаточно интенсивно, чтобы получить полный обзор.

Но уже на земле, ощущая лёгкий дискомфорт, я вошёл в режим, чтобы вычислить траектории тех, кто садился вслед за мной. И вот тогда по-настоящему испугался.

Меня даже из режима выбило. Потому что я смог насчитать только восемнадцать парапланов.

С колотящимся сердцем я добавил мощности на винт, который ещё крутился и купол, не успевший погаснуть, снова наполнился воздухом, когда я оттолкнулся от берега, устремившись обратно в воздух.

Я успел показать Каю марсианский жест, который означал нехватку чего-либо. Тот в ответ вопросительно всплеснул руками. Ничего. Он умный — он поймёт. Сейчас важна скорость.

Я переместился с помощью тюрвинга вдоль своей траектории. Внимательно, в режиме, оглядел пространство. Никаких следов других парапланов — ни в воздухе, ни на земле. Ещё один скачок — и снова пусто. И вот тюрвинг снова перестаёт работать.

В состоянии, близком к панике, я метался по всему нашему пройденному пути, наплевав на правила безопасности. Как я мог упустить родителей из поля видимости? Почему не контролировал самое главное? У меня не было ответа на эти вопросы. И от этого было совсем погано.

В конце концов, на последних крохах заряда, уже под вечер, я вернулся к месту, где оставил отряд. Больше всего я опасался, что Кай организует поисковую экспедицию до моего возвращения. Но, к счастью, у напарника хватило благоразумия сохранить основную группу. Что бы ни забрало родителей и пилотов — оно это сделало прямо в пути, в полёте. Так что риск потерять кого-то ещё был более, чем реален.

Снижаясь в лучах закатного солнца, я оглядел небольшой лагерь, разбитый возле кромки леса и хорошо замаскированный под местность. Если бы я не знал, где искать — наверняка при беглом осмотре ничего бы не обнаружил.

Первое подозрение у меня появилось, когда я коснулся ногами земли, не раньше.

Меня никто не вышел встречать. Возможно, в другое время я был попробовал снова подняться во воздух, чтобы ещё внимательнее, в режиме, оглядеть местность. Но у меня не было заряда для взлёта, а ветер, как назло, стих до полного штиля.

Аккуратно сложив купол, я направился к палаткам.

В лагере по-прежнему было тихо. Гадая, от какой опасности могли скрываться мои соратники, я откинул полог и заглянул в ближайшую большую палатку. И с огромным удивлением обнаружил десять человек из отряда, среди которых был Кай и Таис. Они были связаны по рукам и ногам; рты закрыты кляпами.

Кай страдальчески глядел на меня, со смесью сожаления и раскаяния.

Я замер. Осторожно, стараясь не производить никаких звуков, закрыл полог и сделал шаг от палатки. И тут ощутил чьё-то присутствие.

Резко обернувшись, я вошёл в режим и достал тюрвинг перемещения.

— Если убежишь, они умрут, — произнесло существо, которое стояло передо мной. Язык не поворачивался назвать его человеком: синюшное лицо, облезшая кожа на щеках, страшные раны на руках и ногах, в которых застыло нечто, напоминающее коричневое желе.

Я сразу вспомнил про двоих «тяжёлых», которые погибли после заражения, которое устроила Таис, когда не контролировала себя. Существо было похоже на тех погибших. Разве что выглядело ещё хуже, куда более потрёпанным — те просто не успели дойти до такого состояния.

— Положи тюрвинг в рюкзак и отстегни его, — продолжало существо скрипучим, лишённым выражения голосом.

Краем глаза я уловил какое-то движение. Посмотрел в ту сторону. Существо, угрожавшее мне, было не одно; лагерь окружали десятки, если не сотни таких созданий.

— Кто ты? — спросил я.

— Это не важно, — ответило оно, — важно, что твои родители погибнут в следующую минуту, если ты не выполнишь наши требования. А твои люди присоединяться к нам. И ты ничего не успеешь сделать, даже не пытайся.

Помедлив секунду, я спрятал тюрвинг перемещения в рюкзак. Потом снял груз и положил его в траву перед собой.

— Освободи своих людей. Сверните лагерь. И следуйте за нами, — продолжало давать указания существо, когда-то бывшее человеком. Мне ничего не оставалось делать, как выполнить их.

12

Мы шли всю ночь, и под утро даже подготовленные военные валились с ног. Мой рюкзак с тюрвингами забрали; его тащили два ходячих трупа, в голове колонны. Поэтому я взял рюкзак Таис.

Когда люди стали сбиваться с шага и падать, я хотел найти старшего и потребовать привала. Но не пришлось: он сам остановил колонну и подошёл ко мне со следующей порцией указаний. «Стоять будем ровно пять часов, — безо всякого предисловия сказал он, — если кто-то отстанет и будет не в состоянии идти — мы его возьмем к себе».

Кажется, все члены нашего отряда услышали эту угрозу.

Конечно, в такой обстановке и за такое время полноценно восстановить силы не получилось. Составить какой-то план сопротивления тоже не удалось: как только Кай осторожно подошёл ко мне после завтрака и сказал первую фразу на марсианском, возле нас сразу оказалось двое обращённых. Один из них достал что-то вроде деревянного ножа и приставил его к виску Кая. Старший, который тут же оказался рядом, прошептал своим мёртвым голосом: «Если надумаете сговориться — кто-то из вас присоединится к нам».

Чтобы проанализировать ситуацию я даже входил в режим. Но никакого разумного выхода не нашёл: всё бесполезно, пока у меня нет больше информации о родителях. Иначе степень риска слишком высока. Слишком много неизвестного. Будь нападавшие людьми — удалось бы их перебить. Хватило бы меня и Кая. Но они явно уже не люди. Непонятно, где у них нервные центры и уязвимые места. Мозг, как у киношных зомби? А если ими кто-то дистанционно управляет — и остатки мозга не имеют большого значения? Что, если они способны мгновенно регенерировать?

Пока есть возможность тянуть время и наблюдать — лучше поступать именно так. Всегда остаётся возможность случайности, которая позволит получить больше информации.

Мы шли вдоль реки, постепенно приближаясь к далёким горам. Таким темпом через пару дней мы должны были оказаться в предгорьях, и я думал именно там лежит цель нашего странного путешествия.

Однако оно закончилось гораздо раньше, чем я предполагал.

За очередной излучиной мы вышли на огромную поляну, покрытую желтоватой, жухлой травой.

То, что находилось в её центре, походило на огромное семя или орех: коричневая складчатая шкура и пулевидная форма. Оно было огромным — метров двадцать высотой и пятьдесят в длину. Объект стоял на многочисленных ножках, углубленных в землю, которые напоминали стволы деревьев.

Старший подошёл к нам. Остановился напротив.

— Оставьте вещи здесь, — сказал он, потом указал на меня синим пальцем с длинным грязным ногтем, — а ты пойдешь со мной.

— Никуда я не пойду, пока не узнаю, что с родителями. Дайте поговорить. Тогда, может, я продолжу сотрудничать, — ответил я.

— Пойдешь, — безучастно ответило существо, когда-то бывшее человеком, — ты хорошо считать умеешь, я знаю. Посчитай вероятности благополучного исхода для них при сотрудничестве. Если надумаешь повторить требования — мы заберём одного из твоих людей.

Я промолчал, играя желваками. Я давно просчитал все вероятности, и моя реплика, скорее, была жестом отчаяния, чем реальной попыткой начать переговоры.

Старший развернулся и дёргающейся походкой двинулся к странному объекту в центре поляны. Вздохнув, я последовал за ним. Кай тоже сделал пару шагов вперёд, но я жестом остановил его.

Вблизи объект терял сходство с биологическим предметом. Складчатая шкура вблизи напоминала, скорее, техническую облицовку со сложным фрактальным узором, а опоры были похожи на металлические колонны.

Вместе с нами к огромному «ореху» приближались другие существа. По дороге они, разрывая гнилую ткань, избавлялись от лохмотьев, оставшихся от одежды, обнажая синюшные, полуразложившиеся тела. Те, кто первыми достигли объекта, вытянули вперёд ладони и прислонили их к обшивке. Та заколебалась, будто стремительно нагреваясь, и ладони мертвецов начали проваливаться внутрь. Обшивка втягивала их, рывками, с натужным гудением.

Про себя я решил, что, если дохлая тварь хочет скормить меня этой штуковине — я начну действовать. Несмотря на риск для родителей.

Но, когда мы приблизились вплотную, существо повернулось ко мне. Одновременно с этим обшивка «ореха» с треском раскрылась и разошлась в сторону, открывая проход внутрь, где в конце круглого тоннеля что-то горело тусклым жёлтым светом.

Я был так поглощён попытками сообразить, что происходит и для чего меня тащат внутрь этой штуковины, что не заметил, как подошли два существа, которые тащили рюкзак с тюрвингами.

— Возьми тюрвинги, — продолжал командовать старший, — проходи на борт. В конце шлюза ты найдёшь скафандр. Конструкция рассчитана на человека, ты справишься один. После чего бери тюрвинги и иди в центральный отсек.

Сказав это, старший отошёл от прохода, освобождая мне дорогу.

— Скафандр?.. — пробормотал я, пытаясь переварить полученную информацию, — постой. Но как я найду этот центральный отсек? Эта штуковина что — корабль, или вроде того?

— У тебя минут пять, чтобы успеть спасти своих родителей, — сказало существо, — не теряй времени.

Я оглянулся. Кай и другие стояли достаточно далеко, но я знал, что напарник сможет разглядеть мой кивок и жест, который означал: «Сохраняй спокойствие. Я справлюсь».

После этого я направился внутрь конструкции.

Обшивка с шуршащим звуком закрылась, как только я оказался внутри. Тут было довольно прохладно. Стены прохода напоминали нечто среднее между полированным металлом и дорогой древесиной. Их цвет в жёлтом свете точно определить было невозможно, но мне показалось, что он серый.

Проход был довольно коротким, метров пять. Я оказался в овальном помещений, размерами где-то три на четыре метра. В его центре на специальной подставке, напоминающей деревянный стул, был… видимо, скафандр. Чёрная поверхность, похожая на змеиную чешую, пулеобразный шлем с узкой прорезью. Старший сказал, что он рассчитан на человека — интересно, он это серьёзно, или просто юмор у ходячих мертвецов такой?..

Однако, помня о времени и его угрозах, я скинул полевую одежду и начал прикидывать, как надеть эту штуковину. Впрочем, в режиме это оказалось несложно. Более того — конструкция скафандра оказалась настолько продуманной, что я удивился — почему ни наши, ни марсианские инженеры не додумались до некоторых технических решений, которые позволяли надевать его одному даже без особых усилий?

Как только я надел шлем, свет вдруг поменял оттенок, став синим. И я услышал, как приятный женский голос сказал по внутренней системе связи скафандра (которая, оказывается, тоже была): «Займите ложемент для старта. Следуйте в центральный отсек».

После этого сообщения на стенах появились бегущие белые огни, явно указывающие направление, куда мне следовало идти.

Ложемент нашёлся за следующим коридором, метрах в десяти от помещения (шлюза?), где я надел скафандр. Он был похож на довольно глубокую ванну из тёмного дерева.

Осторожно положив рюкзак с тюрвингами на палубу, я забрался в ложемент, пытаясь взглядом найти ремни или что-то их заменяющее. Но ничего подобного не обнаружилось.

Как только я занял вертикальное положение, тут же почувствовал нарастающую вибрацию. Такое бывает на корабле — когда он ускоряет ход.

Я решил ничего не предпринимать, пока не получу больше информации. Любое действие сейчас, когда, посудина, в которой я находился, готовилась к старту в космос, могло привести к самым нехорошим последствиям. Очевидно, что те, кто захватил меня и моих родителей, не собирались меня убивать. Иначе давно бы это сделали. Значит, остаётся пространство для манёвра.

Я прикрыл глаза, ожидая перегрузок. И они действительно наступили — на долю секунды. А в следующий момент меня подбросило в ложементе. Раздался жуткий треск и грохот. Помещение, где я находился, резко накренилось.

Выскочив из ложемента и схватив рюкзак с тюрвингами, я вошёл в режим и начал лихорадочно озираться, чтобы оценить ситуацию и найти путь к спасению.

Помещение начало крениться. Я едва устоял на ногах, чудо мне завалившись на переборку, которая была размытой от вибрации. А потом я увидел кусок неба — в огромной рваной прорехе в корпусе, которая возникла прямо у меня на глазах.

Пахнуло гарью. Благодаря режиму я смог, практически, мгновенно достать тюрвинг перемещения. И перенёс себя на безопасное расстояние за долю секунды до того, как взрывная накрыла отсек, где я находился.

Несколькими прыжками откорректировав высоту, я оценил ситуацию. Странный корабль, на котором захватчики пытались меня похитить, был расколот на три неравные половины. Центральный отсек, где находился ложемент, был охвачен огнём — который, впрочем, быстро отступал. Возможно, сработали противопожарные системы, или же в самой конструкции доминировали негорючие материалы.

Причина катастрофы обнаружилось довольно быстро: я разглядел сеть тонких белых нитей, которые приподняли грунт в радиусе нескольких километров. Такими же нитями, только значительно более толстыми, сформировавшими кое-где сплошной покров, был покрыт сам корабль.

Я улыбнулся. Потом прыгнул обратно к группе соратников, которые находились на безопасном расстоянии от корабля, у самого края поляны.

Часть мертвецов — те, которые не слились с кораблём — всё ещё окружали нашу группу. Но в первую же секунду после прыжка я понял, что они больше не представляют угрозы: их глаза потухли, конечности не двигались. Они никак не реагировали на происшедшее.

— Гриша! — воскликнула Катя, увидев меня, после чего кинулась навстречу, раскрывая объятия.

Словно в ответ на её крик оставшиеся мертвецы синхронно рухнули на землю — вертикально, как столбы, у которых размыло основания.

Обнимая Катю, я привычным мысленным усилием потянулся вниз — туда, где под нашими ногами ощущались тонкие нити мицелия.

«Гайя, — позвал я, испытывая тёплую благодарность, — спасибо. Я знал, что ты нас не оставишь».

И Гайя ответила.

13

Когда сознание Гайи из-за угрозы заражения, ушло в глубинные слои, отрезав сообщение с внешним миром, часть её мицелия осталась. Это были просто грибные поля, не наделённые сознанием. Гайя не стала уничтожать свои клетки, потому что это могло привести к серьёзным проблемам в местных экосистемах. Она, сделав расчёты, пришла к выводу, что вероятность какого-либо негативного развития событий минимальна — ведь ей самой потребовались миллионы лет, чтобы осознать себя. В худшем случае часть мицелия могли просто убить — рассчитывая достать её. Но часть должна была остаться невредимой, облегчая возвращение после завершения катаклизма.

Но слишком много факторов оказались неучтёнными. Это и остатки инфополя сферы, которые всё ещё теплились на задворках биосферы, и агрессивные эгрегоры, возникающие с новой силой в человеческих обществах в критический период истории. Сложно сказать, что именно сыграло решающую роль. Возможно, часть мицелия случайно проникла в ключевого носителя эгрегора. Или же где-то в недрах военных лабораторий некто пытался вывести идеальное биологическое оружие на основе мицелиальных клеток?

Факт в том, что в одном из крупных полей мицелия возникло разумное сознание. То, на что раньше требовалось миллионы лет — совершилось за какие-то недели. Новое существо росло и развивалось поразительно быстро. В какой-то момент оно поняло, что может захватывать другие живые существа, подчиняя их волю.

Верхушка противоборствующих сторон людей, которая находилась в биологически изолированных бункерах, осталась не тронутой, но исполнители, в том числе военные, очень быстро перешли под его полный контроль. А потом, в условиях тотальной войны, создание поняло, что подконтрольные ей люди вовсе не обязательно должны оставаться живыми в привычном понимании этого слова.

Мицелий смог перестроить энергетический и химический обмен в человеческом теле, значительно снизив потери энергии. То, что человеческое сознание при этом оказывалось совершенно ненужным, было, скорее, удобно новому существу. Достаточно было изменить мозговые связи под свои потребности.

Именно поэтому — из-за относительно большой «вычислительной мощности» клеток человеческого мозга — существо предпочитало селиться именно на людях.

Отработав технологию в условиях боевых столкновений, существо смогло захватить оставшиеся поля мицелия и начать распространять смертельные для людей споры по всему миру.

Оставшееся после ядерного удара население, сосредоточенное в небольших населённых пунктах, столкнулась с невиданной эпидемией: болезнь начиналась как обычная простуда, иногда с аномальной аллергической реакцией. Но очень быстро симптомы менялись. Картина поражения становилась похожей на бешенство: спутанность сознания, водо- и светобоязнь. Уцелевшие врачи и другие медработники пытались организовать карантинную систему, но тщетно: заражение происходило даже там, где контакта с известными им источниками заразы не было и быть не могло.

В Европейской части России некоторые поселения умудрились наладить что-то вроде радиосети для обмена информацией, критически важной для выживания. Лидеры таких поселений первыми поняли, что стандартные карантинные меры не работают — и тогда возникла гипотеза, что патоген находится где-то в почве, в местах, где жили люди. За этим последовала спешная эвакуация: жители бежали туда, где, по их мнению, страшный патоген не мог бы выжить — в горы. Но, конечно, эта попытка спастись была тщетной.

Не зная об опасности, мы оказались во власти нового существа сразу, как только приземлились. Случись это неделей раньше — и последствия для нас были бы самые плачевные. Но к тому моменту это создание настолько поумнело, что у него появились стратегические планы и необходимая информация для их просчёта.

Оно хотело не просто выйти в космос и распространить свои споры — ему нужен был осознанный захват жизненного пространства. И для этого ему даже не нужна была земная промышленность.

Очень быстро оно смогло разработать собственные технологии, на основании биохимии живых клеток. Именно так был построен корабль и скафандр, на котором я должен был выйти в космос. Гайя рассказала, что в процессе строительства этого аппарата активно использовались человеческие тела. Просто с нашим геномом существо научилось обходиться виртуозно, добиваясь синтеза в клетках любых веществ и наноструктур. Поэтому часть мертвецов сливались с кораблём перед стартом. Это был процесс достройки.

Завладев информацией о тюрвингах, создание решило сделать всё, чтобы эти предметы оказались у него в ложноножках. И, конечно же, ему нужен был ключ к пониманию системы контроля над ними. То есть, я.

К тому моменту, когда мы ночевали на лесной поляне, существо уже достаточно хорошо разбиралось в нюансах отношений между людьми, чтобы понимать, что такое родители. Именно поэтому оно инфицировало только пилотов, которые в тандеме везли моих папу и маму.

После инфицирования и подчинения сознания, человек не сразу начинает походить на живой труп. Какое-то время он вполне может вводить в заблуждение своё окружение. Хотя, наверно, если бы я проверял пилотов перед каждым стартом — то наверняка заподозрил бы неладное…

К счастью, увезли родителей совсем не далеко — к тому же лагерю, возле которого выращивался звездолёт.

Именно поэтому Гайя смогла их спасти, быстро доставив к месту, где мы организовали привал.

Тут она, прямо среди наших палаток, вырастила несколько струн и туго натянутого мицелия, благодаря чему могла говорить со всеми нами, голосом. К окончанию её рассказа уже догорал закат. Я даже заметил, будто бы звучать она начинает как-то устало. Для человека это было бы не удивительно — рассказ был долгим.

— Это было очень совершенное создание, — говорила Гайя, — возможно, когда-то и я бы смогла достичь такого совершенства… но не раньше, чем через сотню миллионов лет…

— Ты так говоришь, как будто тебе его жаль! — вмешался Кай, пошевелив палкой угли в костре.

— Мне? — чуть удивлённо спросила Гайя, — разумеется, мне его жаль. Оно было красиво. И это был мой ближайший разумный родственник.

— И тем не менее, ты смогла его убить, — констатировала Таис с очень странным выражением голоса, в котором восхищение смешивалось со страхом и отвращением.

Гайя изобразила тяжёлый вздох.

— В земной природе хищники несут тяжкое проклятие. Вы знали об этом? Задумывались когда-нибудь?

Я поймал удивлённый взгляд Кая, но напарник промолчал.

— Это плата за возможность отнимать жизни, — продолжала Гайя, — агония самых сильных хищников длится намного дольше, чем страдания их жертв. Хищники намного больше мучатся. Они умирают от голода, старости, болезней… иногда мучения растягиваются на недели и даже месяцы.

— Если он похож на тебя — разве он не был бессмертным? — осторожно спросила Таис.

— Для меня нет понятия «естественная смерть», — ответила Гайя с какой-то невыразимой тоской в голосе; я чувствовал, как она пыталась спрятать свои эмоции, и это пугало меня больше всего. Я уже начал что-то подозревать, — но это не значит, что я бессмертна. Это существо было суперхищником. Оно могло бы поглотить всю жизнь в этой галактике и превратить в себя. Мало того, что само по себе это будущее однообразие ужасно, так оно ещё и в полной мере было бы обречено на страшную агонию. На невероятную бездну бесконечных мучений…

— О чём это она? — Кай не выдержал, и спросил меня с выражением крайнего недоумения на лице.

— Кажется, я понимаю… — ответил я, — но объяснить это будет не просто. И точно не сейчас…

— Как тебе удалось его убить? — Лев, наконец, задал тот самый вопрос, который уже давно, с самого начала рассказа, волновал всех присутствующих.

— Комбинированный вирус, — ещё раз вздохнув, ответила Гайя, — информационно-биологический. Он стал заложником своего стремительного развития. Вирус сжёг его за секунды. И всё равно мне пришлось использовать всю силу своего мицелия, чтобы задержать старт. Он опоздал на какие-то мгновения…

— Гайя, — сказала Таис, кажется, впервые назвав собеседницу по имени, — я не всегда тебя понимала раньше. Признаю это. Но сейчас… я не могу тобой не восхищаться. Я очень рада, что ты с нами и на нашей стороне.

Гайя промолчала. А я, уже понимая, не смог сдержаться и посмотрел Таис в глаза.

— Что… что происходит? — растерянно спросила та.

— Сколько у нас времени? — спросил я.

— Час… может, два, — ответила Гайя; я до последнего надеялся, что ошибся, и что она сейчас спросит, о чём это я. Но чуда не произошло.

Катя закричала и лишилась чувств, рухнув мне на колени.

— Мало, — констатировал я, — но ещё можно успеть! У нас ведь есть продвинутые лаборатории! Мы смогли частично восстановить технологии…

— Гриша… — ответила Гайя с покойным, умиротворённым голосом, — я просчитала все варианты. Выхода действительно нет.

— Если изолировать часть тебя? Ту, которая ещё не затронута заражением? Сохранить хотя бы часть памяти?..

— Таких частей нет, Гриша, — ответила Гайя, — зараза уже глубоко во мне. Я не могла отступить раньше и допустить старт звездолёта. Твои родители погибли бы… а он — выжил бы. Он бы возродился там, в космосе… я не могла этого допустить.

Я вдруг почувствовал, как мне на плечи навалилась невероятная усталость. Мышцы затряслись, как будто превозмогая невероятную силу; мне стало трудно дышать. Это даже сложно было назвать испугом или шоком — скорее, это походило на смерть. Но совсем не такую милосердную и быструю как та, которую я пережил когда-то там, в вакууме.

— Стоп! — закричал я, вскакивая с места, после чего рванул к мешку с тюрвингами, — время! Я могу прыгнуть на двести миллионов лет назад и предупредить тебя!

— Гриша, а как ты вернёшься? — осторожно спросила Гайя, — здесь нет капсулы с полем стазиса.

— Придумаем что-нибудь! — ответил я, — попрошусь к себе на борт! Ты поможешь найти меня!

— Парадокс с непредсказуемыми последствиями и высокой вероятностью коллапса нашего варианта вселенной, — сказала Гайя; почему-то в её голосе мне слышалась нежность, — даже если бы получилось. Но, скорее всего, не получится. Ты окажешься на Земле через несколько месяцев после прибытия спецназовцев. И разминёшься сам с собой. Тебя в этом времени не останется. А этого допустить ни в коем случае нельзя!

— Это ещё почему? — упрямо спросил я, — тут есть Кай, тут есть Лев — они справятся!

— Нет, Гриша, — вмешалась Катя, — твои друзья будут бессильны. И ты сам понимаешь это.

— Я не уйду совсем, — продолжала Гайя, — Катя — моя часть. Вы останетесь вместе.

— Подожди! — кричал я, лихорадочно раскидывая тюрвинги по траве, — должен был быть выход!

Было плохо видно, картинка плыла перед глазами. Я не сразу понял, что это слёзы мешают мне видеть.

— Гриша, мы не можем рисковать всем тем, что мы уже сделали, — сказала Гайя, — собери тюрвинги. Я очень хочу это увидеть. До того, как мне суждено уйти. Мы ведь ещё успеваем, правда?

Борясь с искушением воспользоваться временным тюрвингом, я достал все предметы и начал раскладывать их на траве в правильном порядке. Последним в моей руке оказался безымянный, объединяющий всё седьмой тюрвинг.

Прежде, чем активировать его, я подошёл к нитям мицелия. Они уже не были такими привычно белыми; их медленно, но неотвратимо завоёвывали серые пятна заразы, выглядевшие особенно зловеще в свете костра. Я нежно коснулся их, вдыхая привычный грибной запах и вспоминая нашу первую встречу.

«Мне будет плохо без тебя», — сказал я мысленно.

«Время — это иллюзия, — ответила Гайя, — наше приключение вечно. И я рада, что ты рядом».

Не в силах сладить со слезами, я поднял голову. Над нами плыл хоровод звёзд, чья боль и раны дали начало нашим жизням…

14

Тюрвинг перемещения во времени уравновешивает тюрвинг пространства. Колокольчик уравновешивает веер. Меч гасит тюрвинг замедления времени. Последняя пара самая неочевидная, но и тут была своя логика. Меч нёс смерть, воплощение конечности существования. А вырождение времени делало любой конец бессмысленным.

Эти корреляции было легко вычислить в режиме. А вот дальше начинались сложности.

В правильно подобранной паре тюрвинг должен «гасить» другой. Этого можно добиться, если их силы идеально совпадут по величине, но будут иметь противоположные векторы. Их было невозможно уравновесить; влияние каждого предмета нельзя оценить, чтобы подобрать правильное взаимное расположение и ориентацию. Три пары тюрвингов тоже, в свою очередь, должны были быть уравновешены — но решить эту задачу математическим путём я не смог бы даже в режиме, истратив все силы. Это была классическая задача трёх тел.

Там, на базе, в хранилище, я понял, как решить эту проблему. Вернее, не понял даже — это не то слово — а, скорее, почувствовал. Это было странно и необычно, ведь довольно много времени и усилий я потратил, пытаясь измерить параметры взаимодействия тюрвингов, найти точки равновесия. А потом вдруг вспомнил, как ощущался колокольчик, как сильно он отличался от подделки — но не внешне, а именно на уровне эмоционального восприятия, которое невозможно объяснить.

В тот момент я вышел из режима. И ощутил, что каждый тюрвинг имеет свой… пускай будет характер. Нечто, вызывающее отклик у меня внутри. Похожим образом мы общались с Гайей — часто эмоции заменяли слова, или же дополняли их. Тут «слов», то есть структурированной информации, не было. Но оставалась некая оболочка из странных чувств и ощущений, которые нёс каждый предмет.

В какой-то момент я даже подумал, что материальное воплощения тюрвингов были созданы специально, чтобы запутать претендента на единство, который не ощущал их так, как ощущаю я; не дать ему понять, как они должны работать вместе на самом деле. Утопить его в океане бесплодных вычислений.

О назначении седьмого тюрвинга невозможно было догадаться если бы не «подсказка» — его «эмоциональный фон».

Седьмой тюрвинг был своего рода «весами» или «линейкой», которая давала необходимую «позицию силы», позволяющую точно измерить и выдержать параметры взаимодействия тюрвингов. Именно он решал все неразрешимые задачи, открывая дорогу к объединению.

Почувствовав это, я разглядел в седьмом тюрвинге органы управления, которые показались мне очень логично устроенными. Имея седьмой тюрвинг, первые шесть даже не обязательно трогать и физически перемещать.

Единение тюрвингов, как мне представлялось, можно было описать, как «хрустальную пустоту»; ничто, в котором содержится всё одновременно.

Я взял седьмой тюрвинг. Гайя всё ещё была рядом, я чувствовал это. Она прятала собственные страх и боль, но я слишком давно её знал, чтобы эти уловки могли сработать…

«Я боюсь», — мысленно произнёс я.

«Того, что это не спасёт меня? — ответила Гайя с лёгкой насмешкой, — ты ведь это итак чувствуешь. Но ты должен пройти свой путь до конца».

«Что же будет?»

«Я не знаю. И у меня всё меньше возможностей увидеть это. Так что не мешкай».

Седьмой тюрвинг потеплел в моих ладонях. Но за мгновение до того, как я уравновесил все силы тюрвингов, из темноты леса вышла фигура, закутанная в тёмный плащ, и раздался знакомый голос, которого здесь никак быть не могло:

— Если бы ты был человеком, Гриша, до этого бы никогда не дошло, — грустно произнёс Эльми, опираясь на длинный белый посох.

— Это ещё что за хмырь? — воскликнул Лев, вскакивая на ноги и занимая позицию между мной и Эльми.

— Спокойно, Лёва, — ответил я, — знакомый…

Лев недоверчиво посмотрел сначала на меня, потом на Таис. И только после этого неохотно отступил.

— Не ожидал, — сказал я, — какими судьбами тут? Друзья, познакомьтесь — это Эльми, искусственный интеллект станции, координаты которой оставила Алиса.

Эльми поморщился, как будто попробовал кончиком языка дольку лимона.

— Мы достаточно далеко зашли, Гриша, чтобы не прятаться за ложными сущностями, которые иногда бывают необходимы, но лишь на определённом этапе.

— Ты о чём? — спросил я, хотя уже понимал, к чему он клонит.

— Ты ведь уже понял, что у тебя в руках — пустышка. Бесполезная наживка, которая должна была тебя провести через всё это, толкая мир к необратимой катастрофе?

«Он что, не знает?» — с удивлением подумал я.

«Тише, Гриша, — отозвалась Гайя слабеющим мыслеобразом, — он может и не знать. Даже если он тот, кто ты думаешь… мы у самой границы его владений».

— Понимаю твои мотивы. Ты не хочешь дать умереть подруге, испытывая отчаяние, — продолжал Эльми, — не хочешь сейчас признаваться в своём фиаско… — Эльми изобразил тяжкий вздох.

— Как он здесь оказался? — вмешался Кай, — как-то он слишком… самостоятелен для искусственного интеллекта, разве нет? — спросил он, и добавил, обращаясь к Эльми, — эй, кто тебя построил?

Эльми посмотрел на меня.

— Так он представился во время нашей первой встречи, — сказал я, — но, похоже, он не совсем то, чем казался. Правильно?

— Я не лгал, если ты об этом, — ответил Эльми, — в этом совершенно нет необходимости в моём положении, как ты понимаешь. И я действительно управлял той станцией, которую показал тебе. У меня их несчётное число, в каждом секторе каждой галактики. Так удобнее управлять реальностями.

Я ответил на его взгляд.

— Очень жаль, Гриша, что ты не действовал так, как действовал бы человек в твоём положении… я ведь желал тебе лучшего! Это может показаться странным, но, наблюдая за тобой, я проникся к тебе симпатией. Но… переоценил твою самостоятельность.

— Чего ты хотел добиться? — спросил я.

— Ты должен был рассказать Таис о её сыне и другой жизни. Она бы смогла вернуть часть своей личности. Ты бы стал искать способ путешествия между ветвями реальности — и, конечно же, нашёл бы его. Я ведь щедро оставил подсказки. Достаточно было бы трёх тюрвингов. Ты бы понял, что остальные три — ненужные пустышки. Конечно, потребовался бы технологический скачок и ресурсы, но ваше Братство как нельзя лучше подходило для решения этих задач! Таис вернулась бы домой. Лев подружился бы со своим братом. Ты и Катя основали бы новое движение, которое помогло бы дальнейшей трансформации биосферы, движению к абсолютному счастью для всех… у твоей умирающей подруги тоже все было бы в порядке — с вашим уходом самые опасные ветви вероятностей отсеклись бы… но с вами она бы пойти не смогла. Она, как и ты — порождение Хаоса. Но если ты, благодаря человеческой составляющей, можешь жить во внутренних мирах, то она — к сожалению, нет. Хаос в очередной раз отступил бы ни с чем, и все, включая вас, его порождения, были бы счастливы. Мне ведь очень нравится, когда все счастливы Гриша. Это ведь действительно моя цель — счастье и гармония… да, некоторые мои создания вынуждены страдать в пограничных мирах, на границах с хаосом, где жизнь довольно жестока. Но такова цена существования моего мироздания. И ты видел, сколько счастливых миров в самом центре вероятностей. Та Земля, где ты был — она всё ещё близко к пограничью, хотя вам она и может показаться настоящим раем. Там люди не обязаны умирать, например. Ты был там почти сутки — и умудрился не заметить главного, да, Гриша?

Я снова промолчал, пытаясь угадать: он играет с нами или действительно не увидел способа собрать тюрвинги?

— Кто вы, Эльми? — спросила Таис тихим голосом, — вы… создатель?

— Правильнее было бы назвать меня аватаром, — ответил Эльми, — моя полная личность — пятимерное существо, непосредственное присутствие которого могло бы причинить вам вред. Поэтому я… мы создаём подходящие инструменты для общения со своими созданиями. Нас много в наших вселенных, но мы едины. Понимаю, это трудно понять, но…

— Вовсе нет, — ответила Таис, — это не трудно. Куда труднее понять, зачем вы…

— О, понимаю, о чём вы сейчас спросите, — Эльми грустно улыбнулся, — с этого начинается разговор с любым существом в любом из моих миров, кому я открываюсь. Про зло. Про страдания. Про несовершенство… потом, если хотите, я побеседую с вами. Расскажу то, что уже говорил Грише. Но, думаю, вы уже знаете большинство ответов. Мой упорядоченный мир, мои вселенные ограничены хаосом. Единственная цель которого — разрушить то, что я создал. Обратить в ничто. И Гриша — один из наиболее сложных его инструментов из тех, которые мне до сих пор попадались.

— Гриша — человек! — вмешалась Катя, — мы создали его человеком!

— По рецепту из странного манускрипта, написанного на смеси инопланетных языков? — усмехнулся Эльми, — его дал вам хаос. Один из примеров непосредственного вмешательства. Пограничные миры, вроде этого, постоянно подвергаются атакам. Хищные сферы. Странные создания, вроде вашей грибницы… непосредственное уничтожение целых миров, обращение их в серую пыль — это то, что делает хаос.

— Не понимаю, — я покачал головой, — это не логично. Если, как ты говоришь, хаос может обращать в серую пыль целые созданные тобой миры — почему он просто не продолжает это делать? Зачем такие сложности со мной и сферами? И зачем ты создавал тюрвинги? И спирали?

— Это как раз просто, — вздохнул Эльми, — даже с твоими возможностями ты никак не научишься мыслить в пяти измерениях. Хаос может уничтожить мир или другой объект, обратить его в пыль, на самой близкой ветви вероятностей, где число моих вселенных минимально. Где нет вероятностей другого исхода для этого объекта. Я же сопротивляюсь этому, непрерывно совершенствуя и усложняя мироздание. Тюрвинги — это орудие проникновения хаоса. Вещи, нарушающие структуру созданных мной реальностей. Когда они только появились в разных мирах, у границы хаоса, я считал их самостоятельными сущностями. Но с появлением тебя, Гриша, понял — это просто инструменты, с помощью которого ты мог бы причинить куда больше вреда мирозданию, чем любой ажурной сфере могло когда-либо присниться. Ты способен обратить в хаос целые ветви вероятностей. Уменьшить мои вселенные, отдать их во власть хаоса. Поэтому я изменил тюрвинги так, чтобы ты никогда не смог бы их использовать, как было задумано.

Я посмотрел на друзей. Встретился взглядом с Каем. Напарник, похоже, держал наготове метательный нож, готовясь атаковать Эльми по моему знаку. Я незаметно покачал головой, запрещая ему это делать.

— Почему ты не уничтожил меня, Эльми, — спросил я, — почему позволил жить?

— В этом варианте Земли были авторы, которые написали очень интересную книгу. Она бы показалась тебе знакомой, Гриша, — ответил он, — книга про зверей, которые стояли около двери. Так вот, я поступил так же, как поступили люди — герои этой книги. Они позволили жить найдёнышу, который был очень похож на человека. Из любопытства, чтобы попытаться его изучить. Но только до тех пор, пока тот не подошёл вплотную к тому, чтобы исполнить предназначение своих создателей.

— Не читал, — сухо ответил я.

— Жаль, — Эльми вздохнул, — и, увы, уже не придётся.

— Ты можешь спасти Гайю, Эльми? — спросил я.

Эльми удивленно округлил глаза.

— Да, я не ошибся, когда пытался спасти тебя, Гриша, — ответил он, — несмотря на твою сущность, в тебе действительно есть что-то подлинно человеческое. Но на твой вопрос я вынужден дать отрицательный ответ.

— Жаль, — ответил я.

— Прощай, Гриша, — сказал Эльми, — это будет не больно.

Активируя седьмой тюрвинг, я процитировал слова другой книги, которую читал в детстве. Она про то, что смысл может оказаться даже там, где его совсем не ожидаешь увидеть:

— Часово — жиркие товы, — сказал я, наблюдая, как взгляд Эльми становится растерянным, — и джикали и джакали в исходе. Все тенали бороговы. И гуко свитали…

— Не-е-е-ет!!! — Эльми закричал и кинулся ко мне с невероятной скоростью.

Но было уже поздно. Я собрал и уравновесил все тюрвинги.