Асмодей нашего времени

… Это ужь, дяденька, на вашъ счетъ.

– Изорвите эту гадость!

– Нѣтъ, ужь позвольте положить сіе рукописаніе на свое мѣсто; оно непремѣнно должно дойти по адресу. Я на эти вещи смотрю съ философской точки; лакей, который пишетъ такія чувствительныя вещи, долженъ быть похвальнаго поведенія, то есть, чисто одѣваться, не пьянствовать, не вор… впрочемъ, если и случится ему что нибудь подтибрить, то отъ чистаго сердца и единственно изъ желанія подарить предметъ своей страсти. Вотъ я такъ никакъ не устрою на этотъ ладъ моего Пимку; вѣчно съ разорваннымъ локтемъ и подбитымъ скуломъ, по неосторожности.

Племяннячковъ вышелъ въ прихожую и тотчасъ опять воротился къ Софьинѵ, но уже безъ письма.

– Ну-съ, теперь пожалуйте сигарочку за труды.

Взявъ сигару, Племянничковъ повалялся въ кресло и вздохнулъ, какъ будто послѣ усиленныхъ занятій.

– Откудажь вы теперь, Ѳедоръ Степановичъ?

– Кто я? кто бишь это говоритъ гдѣ-то: "обыдохъ вселенную и ce азъ!"

– Да что вы, все рыскаете по городу безъ всякаго дѣла?

– Господи Боже мой! Не грѣхъ ли вамъ говорить это, дяденька? Я рыскаю безъ дѣла – да помилуйте, вздохнутъ некогда! Не успѣешь побриться, надо ѣхать… или то бишь, идти, потому что я съ нѣкотораго времени, для вяшчаго моціона, пѣшешествую, по милости подлеца Павлушки: не вѣритъ каналья… да-съ, такъ надобно идти посмотрѣть, все ли въ порядкѣ на улицахъ, заглянуть въ модные магазины, потомъ завернуть на часокъ къ кому нибудь изъ смертныхъ, близкихъ ко мнѣ, какъ вы, напримѣръ, дяденька…

– Такъ, да нуждаются ли они въ васъ?

– Что мнѣ за дѣло? Я въ нихъ нуждаюсь. Продолжаю впрочемъ. Далѣе наступаетъ пора визитовъ, ну, и пошелъ съ двора на дворъ; глядишь, не тамъ, такъ въ другомъ мѣстѣ просятъ остаться на обѣдъ; послѣ обѣда благоразумное занятіе или въ преферансъ, или въ ералашъ, или въ ломберъ, а тамъ – глядь – и вечеръ. Опять новыя хлопоты: надо быть и тамъ и тамъ, словомъ вездѣ; ну, вотъ вамъ и день весь! Устанешь, какъ почтовая лошадь, "и въ постелю жосткую, какъ въ могилу кинешься." Послѣднее онъ даже пропѣлъ.

– Дѣйствительно.

– На другой день опять таже исторія.

– И на третій таже?

– Само собою.

– А конецъ-то гдѣже?

– Въ вѣчности! трагически произнесъ Племянничковъ, поднявъ руку.

– Славно вы готовитесь къ ней!

– А разумѣется. Чегожь вамъ еще? Служу вѣрой и правдой общественнымъ пользамъ.

– Чѣмъ это?

– Какъ вы туги, дяденька, въ понятіяхъ-то! Чѣмъ, – а кто же разноситъ новости, такимъ воловьимъ шагомъ разгуливающія по городу? Кто сообщаетъ прекрасной и даже непрекрасной половинѣ рода человѣческаго вѣсти о вновь прибывшемъ транспортѣ парижскихъ цвѣтовъ и варшавскихъ шляпокъ? Кто является необходимымъ третьимъ для законной партіи въ нодкаретный преферансъ? Кто…

– Ну, довольно, довольно!

– То-тожь и есть-то! Сами вотъ теперь убѣдились, дяденька, что мы не даромъ землю бременимъ.

– Да, я убѣдился только въ томъ, что вы какъ-то умѣете жить, ничего не дѣлая.

– А вы что дѣлаете, позвольте васъ спросить! Воображеніями занимаетесь? Развѣ лучше засѣсть доѵа, и… того… Что это у васъ за книга? сказалъ Племянничковъ, схвативъ Дневникъ Софьина.

– Оставьте, Ѳедоръ Степанычъ.

– Позвольте, глазкомъ лишь взгляну.

– Оставьте же, говорю вамъ, сказалъ Софьинъ, потянувшись взять изъ рукъ Племянничкова Дневникъ свой, но неугомонный повѣса, поднявъ книгу надъ головой, зачиталъ вслухъ: "Сердце человѣческое – глубокій колодезь. Не изсякаетъ въ колодезѣ вода, сколькобъ вы ни брали ее; не изчезаетъ и въ сердцѣ потребность любви, хотя бы…

Софьинъ въ неудовольствіи опустился въ кресло.

– Дальше и читать нечего, сказалъ Племянничковъ, кладя книгу на столъ. Понятно, къ чему оно клонится.

Софьинъ молчалъ.

– Ну, не сердитесь же, дяденька; вѣдь вы меня знаете – на все про все секретъ. Только вотъ что: для ради какой причины вы забыли Небѣдовъ?

– Такъ.

– Хорошъ отвѣтъ!

– Гдѣжь взять лучше?

– Ну, да хоть въ этой мелко исписанной книгѣ: сердце – глубокій колодезь, чѣмъ больше изъ него черпаютъ, тѣмъ… сердцу легче… или нѣтъ, какъ-то не такъ…

Софьинъ съ досадой сталъ барабанить пальцами по ручкѣ кресла.

– Послушайте, дяденька, я вижу съ вами надо говорить, какъ отцу съ сыномъ. Ну что вы въ самомъ дѣлѣ? Ну какъ это можно? Ну на что это похоже?

– Да что вы пристали ко мнѣ? сказалъ Софьинъ, невольно разсмѣявшись.

– Какъ что! Помилуйте! Сердце-то человѣческое не котлетка изъ картофелю, сказалъ какой-то нѣмецкій философъ.

– Что вы плетете!

– Ей-богу такъ! Оно, точно, по русски выходитъ глупо, а по нѣмецки очень хорошо. Это ужь всегда такъ у нѣмцевъ.

– Къ чему все это?

– Позвольте-съ. У насъ дѣло шло о сердцѣ,– да-съ. Оно у васъ разшевелилось было, а вы опять положили его подъ прессъ вашихъ вѣчныхъ думъ и думокъ.

– Чтожь дѣлать Ѳедоръ Степановичъ, ужь, видно, такова моя натура.

– И, полноте, не гнѣвите Бога!

– А вы давно были у Небѣдовъ? спросилъ Софьинъ, потянувшись за сигаркой въ противную отъ Племянничкова сторону.

– Да какъ бы это сказать, – вчера въ полдень да вчера вечеромъ.

– Чтожь они, какъ?

– Да все также, по прежнему: съ Еленой о музыкѣ, съ Соломонида объ аристократіи, съ Marie… ахъ, да вѣдь я и забылъ сообщить вамъ новость.

Владиміръ Петровичъ поднялъ голову.

– Вы теперь не угадаете ее, сказалъ Племянничковъ.

– Кого?

– Marie.

– А что такое?

– Такія залетныя понятія, просто… какъ бишь это по иностранному-то… femme émancipèe, что ли.

– Что съ ней сдѣлалось? сказалъ Софьинъ съ хладнокровіемъ, плохо прикрывавшимъ возбужденное любопытство.

– Тамъ теперь всякій денъ Пустовцевъ.

– Ну, такъ чтожь изъ этого?

– Вы хорошо, дяденька, познакомились съ нимъ?

– Да, человѣкъ порядочный.

– Сядетъ онъ вамъ на шею.

– Мнѣ?

– Да, вамъ-съ.

– А мнѣ что до него?

– Да ужь не секретничайте. Впрочемъ некого винить; сами виноваты, дяденька! Нужножь было засѣсть сиднемъ, и глазъ не показывать. Вотъ теперь и возитесь!

– Съ кѣмъ?

– Съ Marie.

– А что мнѣ до нея?

– Какъ что? Да развѣ я не замѣтилъ?

– Что вы тамъ замѣтили! съ досадой сказалъ Софьинъ.

– А ужь что бы ни замѣтилъ, да замѣтилъ. Право, дяденька, худо вы сдѣлали. Куй желѣзо, пока горячо; остынетъ, опять придется разваривать. А послѣ такой закалки, какую дѣлаетъ Пустовцевъ, гляди, что вашему-то молоту и не поддастся этотъ матеріалъ.

– Я не хочу и браться за это.

– Не хотите?

– Не хочу.

– Ну, такъ я возьмусь. Воля ваша, а мнѣ этотъ Пустовцевъ какъ-то не нравится. Такая противная рожа! А эта самонадѣянность, эти дерзкія выходки, прикрываемыя знаніемъ свѣта, который, кажется, видѣлъ онъ въ подворотню своей школы, эти правила, которыхъ бы самъ чортъ испугался – страхъ какъ мутятъ мою душу. Право, дяденька, очень не дурно было бы, еслибъ вы стали поперекъ этому лохматому чародѣю и показали бы всѣмъ, кто онъ и что и какъ. Я, признаться, боюсь браться за это дѣло; пороху-то у меня черезчуръ пересыпано; того гляди, вспыхну, и тогда прощай благоразуміе!

– Да чтожь тамъ такое?

– А вотъ что: Пустовцевъ по наполеоновски, знаете, миновавъ всѣ крѣпости, прямо ударилъ на главный пунктъ операціонной линіи.

– Говорите, пожалуста, безъ иносказанія!

– Можно-съ, почемуже. Онъ, изволите видѣть, обратился къ самой Marie, и замѣтивъ, что она головкой-то слабенька, давай надувать ей въ уши свои эксцентрическія правила.

– Ну!

– Ну, ея благоразуміе – то и простудилось,

– Опять иносказанія!

– Да что съ вами, дяденька? Вы съ нѣкотораго времени рѣшительно отказываетесь понимать мой фигурный языкъ.

– А скоро вы поѣдете или пойдете?

– Вотъ это мнѣ нравится! Да развѣ можно тамъ выпроваживать гостей?

– Можно; мнѣ нужно кой-чѣмъ заняться.

– А если я разгнѣваюсь?

– Не надѣюсь.

– То-то и есть-то! Ну хорошо, до свиданья, дяденька! А парочку сигарочекъ ужь позвольте ради запасу… Ахъ, чуть было не забылъ! Не оставилъ ли я у васъ какъ нибудь моего бумажника? Тамъ было рублей съ десятокъ. Пожалуй, дяденька, бумажникъ-то оставьте у себя, а деньжонки-то ужь пожалуйте.

Софьинъ не могъ воздержаться отъ улыбки при такой манерѣ выпрашивать въ долгъ, безъ отдачи.

– Да куда вы дѣваете деньги? сказалъ онъ, доставая бумажникъ. Давно ли вы показывали мнѣ съ полдюжины радужныхъ?

– Увы, labitur omne, суета суетствій! Нем а , дяденька. Кредиторы, анаѳемы, все выточили. А что оставалось, – ну, туда сюда, я ничего не осталось.

– Эхъ, какой же вы! Ну вотъ вамъ ваши деньги. Только пожалуста, не забывайте впередъ у меня ни вашего кошелька, ни бумажника.

– Не могу дать вѣрнаго слова. Ахъ, произнесъ Племянничковъ трагически, до чего доводитъ человѣка разсѣянность! Вмѣсто двухъ захватилъ четыре сигары!.. До свиданья же, дяденька! Покорнѣйше благодаримъ-съ.

И напѣвая какой-то водевильный куплетъ, Племянничковъ вышелъ.

Оставшись одинъ, Софьинъ долго ходилъ большими шагами, оттолкнувъ съ досады кресло, выдвинувшееся на средину, безъ всякаго дурнаго умысла. Потомъ онъ остановился у окна, заложивъ руки за спину. Громкій стукъ проѣзжавшихъ дрожекъ обратилъ его вниманіе. Укутанный съ изысканной небрежностью въ щегольскую альмавиву, и положивъ ноги на крылья дрожекъ, сидѣлъ или вѣрнѣе лежалъ Пустовцевъ и насмѣшливо глядѣлъ на окна квартиры Софьина. Лицо его зардѣлось яркимъ румянцемъ; онъ съ рѣшительнымъ видомъ кликнулъ Никиту и велѣлъ закладывать лошадей.

– Bon jour; мусье Софьямъ, проговорила мадамъ Небѣда, граціозно протягивая руку. Вы совсѣмъ забыли насъ. Можно ли это? Въ ваши лѣта жить такимъ отшельникомъ непростительно.

– Склоняю передъ вами мою повинную голову, отвѣчалъ Софьинъ, оффиціально улыбаясь.

– Вы, говорятъ, имѣете престранную привычку, вдругъ ни съ того ни съ сего покидать вашихъ знакомыхъ, и иногда по полугоду не заглядывать къ нимъ.

– Точно, въ характерѣ моемъ есть такая странность.

– Надобно "сокращать свой характеръ", важно замѣтила Соломонида Егоровна.

– Впрочемъ мои добрые знакомые не въ претензіи на меня за то. Они снисходительны къ подобнаго рода капризамъ больной, разстроенной моей души.

– Ахъ, мусье Софьинъ, неужьто вы такъ мало владѣете собой?

Софьинъ устремилъ на нее вопрошающій взглядъ, рѣшительно не понимая, къ чему сдѣланъ ею такой вопросъ. Соломонида Егоровна расхохоталась. Владиміръ Петровичъ, неизвѣстно почему, осмотрѣлся кругомъ.

– Я вижу, продолжала Соломонида Егоровна, что вы меня не поняли. Вотъ что значитъ, позвольте вамъ замѣтить, удаляться отъ общества! Вы уже отвыкли отъ языка насъ бѣдныхъ смертныхъ.

– Что вы хотите сказать этимъ, Соломонида Егоровна? Вмѣсто отвѣта, мадамъ Небѣда снова расхохоталась. Положеніе Софьина становилось часъ отъ часу хуже и нестерпимѣе.

– Перемѣнимте разговоръ, сказала Соломонида Егоровна, задыхаясь отъ смѣха.

Софьинъ поправилъ на головѣ волосы и непримѣтно потеръ себѣ лобъ.

– Чтожь новенькаго? сказала мадамъ Небѣда, прищуривъ глаза.

– Вы сами же изволили назвать меня отшельникомъ, такъ какія же могутъ быть новости у отшельника?

– Значитъ, вы на меня разсчитываете? Напрасно.

– И не думалъ. Я бываю у моихъ добрыхъ знакомыхъ не изъ любопытства, и совсѣмъ не для того, чтобъ выспрашивать городскія новости.

Въ тонѣ, какимъ произнесены были эти слова, слышалась худо скрываемая досада. Нельзя было не замѣтить, что все сказанное мадамъ Небѣдой было результатомъ какихъ-то сплетней и наговоровъ, и что, какъ видно, кто-то сильно постарался на счетъ Софьина.

– Maman, maman! прозвучалъ крикливый голосъ Жоржа: не удается, хоть тресни! продолжалъ онъ, прыгая на одной ногѣ съ какой-то бумагой въ рукѣ.

– Ou\' est que vous faitez? жеманно спросила маменька.

– Кесь-кеву, кесь-кеву! Нашъ попка въ Петербургѣ выговаривалъ гораздо лучше… а, bon jour! сказалъ онъ, увидавъ Софьина и небрежно протягивая ему руку: гдѣ это вы пропадали?

– Жоржъ! вы забываетесь! сказала мамаша съ нѣжной строгостью.

– Вообразите, monsieur Софьинъ, продолжалъ Жоржъ, не обративъ никакого вниманія на замѣчаніе своей мамаши, – какъ ни билась Marie, не выходитъ!

Онъ поднесъ бумагу къ самому носу Софьина.

– Угадайте, кто это?

Софьинъ взглянулъ на подставленный ему листокъ. Тамъ была набросана карандашомъ какая-то рожа, и видно было по всему, что художникъ не имѣлъ ни малѣйшаго понятія o живописи, а натужилъ свое воображеніе, схватывая нѣкоторыя, рельефно выдававшіяся черты чьей-то физіономіи.

– Ну, угадываете чтоль?

– Пѣтъ, не угадываю, холодно отвѣчалъ Софьинъ, отстраняя рисунокъ.

– Какъ же не угадать? Ну, смотрите!

Онъ перекинулъ черезъ руку Софьина, которою отстранялъ онъ отъ себя неугомоннаго Жорженьку, рисунокъ, и приблизилъ его ни этотъ разъ ужь такъ близко къ носу Софьина, что тотъ подался назадъ и покраснѣлъ съ досады.

– Онисима Сергеевича нѣту-съ? сказалъ онъ, уклоняясь отъ Жоржа и обращая рѣчь къ Соломонидѣ Егоровнѣ.

– Да что у тебя тамъ такое, моншерь?

– Да ты-то, кесь-кеву, угадаешь; мнѣ хочется, чтобъ вотъ они.

– Ну-ка, ну, покажи, сказала маменька, нѣжно улыбаясь.

– Дай грошъ! сказалъ Жорженька, прижавъ бумагу къ груди и подбѣгая къ мамашѣ на одной ножкѣ.

– Дамъ, дамъ, шалунишка.

– Дамъ, дамъ, – гдѣжь ты его возьмешь? Гроша вѣдь нѣту, а есть двѣ копейки.

– Проказникъ! нѣжно сказала маменька, обращаясь къ гостю. Вотъ таковъ онъ всегда у меня! Пребыстрое дитя!

Жоржъ подалъ ей рисунокъ

– Ужь не Пустовцевъ ли это? спросила Соломонида Егоровна.

– А есть сходство?

– Есть, особенно въ прическѣ.

– Ну, нашла въ чемъ! Да Пустовцевъ отъ роду не носилъ никакой прически. Онъ даже и расчесывается собственной пятерней. А угадайте, мусье Софьинъ, кто рисовалъ?

– Жоржъ! подхватила Соломонида Егоровна, желая остановить его.

– Ну, что? Развѣ нельзя сказать? А вотъ скажу же: Marie. Да нечего крутить головой-то, нечего!

Софьинъ улыбнулся; но что было въ этой улыбки, опредѣлить трудно. Можетъ, онъ улыбнулся настойчивости дерзкаго мальчишки, можетъ, нѣжной слабости матеря, а можетъ быть… впрочемъ трудно сказать, чему онъ улыбнулся. Но горько-насмѣшлива была эта улыбка…

– Вотъ, батенька, продолжалъ Жоржъ, какъ у насъ занимаются-то! Не одѣваемся до полудня, и цѣлыя утра просиживаемъ да сочиняемъ портреты, – ей-богу! Пожалуй, срисуемъ и васъ, только съ преогромнымъ носомъ. Да, батенька! Marie написала Пустовцева и въ мундирѣ, нарисовала и во фракѣ, и въ пальто, и въ дрожкахъ, и верхомъ, и въ профиль и en face, – да-съ; она говоритъ, что занимается этимъ con amore, какъ настоящая художница. Вотъ у насъ какъ!

Соломонида Егоровна сидѣла, какъ на иголкахъ, находя себя въ полной невозможности остановить безпощадную болтовню неугомоннаго негодяя. Софьинъ тоже выискивалъ случай, какъ бы откланяться такой честной компаніи и въ душѣ проклиналъ себя и свой неудачный выѣздъ. Въ гостиную вошла Елена, – и странно! въ движеніяхъ ея Софьинъ не замѣтилъ ни прежняго фанфаронства, ни оскорбительной небрежности. Напротивъ, Елена показалось ему какъ будто скромнѣе и тише.

– Bonjour, monsieur Софьинъ, сказала она, черезчуръ вѣжливо, подавая руку. Какъ долго мы лишены были удовольствія васъ видѣть! Не спрашиваю о причинахъ. Ваши потери такъ велики, вашъ постъ такъ важенъ, ваши занятія такъ многосложны и разнообразны, что нѣтъ мудренаго, если вы чуждаетесь свѣта.

Софьинъ не могъ не замѣтить, что и эта тирада хорошо подготовлена. – Благодарю васъ, Елена Онисимовна, отвѣчалъ онъ, за такое высокое понятіе обо мнѣ и о моихъ занятіяхъ; но дѣло объясняется проще, я иногда хандрю, и потому прячусь отъ людей съ моей кислой физіономіей.