Завет Петра. Аудит империи

Глава 22

Петербург. Зимний дворец.

31 января 1725 года.

Буквально через пять минут двери вновь открылись.

Вернулся Бестужев. А следом за ним, робко ступая по наборному паркету, в кабинет вошли сразу шесть человек. Одеты невзрачно, в париках, но в таких… выцветших, словно подобранных на пыльной дороге. Сапоги вот начищены до блеска, что в моем понимании есть свидетельство порядка. Организованные внутри люди всегда следят за обувью.

Это были те самые писари, которых Алексей Петрович отбирал лично. «Лучшие из лучших», как он уверял. Я окинул их цепким взглядом и остался доволен. Меня приятно удивило, что передо мной стояли не замшелые, пузатые дьяки с сальными бородами, привыкшие брать взятки борзыми щенками, а молодые ребята. В их глазах читался благоговейный страх перед Императором, но сквозь него просвечивал голод. Голод до работы, до чинов, до признания.

У них не было знатных фамилий. И это означало, что им придется из кожи вон лезть, грызть землю и делать всё безукоризненно качественно, чтобы удержаться в моей новой системе координат. Это была глина, из которой я собирался вылепить новую имперскую бюрократию. Не сразу и этими шестью парнями системы не создать. Но дом по кирпичику строится.

У людей, по-настоящему голодных до работы, карьеристов в лучшем смысле этого слова, есть особый, почти хищный блеск в глазах. Многие вельможи старой закалки этого не улавливают, принимая за дерзость, но я-то подобное считываю мгновенно. Между прочим, блеск этот порой бывает и нездоровым, фанатичным, но сейчас он был абсолютно уместен. Именно на таких людей — молодых, цепких, готовых выгрызать свой шанс зубами — и стоило рассчитывать в том сложнейшем деле, которое я затеял.

— Объясняю вам, неразумным, как это должно работать, — заговорил я, прохаживаясь вдоль длинного стола.

Возле каждого из шестерых юношей уже лежали стопки дорогой плотной бумаги, очиненные гусиные перья и открытые чернильницы. Юные писари ловили каждое мое слово, боясь даже лишний раз моргнуть.

— Ты, — я указал на крайнего слева, русого парня с умным лицом, — слушаешь и запоминаешь первую фразу, там, где я делаю паузу, остановку. И сразу начинаешь ее записывать. Как только я произношу вторую — ее подхватывает и пишет второй человек. Третью — третий. И так по цепочке. Уставать будете сильно, запястья будет сводить. Поэтому вам на смену, как только начнет падать скорость, будут приходить другие шестеро. И пока первая смена пишет под диктовку, вторая, в соседней комнате, будет сводить ваши разрозненные листы в единый, связный и чистовой текст. Понятно?

По их вытянувшимся лицам было абсолютно понятно, что им ничего не понятно. Идея конвейерного производства, примененная к канцелярии, ломала их привычное представление о работе с документами.

Но я был настойчив.

— Начали… Повеливаю явиться ко мне не позднее десятого числа февраля месяца всем розмыслам, кто удумал будь какую механизму. Список, кто обязательно прибыть повинен прилагаю к указу. С собой имать чертежи, прожекты собственные на рассмотрение мое…

Как только мы начали пробную диктовку, поначалу возникла суета. Кто-то не успел, кто-то капнул кляксу, кто-то переспросил. Однако уже минут через пятнадцать писари втянулись в ритм. Я словно превратился в живой метроном. Скрип гусиных перьев по бумаге зазвучал синхронно, как барабанная дробь. Да, придется повозиться еще пару дней, чтобы отточить эту систему стенографии, но было очевидно — дело пойдет.

И это было жизненно необходимо. Многое из того, что я был готов внедрять в России прямо сейчас, уже было четко выстроено и каталогизировано в моей голове. Мне не нужны были черновики. Тот же самый, пусть пока и примитивный, учебник по макроэкономике и банковскому делу, критически необходимый Империи в нынешних условиях, я мог надиктовывать днями и ночами — хватило бы только здоровья и луженых связок.

Ну и чернил с бумагами. А перья… так не будет их, пусть сами гусей и ловят, я видел, тут, у дворца есть гуси. Ощиплем, если нужно. Впрочем, нужно задуматься все о стальном пере и в целом о шариковой ручке и карандашей еще…

Если бы писарь работал один, классическим способом, создание такого труда по экономике, как и многое другое, заняло бы месяцы. Но с моим конвейером… Если я знаю материал назубок, то как говорю — так они пусть и пишут. И тогда не пройдет и пары недель, как я явлю опешившему Сенату первый в России прогрессивный, монументальный труд по организации государственного банковского дела.

А следом нужно будет обязательно выпустить методические брошюры. Пошаговые руководства для будущих русских банкиров, чтобы они, дорвавшись до капиталов, не сели в лужу и не ударили в грязь лицом перед хищниками из Амстердама и Лондона.

— Хотя на первых порах всё равно придется привлекать иностранных банкиров… — задумчиво произнес я вслух, когда последний из писарей поставил аккуратную точку, завершая наш первый, тренировочный прогон.

— Ваше императорское величество, позвольте восхититься, — насилу закрыв рот от удивления, сказал Бестужев.

— Не позволяю. А вот себе таких завести, если есть что записывать — дозволяю, — усмехнулся я. — А нынче еще иной указ напишем. Вкусный указ и зело полезный для Отечества нашего.

Писари сменили перья, долили чернил, изготовились.

— Бортничество изжило себя. Суть есть пчеловодство — занятие богоугодное и важное. И вот как оно ладиться повинно…

Текст, который я только что им надиктовал для проверки скорости, вообще не касался финансов. Это был трактат о пчеловодстве.

Почему пчелы? Просто этот текст крутился у меня в голове последние несколько дней. Причиной тому был едкий, сладковатый запах настоящих восковых свечей, который пропитал весь кабинет. Этот запах не давал мне забыть суровую реальность: воск в этом времени добывается тяжело и стоит дорого. Это всё еще предмет роскоши.

В то время как простой народ, от крестьян до мещан, жжет в избах дешевую лучину — искрящую, чадящую, из-за которой целые кварталы той же Москвы выгорают дотла с пугающей регулярностью. Экономика должна решать и такие, казалось бы, бытовые вопросы.

И пчеловодство — это почти как добывать нефть в будущем. По-любому покупатель, пока не будет изобретен парафин, найдется. Так почему бы не поставить ульи добротные, не «изобрести» медогонку? Ведь тут никаких особых проблем не нет, ну или я их не вижу.

Мои мысли прервал скрип открываемой двери.

— Ваше Величество, всё готово, — сухо и по-военному четко доложил вошедший генерал-аншеф Иван Иванович Бутурлин. — Семья собрана. Ожидают-с.

Я отложил в сторону листок с текстом про ульи, тяжело вздохнул и поднялся.

Мне предстояло, пожалуй, более важное и тяжелое собрание, чем утренняя выволочка вельможам. Я шел в серпентарий. Во второй раз. Но теперь «семейные» приемы пищи в столовой становились регулярными.

Работа над историческими ошибками Петра Великого означала для меня не только реформы армии и флота. Это была еще и отчаянная попытка склеить Семью. Ту самую династию Романовых, которую, казалось, склеить было уже физически невозможно после всех казней, ссылок, незаконнорожденных детей, интриг вокруг престолонаследия и откровенной взаимной ненависти.

Там, в парадном зале, меня ждал клубок целующихся змей. Родственнички, готовые в любой момент вцепиться друг другу в глотки ради близости к трону.

Но это не значило, что я должен опустить руки. Я был обязан попытаться. Или, как минимум, жесткой рукой создать для всей страны безупречную иллюзию того, что в семье русского Императора царят мир, благодать и взаимное уважение.

В народе не зря говорят, что рыба гниет с головы. А в огромном, неповоротливом теле Российской Империи именно я и был этой головой. И то, как я поведу себя в отношении собственной семьи, то, как я выстрою культуру и традиции правящего дома — скопирует вся аристократия, а за ней и простой народ. Я хотел, чтобы русские семьи были крепкими. А значит, пора было заставить Романовых вспомнить, что они — одна кровь. Даже если для этого придется пригрозить им топором.

— Передай им, что скоро буду. Пусть не поубивают друг друга до моего появления, — сказал я.

Петербург. Дом Долгоруковых.

1 февраля 1725 года.

Воздух в обширной библиотеке особняка казался густым, выкачанным до звона в ушах. Они сидели в полумраке, не приказывая слугам зажечь новые свечи взамен оплывших. Трое могущественнейших людей Империи были не просто растеряны или дезориентированы. Ощущение было физиологическим, пугающе реальным — словно каждому из них внезапно, без наркоза, отрубили ногу.

Казалось бы, какое-то время можно стоять, опираясь на костыли или чужое плечо, убеждать себя, что без одной из нижних конечностей можно жить. Но физика неумолима: центр тяжести смещен, и итог всё равно один — неминуемое, жалкое падение в грязь. Князь Голицын, князь Долгоруков и князь Юсупов — люди, еще вчера мнившие себя вершителями судеб с безграничными возможностями, сегодня чувствовали себя беспомощными калеками.

Тяжелую тишину прорезал сухой, надтреснутый голос хозяина дома.

— Он смотрел прямо на нас, — сенатор Дмитрий Михайлович Голицын, идеолог старой аристократии, медленно стянул с носа круглые европейские очки. В его выцветших, но обычно надменных глазах сейчас плескалась неприкрытая тревога. — В самую душу смотрел. Каждому.

— Нужно убить Остермана, — прошипел из глубокого кресла Григорий Дмитриевич Юсупов. Его пальцы, унизанные перстнями, нервно теребили кружевной манжет. Опытный царедворец, переживший не одну опалу, Юсупов сейчас походил на загнанного в угол лиса. — Это же он, хитрая немецкая морда. Больше некому. Андрей Иванович предал нас, сдал со всеми потрохами!

— Да к дьяволу Остермана! Разговор сейчас вообще не об этом! — выкрикнул Долгоруков. — Нам-то что делать? В одно ярмо впряглись.

— Ты, Василий Владимирович, то думай, что говоришь. Обидеть желаешь? Я не скот, кабы в ярмо впрягаться, — выкрикнул Юсупов.

— А вот иди и скажи это Петру! — не остался в долгу Долгоруков.

Князь Василий Владимирович Долгоруков, вспыльчивый рубака и генерал, резко вскочил. Паркет жалобно скрипнул под его тяжелыми ботфортами. Лицо Долгорукова пошло красными пятнами, он был на грани взрыва. Его ладонь инстинктивно легла на эфес фамильной сабли, словно он готов был изрубить в щепки хотя бы этот проклятый дубовый стол, раз уж не мог дотянуться до врагов.

— Он всё знает! — рявкнул Долгоруков, нависая над столом. — Я не понимаю, почему Петр до сих пор не приказал Ушакову взять нас? Почему мы сидим здесь, а не в казематах Петропавловской крепости с вывернутыми на дыбе руками? А некоторых он так и вовсе… словно бы простил!

Дмитрий Михайлович Голицын болезненно поморщился, уловив брошенный в его огород увесистый камень. Назначение его младшего брата, Михаила Михайловича Голицына, сразу в чин генерал-фельдмаршала было настолько внезапным и нелогичным в свете их заговора, что не укладывалось ни в одну голову.

Просто пришло уведомление от Императора. Сухое, протокольное. И всё. Если бы не короткая приписка, сделанная на полях лично рукой выздоровевшего царя… Голицын закрыл глаза, вспоминая эти строчки, от которых веяло могильным холодом: «Думайте. Времени не так много».

— Ранее так с нами, как кошка с мышью, царь не игрался. Али мы чего-то не улавливаем? — задумчиво, не обращая внимание на почти что истерики Долгорукова, сказал Голицын. — Подумайте, бояре…

— Серед вас я и последний боярин, к тому… Но о чем тут думать? — зло усмехнулся Долгоруков, перехватывая взгляд хозяина дома. — О том, чтобы собрать целый миллион рублей⁈ Это же чистой воды разбой! Для того чтобы не быть обвиненным в государственной измене, мы должны откупиться? У меня в Петербурге и нет таких денег.

— Для каждого из нас… может быть, кроме тебя, князь, — подал голос Юсупов, кивая в сторону взбешенного Долгорукова, — миллион рублей — это такие деньги, что если и получится всё распродать по живому, то после этого вся родня по миру с сумой пойдет. Мы станем нищими.

Юсупов нервно облизал пересохшие губы и, понизив голос, озвучил то, о чем все трое думали последние часы:

— А если ничего не платить? Да, прийти в Сенат. Покаяться. Без денег, но с повинной головой признаться во всем. Так, может быть, не на плаху пошлет? Отправит куда-нибудь в Сибирь, в ссылку…

— А там, глядишь, и всё изменится, — мгновенно уловил мысль подельника Долгоруков, прекратив мерить шагами кабинет. В его глазах блеснула надежда военного стратега, привыкшего к тактическим отступлениям. — Не успеем доехать до дальнего острога, как Император… неровен час… помрет от своей хвори. Загнуться он должен был еще месяц назад! Умрет — и новая власть нас вернет из ссылки с почестями. Как мучеников.

Дмитрий Михайлович Голицын покачал седой головой. Его лицо напоминало застывшую античную маску.

— Я старше вас, господа, — глухо, но веско произнес он. — Мне шестой десяток на исходе. Такие переезды в кандалах по этапу просто убьют меня. Я сгнию в телеге на первом же тракте. Да и не в трусости дело.

Голицын тяжело оперся о столешницу, подавшись вперед. В его взгляде вспыхнул фанатичный огонь убежденного идеолога.

— Сколько раз я говорил вам? Сколько раз твердил в Сенате? России потребно устройство, как у англичан! Нам своя Палата лордов нужна, а не самодурство. На троне пускай бы сидел тот, кто красоваться будет на нем, балы давать, да бумаги наши подписывать. А не головы рубить и капиталы отжимать! Власть должна быть у высших родов!

И Юсупов, и Долгоруков синхронно поморщились. Им, конечно, очень нравилось то, как красиво и складно рассуждал престарелый, начитанный князь. Но сейчас эта философия казалась пустым сотрясанием воздуха. Их заботило только одно: как спасти собственные шеи от топора, а состояния — от конфискации. Вопрос обустройства России волновал их разве что в десятую очередь, да и то — лишь при условии, что им удастся скинуть Петра.

В библиотеке вновь повисла долгая, вязкая пауза. Слышно было лишь, как в углу монотонно, отмеряя утекающее время, тикают напольные голландские часы.

Еще утром они были полны решимости. Они делили министерские портфели и кроили карту Империи. А теперь они увидели, что государь не просто выжил. Он словно переродился. Пробудился от долгой спячки не больным стариком, а расчетливым, ледяным хищником, который видит их насквозь.

— Ох, и нелёгкие времена нас ждут, господа, — пробормотал Григорий Юсупов, зябко кутаясь в теплый камзол, словно в комнате резко похолодало. — Если мы ничего не сделаем… он сожрет нас по одному.

А ведь еще недавно, каких-то пару дней назад, Юсупов смело и отчаянно кричал, что государя нужно устранить немедленно, пока он слаб. А вот сейчас, сидя в полумраке библиотеки, Григорий Дмитриевич всей душой желал, чтобы эти страшные, роковые слова — «цареубийство» — прозвучали из чужих уст. От кого угодно, только не от него. Страх липкими щупальцами сковывал горло.

— Да что ж мы жмемся, как девки на выданье⁈ — взорвался наконец Долгоруков и со всей дури шарахнул тяжелым пудовым кулаком по дубовому столу. Звякнул хрустальный графин, расплескав рубиновое вино.

Разговор этот происходил в его собственном доме в Петербурге, на Миллионной улице. Место было выбрано не случайно. Князь Василий Владимирович, как человек военный, мыслил категориями тактики и фортификации. Этот особняк, стоявший в относительном уединении, казался идеальным штабом для заговора. Здесь было трудно подслушать, сложнее подобраться незаметно. Долгоруков лично рассчитывал: даже если сам Ушаков с целой ротой преображенцев нагрянет их арестовывать с парадного входа, у них останется шанс. Через задние дворы, через густые заросли кустарника можно было уйти к Зимней канавке, прыгнуть в заранее приготовленную лодку и раствориться в питерском тумане.

Резкий окрик хозяина дома словно вывел остальных из оцепенения.

— А ты прав, Василий Владимирович… — медленно произнес Юсупов. Лицо его побледнело, но он заставил себя выпрямиться, набрался мужества и посмотрел прямо в налитые кровью глаза генерала. — Хватит скулить. Давайте думать. Сколько у кого людей? Надежных людей, которых можно прямо сейчас, без лишних вопросов, взять на дело лихое? В самое ближайшее время нам нужно сделать попытку. Иначе… Иначе, когда мы взойдем на эшафот, мы сами себе не сможем простить эту бабью слабость.

— Нет! Своих людей я не дам! — голос Голицына сорвался на испуганный, почти старческий фальцет. — Без меня. На што мне подставлять Михаила-брата?

Дмитрий Михайлович попятился от стола, вжавшись спиной в книжные стеллажи, и начал активно, почти в панике, махать руками в воздухе, словно отгораживаясь от самой этой мысли. Идеолог пока не состоявшейся «русской Палаты лордов» оказался совершенно не готов к грязной, кровавой поножовщине. Он все в белых перчатках, да словом желал устлать дорожку к русскому парламентаризму, а на деле, так и олигархии.

— Не гоже так, Дмитрий Михайлович, — вызверился Долгоруков.

— Мои люди — это дворовые да секретари! — бормотал в ответ Голицын. — Они к такому, кровь пускать, не приучены! Если хоть один проговорится в кабаке спьяну… Нас всех на кол посадят! Нет!

— Уймись, Дмитрий Михайлович, — брезгливо поморщился Долгоруков, смерив старого политика презрительным взглядом. — Обойдемся без твоих писцов. Найдем мы, кого нанять. Есть в столице отчаянные головы из бретеров да отставных офицеров, кому терять нечего, кроме долгов. За золото они и мать родную зарежут.

Генерал нахмурился, его пальцы начали машинально отбивать по столешнице военный марш. Мозг стратега уже работал, просчитывая варианты.

— Но во дворце царя не взять, — размышлял вслух Долгоруков, глядя в одну точку невидящим взглядом. — Там Преображенский полк. Там гвардия на каждом посту. Там этот цепной пес Ушаков всё перекрыл. А еще и генерал Матюшкин… Как его не отодвигали ранее от Петра, все равно прорвался к царю чуть ли не в денщики. Во дворце нас сомнут. Нужно брать его на выезде. На охоте или по дороге в Сенат…

Он замолчал, потирая подбородок. Со стороны казалось, что князь полностью погрузился в планирование покушения.

Однако за суровым, сосредоточенным фасадом старого рубаки скрывалось нечто иное. Долгоруков размышлял еще и о другом. Его мозг, привыкший к интригам не меньше, чем к баталиям, лихорадочно взвешивал вероятности.

«А что, если сыграть на опережение? — крутилась в голове генерала предательская, холодная мысль. — Что, если Петр действительно простил некоторых? Что, если я прямо сейчас, ночью, поеду во дворец… Не с убийцами, а с покаянной головой? Сдам этих двоих, сдам все их планы. Может, спасу не только жизнь, но и состояние свое, деревеньки? Выторгую себе прощение?»

Долгоруков бросил короткий, оценивающий взгляд на паникующего Голицына и побледневшего Юсупова. «Они уже покойники», — отстраненно подумал он. Но вслух, конечно же, ничего не сказал, продолжая изображать лидера обреченного заговора.

Конец 1 книги.

Спасибо большое за внимание к истории. Еще много свершений впереди. И вот ссылка на второй том: https://author.today/work/579446