Сборник эссе - австрийская экономическая теория и идеал свободы

Столь подробное рассмотрение содержания Grundsatze оправдано выдающимся положением этой работы в ряду других публикаций Менгера, да, пожалуй, и в ряду всех книг, заложивших основы современной экономической теории. В связи с этим, пожалуй, уместно процитировать ученого, наилучшим образом подготовленного для оценки различных вариантов современной школы, Кнута Викселя, который первым и с наибольшим успехом сумел объединить лучшее из того, что содержалось в доктринах различных групп. "На этой работе, -- говорит он, -- покоится его слава, и благодаря ей его имя сохранится в будущем, ибо можно уверенно утверждать, что после Principles Рикардо не было книги -- даже с учетом блестящих, хотя и преимущественно афористических достижений Джевонса, и чрезмерно трудной работы Вальраса -- которая бы оказала столь же большое влияние на развитие современной экономической теории, как Grundsatze Менгера" [Knut Wiksell, "Carl Menger", op. cit., p. 118].

Едва ли можно назвать восторженным прием этой книги. Ни один из рецензентов в немецких журналах не понял новизны ее идей. [Возможно, исключение следует сделать для обзора Хека (Hack) в Zeitschrift fur die gesamte Staatswissenschaft, vol. 28, 1872, pp. 183--184, который не только отметил превосходный уровень книги и новизну использованного в ней подхода, но также указал -- в отличие от Менгера -- что экономически значимые отношения между благами и потребностями представляют собой не отношения между причиной и следствием, но между целями и средствами.] Попытки Менгера добиться, опираясь на факт публикации этой книги, права на чтение лекций (Privatdozentur) в Венском университете привели к успеху только после изрядных хлопот. Вряд ли он мог знать, что как раз перед тем, как он приступил к чтению лекций, университет окончили два молодых человека, мгновенно понявших, что его работа создает ту самую "архимедову точку опоры", как ее называл Визер, с помощью которой можно переделать существовавшую систему экономической мысли. Б°м-Баверк и Визер, первые и наиболее восторженные последователи Менгера, никогда не были его учениками в буквальном смысле слова, и их попытка популяризировать идеи Менгера на семинарах лидеров старой исторической школы -- Кнайса, Рошера и Хилдебранда -- оказалась тщетной. [Может быть не вовсе неуместно здесь поправить неверное утверждение Альфреда Маршалла, что между 1870 и 1874 годами, когда он занимался уточнением деталей своей теоретической системы, "Б°м-Баверк и Визер были еще мальчуганами и ходили в школу..." Memorials of Alfred Marshall, ed. A.C. Pigou (London: Macmillan, 1925), p. 417). В 1872 году оба оставили Венский университет и были приняты на гражданскую службу, а уже в 1876 году они смогли доложить на семинаре Кнайса в Гейдельберге основные элементы своей доктрины. Karl Knies (1821--1898) преподавал в Гейдельбергском университете с 1865 по 1896 г.; Bruno Hildebrand (1812--1878) преподавал в университете Йены. -- амер. изд.] Но мало-помалу влияние Менгера в Вене усилилось. Вскоре после продвижения в ранг Professor Extraordinarius в 1873 году он оставил свой пост в канцелярии премьер-министра -- к великому изумлению своего начальника князя Адольфа Ауерсперга, который не мог понять, как это кто бы то ни было может обменять положение, открывающее путь к величайшим почестям, на академическую карьеру. [К тому времени Менгер уже отклонил предложение стать профессором университетов в Карлсруэ (1872) и в Базеле (1873), а чуть позднее отклонил также профессорский пост в Цюрихском политехническом институте с перспективой получить место постоянного профессора в Университете.] Но это еще не было последним adieu миру политики. В 1876 году он был назначен учителем злосчастного кронпринца Рудольфа, которому было тогда 18 лет, и сопровождал его в длительных разъездах по Европе, включивших посещение Англии, Шотландии, Ирландии, Франции и Германии. [Кронпринц Рудольф (1858--1889), сын императора Австрии Франца-Иосифа I (1830--1916), покончил самоубийством в 1889 году, предположительно из-за пессимистических оценок политического будущего Австрии (точные мотивы не известны). Только недавно благодаря находке записных книжек кронпринца с конспектами лекций появилась возможность узнать -- чему именно учил Менгер Рудольфа в области экономической теории и экономической политики. О содержании этих записных книжек рассказывает Эрик Штрейсслер в "Carl Menger on Economic Policy: The Lectures to Crown Prince Rudolph", op. cit. Как это ни странно, Рудольфу был прочитан курс классической политической экономии Адама Смита в истолковании Карла Генриха Рау и Ф.В.Б. Германна -- безо всякого упоминания революционных идей Grundsatze. В статье о Менгере, опубликованной в International Encyclopedia of the Social Sciences, Хайек сообщает, что Менгер "судя по всему, помог кронпринцу в составлении памфлета (анонимно опубликованного в 1878 году), в котором критически анализировалась роль высшей австрийской аристократии. Когда в 1907 году, через 17 лет после смерти эрцгерцога, авторство было открыто, возникло немалое замешательство". -- амер. изд.] После возвращения в 1879 году он был назначен главой кафедры политической экономии в Вене и погрузился -- до конца своей долгой жизни -- в изолированную и спокойную жизнь ученого.

К этому времени доктрины его первой книги -- в промежутке он не опубликовал ничего, кроме кратких книжных обзоров -- стали привлекать более широкое внимание. Заслуженно или нет, но в случае с Джевонсом и Вальрасом именно математическая форма, а не сущность учения выглядела основным их достижением, и это же оказалось главным препятствием для принятия их идей. Но для понимания менгеровского изложения новой теории ценностей не существовало подобных препятствий. Во втором десятилетии после публикации ее влияние начало быстро распространяться. В это же время начала расти репутация Менгера как учителя, привлекая на лекции все большее число студентов, многие из которых вскоре приобрели имя как экономисты. Кроме того, особо следует отметить примкнувших к школе современников -- Эмиля Сакса и Иоанна фон Коморжинского, а также его студентов Роберта Мейера, Роберта Цукеркандля, Густава Гросса, а чуть позже Германна фон Шуллерн цу Шраттенхофена, Рихарда Рейсха и Ричарда Шуллера.

Но в то время как дома некая школа уже формировалась, в других странах, и в Германии даже больше, чем где-либо еще, к экономистам относились враждебно. Именно к этому времени относится наибольшее влияние в этой стране молодой исторической школы, вождем которой был Шмоллер. Сохранявший классическую традицию Volkswirtschaftliche Kongress был вытеснен вновь созданным Verein fur Sozialpolitik. [Kathedersozialisten или "кафедральными социалистами" были Густав Шмоллер, Луиджи Брентано, Карл Бюхер, Адольф Хельд, Г.Ф. Кнапп и их последователи. -- амер. изд.] Все реже в Германских университетах читались курсы экономической теории. Скорее всего работой Менгера пренебрегли не потому, что немецкие экономисты полагали его учение ошибочным, а в силу того, что они считали предлагаемый им стиль анализа бесполезным.

Совершенно естественно, что в этих условиях Менгер счел более важным не продолжение работы над Grundsatze, а защиту выбранного им метода от претензий исторической школы на то, что достоверны только ее методы исследований. Эта ситуация вызвала появление его второй большой работы -- Untersuchungen uber die Methode der Sozialwissenschaften und der politischen Okonomie insbesondere. [Carl Menger, Untersuchungen uber die Methode der Sozialwissenschaften und der politischen Okonomie insbesondere (Исследования метода социальных наук), op. cit. В своей статье о Менгере в International Encyclopedia of the Social Sciences Хайек пишет об этой работе (обозначая ее по имени первого английского издания): "в ... Problems of Economics and Sociology ... /Менгер/ попытался доказать значимость теории для социальных наук. Эта попытка казалась ему необходимой из-за полного безразличия или даже враждебности к его попыткам перестроить экономическую теорию в своей книге Principles, выказанных большинством его немецких коллег, находившихся под влиянием антитеоретических установок молодой исторической школы в области экономической теории..." Чтобы понять цель Problems и природу порожденных ею дискуссий, нужно дать отчет в природе школы, против которой была направлена эта книга. Название "Молодая историческая школа" вводит в заблуждение: в отличие от фон Савиньи и старой исторической школы в юриспруденции, и даже в отличие от Росчера и старой исторической школы в экономической теории, эта "молодая" школа была безразлична к истории как к исследованию уникальных событий, но рассматривала исторические исследования как эмпирический подход, ведущий, в конце концов, к теоретическому объяснению социальных институтов. Они надеялись через исследование исторического развития прийти к постижению законов социального целого, из которых, в свою очередь, могли бы быть выведены исторические закономерности, управляющие каждой фазой этого развития. Это была разновидность позитивистско-эмпирического подхода, позднее принятого американскими институционалистами (своеобразие которых состояло только в пренебрежении статистической техникой), которую (вслед за Поппером) лучше всего обозначить как историцизм. Ср. K.R. Popper, The Poverty of Historicism (London: Routledge & Kegan Paul, 1957). -- амер. изд.] Следует помнить, что в 1875 году, когда Менгер начал работать над этой книгой, и даже в 1883 году, когда она была опубликована, еще не началась обильная публикация работ его учеников, которые определенно утвердили позиции школы, и поэтому он вполне мог считать, что до тех пор, пока вопрос в принципе не решен, продолжение дальнейших усилий лишено смысла.

Менгер боролся против использования истории как средства обнаружения эмпирических законов и защищал то, что он считал должной функцией теории -воспроизведение структуры социального целого из его частей с помощью процедуры, которую Шумпетер назвал методологическим индивидуализмом, а сам Менгер -- "синтетическим методом". Именно это сегодня называют микротеорией. Менгера чрезвычайно интересовали история и происхождение институтов, и его озабоченность определялась сознанием необходимости развести задачи теоретических и исторических исследований и не допустить смешения их методов. [Природа спора зачастую затемнялась тем фактом, что Менгер, противостоявший тому, что он считал господствующей в экономической теории псевдо-исторической школой, держался идей, пришедших к нему через историческую школу в юриспруденции. Эти идеи восходят к Мандевиллю, Дэвиду Юму и шотландским философам конца XVIII века, хотя не очень ясно, в какой степени Менгер был знаком с этими источниками предыдущего столетия. Следует отметить, что Менгер всегда интересовался историей экономической теории и использовал ее в своих лекциях с изрядным дидактическим искусством как введение к проблемам современной экономической теории." -- амер. изд.] Установленные им различия существенно повлияли на работы /Хейнриха/ Риккерта и Макса Вебера. Может быть самой важной частью его позиции было ясное осознание того, что, во-первых, предметом всей социальной теории является отслеживание того, что теперь принято называть непредусмотренными последствиями отдельных действий (Менгер использовал термин unbeabsichtigle Resultante) и, во-вторых, что при этом невозможно разделить генетические и функциональные аспекты (Untersuchungen, op. cit., 1963 English edition, pp. 163, 180, 182, 188). Излагая и иллюстрируя эти воззрения, он выходил далеко за пределы экономической теории и, большей частью, обращался к происхождению права.

На свой манер Untersuchungen представляют собой едва ли меньшее достижение, чем Grundsatze. Книга является непревзойденным образцом полемики против притязаний исторической школы на исключительное право истолкования экономических проблем. Не столь ясно, можно ли так же высоко оценить содержащееся в ней положительное изложение природы теоретического анализа. Если бы репутация Менгера держалась на этой единственной работе, имело бы некий смысл сожаление, порой высказывавшееся его поклонниками, что он отвлекся от работ по конкретным проблемам экономической теории. Это не следует толковать как признание малозначимости или невлиятельности его высказываний о природе теоретического или абстрактного метода. Похоже, что эта книга в большей степени, чем любая другая, способствовала прояснению особенностей научного метода социальных наук, и что она чрезвычайно сильно повлияла на немецких философов, профессионально занимавшихся "методологией". Но с моей точки зрения представляется, что ее главное значение для современного экономиста в чрезвычайно глубоком понимании природы социальных явлений, которое высказывается по ходу обсуждения вышеотмеченных проблем для иллюстрации различных возможных подходов, а также при рассмотрении развития концепций, с которыми должны работать социальные науки. Он использовал обсуждение довольно устарелых взглядов вроде органического или, лучше сказать, психологического истолкования социальных явлений, чтобы прояснить происхождение и природу социальных институтов, и этот анализ далеко не утратил значения для современных экономистов и социологов. [Более подробно об Untersuchungen см. T.W. Hutchinson, "Some Themes from Investigations into Method", op. cit. -- амер. ред.]

Лишь одну из центральных тем его книги есть смысл выделить для дальнейшего обсуждения: акцентирование необходимости строго индивидуалистического или, как он обычно говорил, атомарного метода анализа. Один из наиболее выдающихся его последователей говорил о нем, что "он сам всегда оставался индивидуалистом в том смысле, как он задан в классической экономической теории. Его наследники перестали быть индивидуалистами". Это утверждение справедливо лишь для одного или двух случаев. И в любом случае оно явно недооценивает значение метода, который он использовал. Там, где у классических экономистов сохранялась смесь этических постулатов и методологических инструментов, он систематически выделил именно методологическую часть. Исключительную заслугу этой блестящей и убедительной книги следует видеть в том, что авторы австрийской школы подчеркивают субъективный элемент ярче и убедительней, чем это делается в работах всех других основателей современной экономической теории.

Своей первой книгой Менгеру не удалось встряхнуть немецких экономистов. Но он не мог бы пожаловаться, что его вторую книгу также проигнорировали. Прямое нападение на единственную признанную доктрину немедленно привлекло внимание и спровоцировало, среди множества других враждебных рецензий, необычайно оскорбительную по тону "высочайшую" отповедь главы школы, Густава Шмоллера. [Gustav Schmoller, "Zur Methodologie der Staats- und Sozialwissenschaften", in Jahrbuch fur Gesetgebung, Verwaltung und Volkswirtschaft im deutschen Reich, 1883. Наиболее оскорбительные куски этой работы были изъяты при перепечатке в Zur Literaturgeschichte der Staats- und Sozialwissenschaften (Leipzig: Duncker & Humblot, 1888).] Менгер принял вызов и ответил страстным памфлетом Irrthumer des Historismus in der deutschen Nationalokonomie [Irrthumer des Historismus in der deutschen Nationalokonomie (Vienna: A. Holder, 1884) -- амер. изд.], написанным в форме письма к другу, в котором он безжалостно сокрушил позиции Шмоллера. В содержательном плане памфлет мало чего добавляет к Untersuchungen. Но он является лучшим примером силы и блеска изложения, которые были доступны Менгеру, когда он занимался не развитием сложных академических аргументов, но участвовал в прямой полемике.

Вслед за вождями в схватку вступили их ученики. Возникла редкая для научных споров атмосфера враждебности. С австрийской точки зрения тон полемике задал сам Шмоллер, который при появлении памфлета Менгера совершил беспрецендентный шаг, опубликовав в журнале объявление, что хотя он получил экземпляр книги для рецензии, он не смог ее отрецензировать, поскольку немедленно вернул книгу автору с приложением нижеследующего письма. ["Издатель Jahrbuch не в состоянии отрецензировать эту книгу, поскольку он немедленно вернул ее автору с приложением следующего послания: ?Уважаемый господин, я получил с почтой Вашу книгу Ошибки историцизма в немецкой экономической теории. К ней было приложено уведомление "От автора", так что я должен поблагодарить Вас лично за присылку книги. Многие уже говорили мне, что эта книга представляет собой, в сущности, прямую атаку на меня, и беглый просмотр первой же страницы полностью подтверждает это. Хотя я должен бы быть признательным Вам за внимание и за благое намерение просветить меня, полагаю, что лучше мне в этой литературной войне сохранить верность принципам. Поэтому вынужден познакомить Вас с ними и рекомендую также им следовать: вы сэкономите много времени и желчи. Все подобные личные нападки на меня я выбрасываю в печку или в мусорную корзину, особенно когда от автора уже ни приходится ждать ничего хорошего. Я никогда не следую полемической манере многих немецких профессоров, и не утомляю внимания публики литературными войнами. Но мне не хотелось бы быть грубым, и уничтожить столь хорошо изданную маленькую книжку. Посему я возвращаю ее Вам с выражением непременной признательности и с настоятельным советом найти ей лучше применение. Я буду признателен Вам за все будущие нападки. Потому что "в большой вражде -- много чести". Искренне Ваш, Г. Шмоллер.?]

Чтобы понять, почему проблема адекватности методов осталась главной заботой Менгера до конца его жизни, нужно вообразить, какие страсти возбудил этот диспут, и что означал для Менгера и его последователей разрыв с господствующей немецкой школой. Шмоллер зашел настолько далеко, что публично объявил о профессиональной непригодности членов "абстрактной" школы, и его влияния хватило, чтобы изгнать приверженцев учения Менгера с академических постов в немецких университетах. Даже через тридцать лет после завершения этого спора Германия все еще меньше затронута влиянием новых идей, которые восторжествовали повсюду, чем любая другая важная страна мира [более подробно о Methodenstreit см. в этом томе главу 1 -- амер. изд.].

При всех этих атаках за 6 лет, с 1884 по 1889 год, одна за другой появлялись книги, утвердившие во всем мире репутацию австрийской школы. Б°м-Баверк уже в 1881 году опубликовал небольшое, но важное исследование Rechte und Verhaltnisse vom Standpunkt der wirtschaftlichen Guterlehre [Eugen von Bohm-Bawerk, Rechte und Verhaltnisse vom Standpunkt der wirtschaftlichen Guterlehre (Innsbruck: Wagner, 1881); воспроизведено в Gesammelte Schriften, ed. F.X. Weis (Vienna: A. Holder, 1924--1926) -- амер. изд.], но оценить мощь появившегося источника пропаганды и развития идей Менгера стало возможно только после одновременной публикации в 1884 году первой части его работы о капитале, Geschichte und Kritik der Kapitalzinstheorien [Eugen von Bohm-Bawerk, Geschichte und Kritik der Kapitalzinstheorien (Innsbruck: Wagner, 1884), переводена как as History and Critique of Interest Theories, vol. 1 of Bohm-Bawerk's Capital and Interest (South Holland, Ill.: Libertarian Press, 1959) -- амер. изд.], и Визеровской Uber den Ursprung und Hauptgesetze des Wirtschaftlichen Wertes [Friedrich von Wieser, Uber den Ursprung und Hauptgesetze des Wirtschaftlichen Wertes (Vienna: A. Holder, 1884) -- амер. изд.]. Из этих двух работ большее значение для дальнейшего развития основных идей Менгера имела, конечно же, работа Визера, поскольку в ней был развит вышеупомянутый анализ издержек, известный теперь как визеровский закон издержек. Но двумя годами позже появилась книга Б°м-Баверка Grundzuge einer Theorie des wirtschaftlichen Guterwertes [была опубликована первоначально как серия статей в альманахе Conrad, Jahrbucher fur Nationalokonomie und Statistik, 1886, а затем воспроизведена под # 11 в Series of Reprints od Scarce Tracts in Economics and Political Science, 1932, которую издавала Лондонская школа экономической теории], которая не добавила ничего существенного к достижениям Менгера и Визера, но благодаря силе и блеску аргументации сделала, вероятно, больше, чем любая другая книга для популяризации доктрины предельной полезности. В 1884 году два ученика Менгера Виктор Матайя и Густав Гросс опубликовали свои интересные работы о прибыли, а Эмиль Сакс выпустил небольшое, но сильное исследование вопросов метода, в котором он поддержал основные установки Менгера и подверг критическому анализу ряд деталей [Viktor Mataja, Unternehmergewinn (Vienna: A. Holder, 1884); G. Gros, Die Lehre vom Unternehmergewinn (Leipzig: Duncker & Humblot, 1884); Emil Sax, Das Wesen und die Aufgaben der Nationalokonomie (Vienna: A. Holder, 1884)]. В 1887 году появилась основная работа Сакса Grunlegung der theoretischen Staatswirtschaft [Emil Sax, Grunlegung der theoretischen Staatswirtschaft (Vienna: A. Holder, 1887) -- амер. изд.], первая и почти исчерпывающая попытка применить принцип предельной полезности к проблеме государственных финансов, и в том же году выступил один из первых учеников Менгера Роберт Мейер с исследованием довольно близкой проблемы природы дохода [Robert Meyer, Das Wesen des Einkommens (Berlin: Hertz, 1887)].

Самым богатым был урожай 1889 года. В этот год были опубликованы работы Б°м-Баверка Positive Theorie des Kapitalzinses [Eugen von Bohm-Bawerk, Positive Theorie des Kapitalzinses (Innsbruck: Wagner, 1889), translates as Positive Theory of Capital, vol. 2 of Bohm-Bawerk, Capital and Interest, op. cit -- амер. изд.], Визера Naturlicher Wert [Friedrich von Wieser, Naturlicher Wert (Vienna: A. Holder, 1889), переведена как Natural Value, ed. William Smart (New York: Macmillan, 1893; репринтное изд. New York: Augustus M. Kelley, 1956) -- амер. изд.], Цукеркандля Zur Theorie des Preises [Robert Zuckerkandl, Zur Theorie des Preises mit besonderer Berucksichtigung der geschichtlichen Entwicklung der Lehre (Leipzig: Stein, 1889) -- амер. изд.], Коморжинского Wert in der isolierten Wirtschaft [Johann von Komorzynsky, Die Wert in der isolierten Wirtschaft (Vienna: Manz, 1889) -- амер. изд.], Сакса Neuesten Fortschritte der Nationalokonomischen Theorie. [Emil Sax, Die Neuesten Fortschritte der Nationalokonomischen Theorie (Leipzig: Duncker & Humblot, 1889) -- амер. изд.]и Шуллерн-Шраттенхофена Untersuchungen uber Begriff und Wesen der Grundrenten[Hermann von Schullern zu Schrattenhofen, Untersuchungen uber Begriff und Wesen der Grundrenten (Leipzig: Fock, 1889) -амер. изд. В тот же год два других венских экономиста Рудольф Ауспитц и Ричард Либен опубликовали свою работу Untersuchungen uber die Theorie des Preises, op. cit., оказавшуюся одной из важнейших работ в области математической экономики. Но хотя на них сильно влияли идеи Менгера и его группы, в основе их построений лежали подходы, заложенные Курно и Тюненом, Госсеном, Джевонсом и Вальрасом, а не работы соотечественников.] В следующие годы появились также многочисленные последователи среди чешских, польских и венгерских экономистов, живших в пределах Австро-Венгерской монархии.

Среди первых изложений доктрин австрийской школы на иностранных языках самым успешным, по видимому, была изданная Маффео Панталеони "Чистая экономическая теория", которая впервые вышла в свет в том же 1889 году. [Maffeo Pantaleoni, Principii di Economia Pura (Florence: G. Barbera, 1889; второе издание 1894; английский перевод, London: Macmillan, 1898). В итальянском издании первоначально было несправедливое обвинение Менгера в плагиате у Курно, Госсена, /Ричарда/ Дженингса и Джевонса, которое было устранено в английском переводе, а позднее Панталеони включил в переиздание книги перевод работы Менгера на итальянский с собственным предисловием: Principii fondamentali di economia pura, con prefazioni di Maffeo Pantaleoni (Imola: P. Galeati,1909, впервые опубликовано как приложение к Giornale degli Economisti в 1906 и 1907 годах без предисловия Панталеони.) Предисловие воспроизводится и в итальянском переводе второго издания Grundsatze (о котором ниже), опубликованном в Бари в 1925 году.] Доктрины Менгера были приняты целиком или большей частью такими итальянскими экономистами, как Л. Косса, А. Грациани и Г.Маззола. Подобный же успех сопутствовал учению в Голландии, где оно приобрело определенную влиятельность в результате того, что великий датский экономист Н.Г. Пирсон включил изложение доктины предельной полезности в свой учебник (1884--1890), позднее переведенный на английский под названием Principles of Economics [Nikolaas Gerard Pierson, Leerboek der Staathuishoudkunde (Haarlem: F. Bohn, 1884--1890), translated by A.A. Wotzel as Principles of Economics (London and New York: Macmillan, 1902--1912) -- амер. изд.]. Во Франции новое учение распространяли Шарль Гиде, Е. Виллей, Шарль Секретан и М. Блок, а в Соединенных Штатах она вызвала сильную заинтересованность С.Н. Паттена и Ричарда Элайя. Даже первое издание Принципов [Alfred Marshall, Principles of Economics (London: Macmillan, 1890) -- амер. изд.] Альфреда Маршалла, появившееся в 1890 году, демонстировало куда большее влияние Менгера и его группы, чем могли бы вообразить читатели последующих изданий этой великой книги. [Это подтверждается также подробными заметками на полях принадлежавшего Маршаллу экземпляра Grundsatze, который сохранился в библиотеке Маршалла в Кембридже. В короткой статье о Менгере в International Encyclopedia of Social Sciences, op. cit., Хайек пишет о нем: "Его работа оказала также воздействие на единственно важную в тот период конкурирующую группу -- на Кембриджских неоклассиков. В начале Альфред Маршалл, основатель Кембриджской школы, изучал работу Менгера с куда большим усердием, чем можно представить по немногочисленным ссылкам в первом издании Principles Маршалла (в последующих изданиях ссылки сняты)". -- амер. изд.] В следующие несколько лет популяризацией работ австрийской школы в англоязычном мире занимались Уильям Смарт и Джеймс Бонар, которые уже до этого проявили тяготение к новой школе [см. J. Bonar, "The Austrian Economists and Their View of Value", Quarterly Journal of Economics, vol. 3, October 1888, pp. 1--31, и "The Positive Theory of Capital", ibid., vol. 3, April 1889, pp. 336--351]. Особенность судьбы работы Менгера заключалась в том, что теперь уже не его тексты, но публикации его учеников набирали популярность. Причина была просто-напросто в том, что его Grundsatze некоторое время уже не переиздавались, и книга стала труднодоступной, но при этом Менгер не давал разрешения ни на переиздание, ни на перевод. Он мечтал о том, чтобы вскоре выпустить гораздо более разработанную "систему" экономической теории, и уж во всяком случае не хотел переиздавать книгу без тщательной переработки. Но другие задачи требовали его внимания, и годами эти планы откладывались на потом.

Споры Менгера с Шмоллером оборвались в 1884 году. Но Methodenstreit продолжали другие, и сопутствующие проблемы оставались в центре его внимания. К следующему выступлению в печати его побудило новое издание в 1885 и 1886 годах Ш°нберговской Handbuch der Politischen Okonomie, коллективного труда немецких экономистов, большая часть которых не относились к страстным приверженцам исторической школы, имевшего целью систематическое изложение всех вопросов политической экономии. Менгер написал рецензию для венского юридического журнала, а затем издал памфлет под названием Zur Kritik der politischen Okonomie [см. Gesammelte Werke, op. cit. vol. 3, pp. 99--131; рецензия была опубликована в Zeitschrift fur das Privat- und offentliche Recht der Gegenwart, vol. 14, памфлет был издан Vienna: A. Holder, 1887]. Вторая часть памфлета была посвящена, главным образом, рассмотрению классификации различных дисциплин, объединяемых под именем политической экономии, и через два года он подробно рассмотрел эту тему в статье Grundzuge einer Klassification der Wirtschaftswissenschaften [см. Gesammelte Werke, op. cit., vol. 3, pp. 185--218, and the Jahrbucher fur Nationalokonomie und Statistik, 1889]. В эти же годы он опубликовал одну из двух важных не методологических, но чисто профессиональных работ по экономической теории -- Zur Theorie des Kapitals [см. Gesammelte Werke, op. cit., vol. 3, pp. 133--183, и Jahrbucher fur Nationalokonomie und Statistik, 1888; сокращенный французский перевод, выполненный Шарлем Секретаном, появился в том же году в Revue d'Economie Politique, "Contribution a la theorie du capital"].

Совершенно очевидно, что статья появилась из-за несогласия Менгера с определением термина "капитал" в первой, исторической части работы Б°м-Баверка "Капитал и процент". Рассмотрение не имеет полемического характера. Книга Б°м-Баверка упоминается только с похвалой. Основная цель -- защитить абстрактную концепцию капитала (денежная ценность собственности, предназначенной для накопления) против концепции Смита (произведенные средства производства). Главный аргумент, что с экономической точки зрения не имеет значения история происхождения благ, также как подчеркивание необходимости ясно различать между рентой, которую создают уже существующие средства производства, и собственно процентом, -- относится к моменту, который вплоть до сегодняшнего дня не привлек должного внимания. [О трактовке капитала у Б°м-Баверка см. Людвиг фон Мизес, Human Action:A Treatise on Economics (third revised edition, Chicago: H. Regnery, 1966), pp. 479--489; Ludwig M. Lachman, Capital and its Structure (London: Bell, 1956; reprinted, Kansas City, Mo.: Sheed Andrews & Mcmmel, 1978), pp. 81--85; Roger W. Garrison, "A Subjectivist Theory of a Capital-Using Economy", in Gerald P. O'Driscoll and Mario J. Rizzo, The Economics of Time and Ignorance (Oxford and New York: Basil Blackwell, 1985), pp. 160--187, esp. pp. 181--184. -- амер. изд.]

Примерно в это же время, в 1889 году друзья почти убедили Менгера не откладывать публикацию нового издания Grundsatze. Но хотя он даже написал предисловие к новому изданию (выдержки из которого почти через тридцать лет были опубликованы его сыном как предисловие ко второму изданию [Carl Menger, Grundsatze der Volkswirtschaftslehre, zweite Auflage, mit einem Geleitwort von Richard Schuller, aus dem Nachlas herausgeben von Karl Menger (Vienna and Leipzig: Holder-Pichler-Tempsky, 1923) -- амер. изд.]), публикация была еще раз отложена. В последующие два года его внимание было отвлечено другой серией публикаций.

К концу 1880-х годов вечная проблема с австрийскими деньгами встала так, что серьезная и окончательная реформа сделалась и возможной и необходимой. В 1878 и 1879 годах падение цен на серебро вызвало обесценивание бумажных денег до уровня серебра и вскоре принудило к отказу от свободной чеканки серебрянной монеты; после этого ценность австрийских бумажных денег выросла относительно серебра и изменялась в меру изменений цен на золото. Ситуация в этот период -во многих отношениях одна из самых интересных в истории денег -- все отчетливей воспринималась как неудовлетворительная, а поскольку финансовое положение Австрии впервые после долгого периода казалось достаточно сильным, чтобы обеспечить период стабильности, все ожидали, что правительство наконец возьмет бразды правления в руки. Более того, заключенный с Венгрией в 1887 году договор предусматривал немедленное создание комиссии для обсуждения подготовительных мер, которые бы сделали возможным возобновление платежей в металлических деньгах. После изрядной задержки, вызванной утрясанием политических трений между двумя частями Австро-Венгрии, была назначена комиссия, точнее, комиссии -- для Австрии и для Венгрии -- которые и собрались в марте 1892 года, соответственно, в Вене и в Будапеште.

Дискуссии в австрийской Wahrungs-Enquete-Commission, наиболее видным членом которой был Менгер, представляют существенный интерес и помимо той особой исторической ситуации, в которой ей пришлось работать. В качестве основы работы комиссии австрийское министерство финансов с необычайной тщательностью подготовило три объемистых меморандума, содержавших наиболее полный, пожалуй, из когда-либо опубликованных набор документальных материалов по денежной истории предыдущего периода. [Denkschrift uber den Gang der Wahrungsfrage seit dem Jahre 1867; Denkschrift uber das Papiergeldwesen der osterreichisch-ungarischen Monarchie; Statistische Tabellen zur Wahrungsfrage der osterreichisch- ungarischen Monarchie. Все опубликовано k.k. Finanzministerrium, Vienna, 1892] Среди членов комиссии были, помимо Менгера, и другие известные экономисты: Сакс, Ричард Лейбен и Матайя, а также ряд журналистов, банкиров и промышленников, таких как Бенедикт, Гертцка и Тауссиг, каждый из которых обладал незаурядным знанием денежных проблем, а вице-председателем и одним из представителей правительства был Б°м-Баверк, служивший тогда в Министерстве финансов. От комиссии ожидали не подготовки отчета, но уяснения взглядов ее членов по ряду вопросов, подготовленных правительством. [См. Stenographische Protokolle uber die vom 8, bis 17 Marz 1892 abgehaltenen Sitzungen der nach Wien einberufenen Wahrungs-EnqueteCommission (Vienna: k.k. Hofund Staatsdruckerei, 1892). Незадолго до начала работы комиссии Менгер в публичной лекции обрисовал основную проблему, "Von unserer Valuta", Allgemeine Juristen Zeitung, nos. 12 and 13, 1892.] Вопросы касались базы будущих денег, вывода из оборота существоваших тогда бумажных и серебрянных денег в случае перехода к золотому стандарту, курса обмена существовавшего бумажного флорина на золото и свойств будущей денежной единицы.

Знание проблемы и дар ясного изложения обеспечили Менгеру положение лидера в ходе дискуссий, и его заявления привлекали широчайшее внимание. Была даже уникальная ситуация, когда в результате очередного заявления возник спад на фондовой бирже. Его вклад выразился не столько в обсуждении общих вопросов выборов стандарта -- комиссия практически единогласно признала, что единственным практичным выбором является принятие золотого стандарта -- но в тщательном рассмотрении практических проблем установления будущего паритета и выбора времени для перехода. Репутация Менгеровских свидетельств относительно обстоятельств этой денежной реформы вполне заслужена скрупулезной оценкой практических трудностей, сопровождающих всякий переход к новому денежному стандарту, и обзором подлежащих учету факторов. Эти свидетельства представляют сегодня экстрординарный интерес, поскольку сходные проблемы стоят почти перед всеми странами. [К сожалению, в рамках данной статьи невозможно уделить этому важному эпизоду в истории денег место, которого он заслуживает как в силу тесной связи с Менгером и его школой, так и в силу общего интереса обсуждавшихся в то время проблем. Эта история заслуживает специального исследования, и очень жаль, что не существует описания тогдашних дискуссий и политических мероприятий. Работы Менгера являются важнейшим источником для такого рода исследования, в дополнение к выше отмеченным официальным публикациям.]

Публикация в связи с работой комиссии была первой в серии работ, связанных с проблемами денег, и являлась конечным и зрелым результатом нескольких лет сосредоточенного изучения этих вопросов. Результаты публиковались один за другим в тот же год, который стал рекордным по количеству публикаций текстов Менгера. Результаты изучения специфическо австрийских проблем появились в виде двух памфлетов. Первый, озаглавленный Beitrage zur Wahrungsfrage in Osterreich-Ungarn [см. Gesammelte Werke, op. cit., vol. 4, pp. 125--187], рассматривал историю и особенности проблем с денежной системой Австрии, а также общий вопрос о желательном денежном стандарте и представлял собой пересмотренный вариант статей, опубликованных в том же году под различными названиями в Конрадовском Jahrbucher ["Die Valutaregulierung in Osterreich-Ungarn", Jahrbucher fur Nationalokonomie und Statistik, 1892]. Второй, под названием Der Ubergang zur Goldwahrung, Untersuchungen uber die Wertprobleme der osterreichisch-ungarischen Valutareform [см. Gesammelte Werke, op. cit., vol. 4, pp. 189--224], рассматривает преимущественно технические проблемы перехода к золотому стандарту, в особенности вопросы выбора разумного паритета и факторы, способные повлиять на курс валюты после завершения перехода.

Но в тот же год был опубликован гораздо более общий трактат о проблеме денег, который не был непосредственно связан с текущими вопросами экономической политики, и который является третьей и последней большой работой Менгера в области экономической теории. Это статья в третьем томе публиковавшегося тогда первого издания Handworterbuch der Staatwissenschaften [см. Ibid., vol. 4, pp. 1--116]. Именно его погруженность в обширные исследования, необходимые для подготовки этого подробного изложения общей теории денег, которым он должен был отдать предыдущие два-три года, обеспечили его уникальную готовность участвовать в решении специфически австрийских проблем. Он, конечно же, всегда интересовался вопросами денег. Последняя глава в Grundsatze и разделы в Untersuchungen uber die Methode содержат важные результаты, особенно для вопроса о происхождении денег. Следует также отметить, что среди многочисленных рецензий, которые Менгер, особенно в молодости, писал для ежедневных газет, в 1873 году были две, в которых подробнейшим образом рассматривались Essays Д.Е. Кэрне о воздействии, оказываемом открытием новых месторождений золота, и в некоторых отношениях позднейшие взгляды Менгера тесно связаны с идеями Кэрне. [Эти статьи появились в Wiener Abendpost (приложение к Wiener Zeitung) 30 апреля и 19 июня 1873 года. Как и все другие ранние журналистские работы Менгера, они опубликованы анонимно. Ссылки на работу Cairnes, Essays Toward a Solution of the Gold Problem, которая была опубликована как Essays in Political Economy: Theoretical and Applied (London: Macmillan, 1873). -- амер. изд.] Хотя уже ранние работы Менгера, в особенности намеченная им концепция различных степеней "ликвидности" разных благ как фундамент для понимания функции денег, обеспечили бы ему почетное место в истории монетарных доктрин, его главным вкладом в центральную проблему ценности денег явилась только его последняя большая публикация. До публикации двадцать лет спустя работы профессора Мизеса [Ludwig von Mises, Theorie des Geldes und der Umlaufsmittel, op. cit. -- амер. изд.], которая прямо продолжала работу Менгера, эта статья оставалась главным вкладом австрийской школы в теорию денег. Стоит немного задержаться на вопросе о сущности этого вклада, поскольку этом вопросе много недоразумений. Часто полагают, что вклад австрийцев состоял только в несколько механической попытке применить принцип предельной полезности к проблеме ценности денег. Но это не так. Главное достижение австрийцев в этой области заключается в последовательном использовании при развитии теории денег субъективистского или индивидуалистического подхода, который и в самом деле лежит в основе анализа с позиций предельной полезности, но обладает при этом гораздо более широким и более универсальным значением. Это достижение является прямой заслугой Менгера. Его изложение смысла различных концепций ценности денег, причин изменения и возможности измерения этой ценности, все это, как мне представляется, представляет значительный прогресс сравнительно с традиционной количественной теорией, основанной на истолковании агрегатных и средних величин. И даже там, где, как в случае с обычным для него различением между "внешней" и "внутренней" ценностью денег (innere und auserer Tauschwert), используемые термины несколько вводят в заблуждение -- различение, вопреки терминологии, относится не к различным видам ценности, но к различным силам, действующим на цены -- базовая постановка проблемы поразительно современна. [Истолкование менгеровской теории денег как теории неравновесия в условиях неопределенности см. у Erich Streissler, "Menger's Theory of Money and Uncertainty", в Hicks and Weber, op. cit., pp. 164--189. -- амер. изд.]

Список основных работ Менгера, появившихся при его жизни, резко обрывается на публикациях 1892 года. [В дополнение к уже отмеченным, в том же году появилась французская статья "La Monnaie Mesure de la Valeur", in the Revue d'Economie Politique, vol. 6, 1892, и английская "On the Origin of Money" in the Economic Journal, vol. 2, 1892, pp. 239--255.] В оставшиеся ему три десятилетия жизни он опубликовал только ряд небольших статей, список которых можно найти в библиографии в конце последнего тома собрания сочинений [cм. репринтное издание LSE, описанное в этой главе, прим. 1 -- амер. изд.]. Еще несколько лет темой этих публикаций оставались вопросы денег. Из них особого упоминания заслуживают лекция о Das Goldagio und der heutige Stand der Valutareform 1893 [cм. Gesammelte Werke, op. cit., vol. 4, pp. 308--324], статья о деньгах и чеканке монет в Австрии после 1857 года в Osterreichische Staatsworterbuch 1897, и, в особенности, тщательно обновленное переиздание статьи о деньгах в четвертом томе второго издания Handworterbuch der Staatswissenschaften 1900 [репринт той же статьи в томе 4 третьего издания Handworterbuch 1909 отличается от статьи во втором издании только небольшими стилистическими деталями]. Последние публикации относятся, большей частью, к жанру рецензий, биографических заметок или предисловий к работам его учеников. Последняя опубликованная статья представляет собой некролог его ученику Б°м-Баверку ["Eugen von Bohm-Bawerk", Almanach der kaiserlichen Akademie der Wissenschaften, 1915, in Gesammelte Werke, op. cit., vol. 3, pp. 293--307 -амер. изд.], который умер в 1914 году.

Причина этого прекращения внешней активности ясна. Менгер решил полностью сконцентрироваться на главной выбранной для себя задаче -- на долго откладываемой систематической работе по экономической теории, а также на всестороннем исследовании природы и методов социальных наук в общем. На завершение этой работы была направлена большая часть его энергии; в конце 1890-х годов он предполагал осуществить публикацию в ближайшем будущем, и существенные части работы были уже определенно готовы. Но его интересы и размах исследований продолжали расширяться. Он счел необходимым вторгнуться в другие дисциплины. Философия, психология и этнография [чтобы представить влиятельность Менгера отметим, что его идеи были внедрены в антропологию Ричардом Торнвалдом, одним из его студентов] требовали все большего времени, а публикация работы все откладывалась. В 1903 году, в сравнительно раннем возрасте 63 лет он даже оставил кафедру, чтобы иметь возможность полностью посвятить себя работе. [В результате почти все позднейшие представители австрийской школы ("третье поколение"), такие как профессора Ганс Майер, Людвиг фон Мизес и Джозеф Шумпетер были учениками не Менгера, но Б°м-Баверка или Визера.] Но результаты не удовлетворяли его, и он продолжал работать в усиливающемся одиночестве старости, и умер в 1921 году, дожив до почтенного возраста -- 81 год. Просмотр рукописей показал, что в какой-то момент значительная часть работы должно быть была готовой к публикации. Но даже когда силы начали покидать его, он продолжал пересматривать и переиначивать рукописи столь основательно, что было бы очень трудной, а может быть и невыполнимой задачей восстановить целое. Некоторые материалы, имеющие отношение к предмету Grundsatze и частично предназначенные для нового издания, были включены его сыном в новое издание работы, опубликованное в 1923 году. [Carl Menger, Grundsatze der Volkswirtrschaftslehre, Zweite Auflage mit einem Gekeitwort von Richard Schuller aus dem Nachlas herusgegeben von Karl Menger, op. cit. Рассмотрение всех изменений и дополнений, сделанных в этом издании, можно найти у F.X. Weis, "Zur zweiten Auflage von Carl Mengers Grundsatzen", Zeitschrift fur Volkwirtschaft und Sozialpolitik, N.S., vol. 4, 1924.] Гораздо большая часть материалов осталась, однако, в форме обширных и неупорядоченных рукописей, которые можно было бы сделать доступными для читателей только долгим и терпеливым трудом очень искусного редактора. В настоящее время, во всяком случае, результаты последних трудов Менгера следует считать утраченными. [В 1985 году незадолго до своей смерти Карл Менгер мл. почти закончил биографию своего отца, и семья Менгер, следуя его распоряжению, доверила завершение рукописи профессору Альберту Цлабингеру, директору института Карла Менгера в Вене. Кроме того, коллекция рукописей Карла Менгера была недавно приобретена университетом Дьюка. -- амер. изд.]

Рискованная попытка дополнить этот очерк научной карьеры рассказом о его личности и характере была бы непозволительна для того, кто практически не встречался с ним лично. Но поскольку нынешнее поколение экономистов почти ничего о нем не знают, а обстоятельного литературного портрета не существует [стоит отметить краткие очерки, оставленные Ф. фон Визером в Neue osterreichische Biographie (Vienna: Amalthea, 1923), and Р. Цукеркандлем в Zeitschrift fur Volkswirtschaft, Sozialpolitik und Verwaltung, vol. 19, 1911], может быть не вовсе неуместна попытка свести воедино устную традицию Вены и некоторые письменные свидетельства его друзей и учеников. Естестенно, что эти воспоминания относятся только ко второй половине его жизни, когда он устранился от активного участия в делах этого мира и погрузился в спокойную и замкнутую жизнь ученого, которую целиком поглощали преподавание и исследования.

Впечатления молодого человека от одного из редких случаев оказаться рядом с легендарной фигурой хорошо переданы на известной гравюре Ф. Шмутцера (F. Schmutzer). Не исключено, что этот мастерский портрет сформировал сохранившийся образ Менгера не в меньшей степени, чем личные воспоминания. Нелегко забыть выполненные резкими и ясными штрихами массивную, хорошо вылепленную голову и громадный лоб. Среднего роста [первоначально в тексте было "высокого". В немецком варианте статьи в 1968 году Хайек пишет: "Следует заметить, что единственное внесенное мною в текст изменение касается той единственной детали, о которой я мог бы свидетельствовать по собственному опыту. В исходном английском тексте я описал Карла Менгера как высокого человека, и именно это впечатление произвел на меня этот достойный человек, когда мы оказались рядом на церемониале Венского университета. Но все знавшие его лучше заверили меня позднее, что он был самое большое среднего роста" -амер. изд.], с пышными волосами и бородой -- в период расцвета Менгер должен был производить чрезвычайно сильное впечатление.

После его отставки стало традицией, что молодые экономисты, вставшие на путь академической карьеры, совершали паломничество в его дом. Менгер принимал посетителей добродушно и сердечно, вовлекал в разговор о внешнем мире, который он знал так хорошо и от которого отошел, получив от него все, чего желал. Он сохранял несколько отстраненный, но живой интерес к развитию экономической теории и к университетской жизни до конца своих дней и когда гаснущее зрение смирило в нем ненасытного читателя, он заставлял визитеров рассказывать о своей работе. В свои старческие годы он производил впечатление человека, который после долгой активной жизни продолжает действовать не ради долга перед самим собой или кем-либо еще, но ради чистого интеллектуального удовольствия движения в среде, с которой сроднился. В свои последние годы он, пожалуй, отчасти соответствовал популярному представлению об ученом, как о человеке не от мира сего. Но это не было результатом узости сознания. Это был сознательный выбор зрелого человека, насытившегося богатым и разнообразным опытом.

Ведь если бы Менгер желал того, у него бы не было недостатка ни в возможностях, ни во внешних знаках отличия, чтобы стать одной из самых влиятельных фигур в общественной жизни. В 1900 году ему предоставили пожизненное место в верхней палате парламента Австрии. Но его мало интересовала возможность участвовать в работе парламента. Для него мир был скорее объектом исследования, а не действия, и только по этой причине близость к нему доставляла Менгеру такую радость. Тщетно искать каких-либо политических высказываний в его печатных работах.[Но теперь смотри Streissler, "Carl Menger on Economic Policy: The Lectures to Crown Prince Rudolph", op. cit. Штрейсслер сообщает, что "конспекты Рудольфа рисуют Менгера как чистой воды классического либерала, который предусматривал куда меньшую роль для государства, чем даже Адам Смит" (р. 110). -- амер. изд.] На деле он тяготел к консерватизму или старомодному либерализму. Нельзя сказать, чтобы он вовсе не симпатизировал движению за социальные реформы, но социальный энтузиазм никогда не оказывал воздействия на его холодную логику. В этом, как и во многом другом, он представлял занятную противоположность своему более страстному брату Антону. [Братья были постоянными членами группы, которая в 1880--1890-х гг. почти ежедневно собиралась в кафе напротив университета, и первоначально состояла из журналистов и бизнесменов, которых постепенно вытеснили бывшие ученики и студенты Менгера. Именно через этот кружок, по крайней мере до своей отставки из университета, Менгер сохранял контакт, а отчасти и влияние на текущие дела. Контраст между двумя братьями хорошо изобразил один из самых выдающихся учеников Менгера Рудольф Сигхарт. Rudolf Sieghart, Die letzten Jahrzehnte einer Grosmacht (Berlin: Ullstein, 1932), p. 21. "Братья Менгеры были странной и необычной парой: с одной стороны Карл, основатель австрийской школы экономической теории, открывший психоэкономический принцип предельной полезности, учитель кронпринца Рудольфа, журналист в молодости, хорошо изучивший большой мир и готовый отвернуться от него, революционер в своей области, но скорее консерватор в политике; с другой стороны Антон, несветский, постепенно терявший интерес к собственной области -- гражданскому праву и администрации, и вовлекавшийся в область социальных проблем и в рассуждения о роли государства в их решении, страстно увлеченный проблемами социализма. Вот Карл, мастер ясного и общедоступного изложения, бесстрастный на манер Ранке; а вот Антон, довольно темный писатель, которого привлекали все формы проявления социальных проблем -- в гражданском праве, в экономике и политической жизни. У Карла Менгера я научился знанию методологии экономической мысли, а влияние Антона Менгера сказалось в выборе проблем, которые занимали меня."] Но поколения студентов помнят Менгера как одного из лучших преподавателей университета [Необычайно велико число людей, которые в то или иное время принадлежали к узкому кругу учеников Менгера, а позднее оставили след в общественной жизни Австрии. К именам тех, которые уже упоминались в тексте, можно добавить еще следующие имена людей, сделавших тот или иной вклад в литературу по техническим проблемам экономической теории: Карл Адлер, Стефан Бауэр, Мориц Дуб, Маркус Эттингер, Макс Гарр, Виктор Гратц, И. фон Грубер-Меннингер, А. Красни, Д. Сигхарт, Вильгельм Розенберг, Герман Шварцвальд, У. Швидланд, Н. Кунвальд, Эрнст Сейлер и Ричард Торнвальд.], и благодаря этому он оказывал столь большое косвенное влияние на общественную жизнь Австрии. [Но через своего брата Макса, который многие годы входил в Совет Австрийской империи, и через различных знакомых по кафе, Менгер довольно долгое время оказывал существенное влияние на политические и экономические взгляды либерально настроенных немецких депутатов палаты представителей.] Во всех воспоминаниях согласно превозносится прозрачная ясность изложения. Можно привести здесь как характерный пример следующее впечатление молодого американского экономиста, который посещал лекции Менгера зимой 1892--1893 годов. "Профессор Менгер достаточно молод в свои 53 года. На лекциях он редко обращается к своим заметкам, разве что нужно уточнить цитату или дату. Кажется, что мысли приходят к нему прямо по ходу лекции, и он выражает их языком столь ясным и простым, и сопровождает настолько уместными жестами, что слушать его просто одно удовольствие. Студент чувствует, что его не погоняют, но ведут к выводам, и когда они достигнуты, то возникают в уме не как нечто навязанное извне, но как естественный результат собственного размышления. Говорят, что кто регулярно ходит на лекции профессора Менгера, тому не нужна дополнительная подготовка к выпускным экзаменам по политической экономии, и я готов верить этому. Я редко, а может быть и никогда не слушал лектора, обладающего таким же даром соединять ясность и простоту изложения с философской широтой воззрений. Его лекции крайне редко бывают недоступны самым посредственным студентам, и при этом они всегда поучительны для самых одаренных." [Henry R. Seager, "Economics at Berlin and Vienna", Journal of Political Economy, vol. 1, 1893, pp. 236--262, esp. p. 255, переиздано автором в Labor and Economic Essays (New York: Harper, 1931)] Особенно живые воспоминания сохранили его студенты о сочувственном и тщательном изложении истории экономических учений, а мимеографированные копии его лекций по государственным финансам студенты пытались раздобыть для подготовки к экзаменам еще двадцать лет спустя после его отставки.

Но лучше всего его великий дар учителя раскрывался на семинарах, которые собирали узкий круг наиболее развитых студентов, а также тех, кто уже давно защитил свои докторские диссертации. Иногда при обсуждении практических вопросов семинар уподоблялся парламентским слушаниям, и один из участников должен был выступать pro, а другой -- contra. Однако чаще основой долгих дискуссий был тщательно подготовленный одним из слушателей доклад. Как правило, Менгер предоставлял дискутировать студентам, но зато он с бесконечным терпением помогал им готовить выступления. Мало того, что он предоставил в полное пользование студентам свою библиотеку, и даже покупал для них особенно нужные книги, но он по много раз прочитывал с ними рукопись, обсуждая не только главную тему ее, но даже "обучая их приемам красноречия и технике дыхания" [см. Viktor Gratz, "Carl Menger", Neues Wiener Tagblatt, February 17, 1921].

Новичкам поначалу бывало нелегко установить близкие отношения с Менгером. Но как только тот обнаруживал в студенте особый талант и включал его в избранный круг участников семинара, он начинал, не жалея сил, помогать студенту в работе. Общение с участниками семинара не ограничивалось академическими дискуссиями. Он часто приглашал семинар на воскресные поездки за город, либо брал отдельных студентов на рыбалку. Рыбалка явно была единственным его развлечением. Но и сюда, как во все, что делал, он вносил дух науки, пытаясь овладеть каждым приемом ловли и быть в курсе литературы о рыбалке.

Было бы трудно вообразить Менгера страстно увлеченным чем-либо, что так или иначе не было связано с господствующим делом его жизни, с изучением экономической теории. Но было и еще одно дело, которому он отдавался столь же полно: собирание и сохранение библиотеки. Экономический раздел этой библиотеки должен быть отнесен к трем или четырем лучшим собраниям, когда-либо принадлежавшим частному лицу. [В статье в International Encyclopedia of the Social Sciences Хайек пишет, что в 1911 году Менгер оценивал величину библиотеки примерно в 25 тыс. томов. -- амер. изд.] Но помимо экономических книг, там были почти столь же богатые коллекции этнографической и философской литературы. После его смерти большая часть этой библиотеки, включая весь экономический раздел, отправилась в Японию, и сейчас сохраняется как отдельное собрание в библиотеке школы экономической теории в Токио (теперь университет Хитоцубаши). Только в экономическом разделе опубликованного каталога насчитывается более 20 тыс. наименований. [Включающие несколько портретов Менгера Katalog der Carl Menger-Bibliothek in der Handelsuniversitat Tokyo, Erster Teil, Sozialwissenchaften (Tokyo: Bibliothek der Handelsuniversitat, 1926), и Katalog der Carl Menger-Bibliothek in der Hitotsubashi Universitat, vol. 2 (Tokyo: Bibliothek der Hitotsubashi University, 1955). Профессор Emil Kauder в двух эссе "Menger and his Library", в Economic Review, Hitotsubashi University, vol. 10, 1959, и "Aus Mengers nachgelassenen Papieren", в Weltwirtschaftliches Archiv, vol. 89, 1962, анализирует рукописные заметки на полях некоторых книг из Менгеровской библиотеки, бросающие некоторый свет на развитие ряда его идей.С его помощью библиотека университета Хитоцубаши в 1961 и 1963 годах мимеографировала малотиражное издание заметок к двум томам под следующими названиями: "Carl Mengers Zusatze zu Grubsatze der Volkwirtschaftlehre", и ?Carl Mengers erster Entwurf zu seinem Hauptwerk "Grundcatze", geschrieben als Anmerkungen zu den "Grundsatzen der Volkwirtschaftslehre" von Karl Heinrich Rau?.В статье в International Encyclopedia of the Social Sciences Хайек пишет об этих примечаниях: "Недавняя 1963 публикация примечаний от 1870 года к книге Рау дает основание для вывода, что Менгер развил свою теорию ценностей анализируя именно это изложение классической доктрины. В немецкой и французской экономической литературе начала века Менгер должен был найти изобилие материала для построения развитого анализа с позиций полезности. (В английской литературе традиция анализа с позиций полезности сохранилась не столь хорошо.) Сейчас появились основания считать, что среди доступных ему книг была также работа австрийского экономиста Joseph Kudler, Die Grundlehren der Volkwirtschaft (Vienna: Braumuller & Seidel, 1846). Среди его источников скорее всего не было книги автора, который является наиболее тесным его предшественником -- Gossen, Entwicklung der Gesetze des menschlichen Verkehrs (Braunschweig: Bieweg, 1854). О Госсене см. главу 15 F.A.Hayek, The Trend of Economic Thinking, op. cit. -- амер. изд.]

Менгеру не дано было достичь цели своих последних лет и закончить большой трактат, который должен был увенчать его труды. Но его должно было радовать созерцание того, как его прежние свершения дают богатейший урожай, и он до конца сохранил сильное и неослабевающее чувство к выбранному объекту исследований. Человек, который мог сказать, как это передают про Менгера, что если бы у него было семь сыновей, все они занимались бы экономической теорией, был, должно быть, необычайно счастлив в своей работе. Множество незаурядных экономистов, которые считали честью называть его своим наставником, свидетельствуют о наличии у него великого дара порождать подобный энтузиазм в учениках.

------------------------------------------------------------------------------

Приложение: Место Grundsatze Менгера в истории экономической мысли [Опубликовано в J.R. Hicks and W. Weber, eds., Carl Menger and the Austrian School of Economics,op. cit., pp. 1--14, и переиздано как глава 17 в Hayek, New Studies in Philosophy, Politics, Economics and the History of Ideas (Chicago: University of Chicago Press; London: Routledge & Kegan Paul, 1978). В сокращенном виде опубликовано также на немецком как "Die Stellung von Mengers 'Grundsatzen' in der Geschichte der Volkwirtschaftslehre", Seitschrift fur Nationalokonomie, vol. 32, no. 2, 1972, pp. 3--9. -- амер. изд.]

Grundsatze появилась в 1871 году, всего лишь через 95 лет после публикации Богатства народов, всего через 44 года после выхода в свет Принципов Рикардо, и через каких-то 23 года после того, как Джон Стюарт Милль предложил свою трактовку классической экономической теории. Эти интервалы нужно бы постоянно помнить, чтобы не слишком гордиться состоянием современной экономической теории (100 лет спустя), которой следовало бы достичь большего, чем она достигла. В конце этого столетия, правда, произошла другая революция, которая сместила интерес к тем аспектам экономического анализа, которым уделяли немного внимания в начале века, в период наибольшего воздействия работ Менгера. И все-таки в долгосрочной перспективе "микроэкономическая" стадия, которая многим обязана Менгеру, оказалась достаточно длительной. Она заняла более четверти тех без малого двух столетий, которые истекли со времени Адама Смита.

Чтобы правильно понять Менгера, важно верно оценить достигнутое до него. Ошибка думать о предшествующем периоде 1820-1870 гг. как о времени простого господства Рикардианской ортодоксии. По крайней мере первое после-рикардианское поколение выдвинуло множество новых идей. После того, как концепция предельной полезности создала основу для объединения, позднейшие поколения смогли создавать подробную и последовательную теорию, используя те инструменты анализа, которые были накоплены как в рамках классической традиции, завершившейся грандиозным синтезом Джона Стюарта Милля, так и, в особенности, вне ее. Если и был период господства квази-рикардианской ортодоксии, то скорее уж после убедительнейшей переформулировки ее Джоном Стюартом Миллем. Но даже его Принципы содержат важные новшества, идущие далеко за пределы достигнутого Рикардо. И уже до публикации этой работы существовали важнейшие результаты, которые Милль не включил в свой синтез. Были ведь не только Курно, Тюнен и Лонгфилд с их ключевыми работами по теории цен и предельной проиводительности, но и ряд других важных работ по анализу спроса и предложения, не говоря уже о тех предшественниках анализа с позиций предельной полезности, которые в свое время не были замечены, и были признаны только позднее, как Ллойд, Дюпюи и Госсен. Таким образом, в наличии была большая часть того материала, который почти неизбежно кто-нибудь рано или поздно использовал бы для пересоздания всей экономической теории -- как это сделал в конце концов Альфред Маршалл, и, может быть, даже отсутствие маржиналистской революции не сильно сказалось бы на конечном результате его работы.

Очень возможно, что именно явный возврат Милля в области теории ценности на позиции Рикардо во многом предопределил то, что реакция против классической экономической теории приняла ту самую форму, в которой мы ее знаем -- что почти одновременно Уильям Стенли Джевонс в Англии, Карл Менгер в Вене и Леон Вальрас в Лозанне положили в основу своих систем субъективное оценивание благ индивидуумом. На самом деле теории ценности Менгера и Вальраса далеко не в такой степени порождены реакцией против Милля, как в случае Джевонса. Но то, что так отчетливо проявилось у Милля, то отсутствие общей теории ценности, которая бы определяла единый принцип формирования всех цен, не в меньшей степени было свойственно системам и учебникам по экономической теории, которые были в ходу на континенте. Хотя во многих из них анализ факторов, участвующих в формировании тех или иных цен, отличался гораздо большей проницательностью, у всех у них отсутствовала общая теория, которая бы объединяла все возможное разнообразие ситуаций. Уже входил в пользование аппарат кривых спроса и предложения; может быть, стоит отметить, что в немецком учебнике Карла Хейнриха Рау, который был тщательно проштудирован Менгером в период написания своей Grundsatze, в конце приложены диаграммы, использующие эти кривые. Но, в целом, бесспорно, что господствовавшие теории предлагали совершенно разные объяснения механизма формирования цен на прирастающие (augmentable) и неприрастающие блага; и в случае первых цены продуктов объяснялись через издержки производства, т.е. через цены используемых факторов, но адекватного объяснения этих цен просто не существовало. Едва ли кого-либо могла удовлетворить такого рода теория. Вообще-то говоря, нелегко понять, как случилось, что Джон Стюарт Милль, ученый, обладавший проницательностью и безупречной интеллектуальной честностью, выделил самое слабое и уязвимое звено своей системы, чтобы заявить: "в законах ценности не осталось темных мест, подлежащих прояснению в настоящем или будущем; теория субъекта завершена". [John Stuart Mill, Principles of Political Economy, op. cit., book 3, chapter 1, sec.] Ряду внимательных мыслителей того времени было совершенно ясно, что основание всего здания экономической теории совершенно неудовлетворительно.

При этом, видимо, было бы несправедливым заключение, что широкое разочарование в общем состоянии экономической теории, ставшее явным вскоре после триумфального успеха работы Милля, целиком или даже в большей степени было вызвано этой ошибкой. Были и другие обстоятельства, пошатнувшие доверие к экономической теории, господствовавшей в общественном мнении предыдущего поколения, такие как отказ Милля от теории фонда заработной платы (wage-fund), игравшей столь большую роль в его построениях, и которую ему нечем было заменить. Сыграло свою роль растущее влияние исторической школы, которая ставила под сомнение все попытки выработки общей теории экономических явлений. А тот факт, что выводы из господствовавшей в тот момент экономической теории препятствовали, как казалось, новым социальным претензиям, породил враждебность, которая и оказалась наиболее разоблачительной.

Но хотя порой и утверждалось обратное, я не могу найти свидетельств того, что Джевонс, Менгер или Вальрас в своих усилиях перестроить экономическую теорию в какой-нибудь степени вдохновлялись стремлением заново утвердить практические выводы классической теории. Все имеющиеся факты свидетельствуют об их симпатиях к тогдашнему движению за социальные реформы. Мне представляется, что их научная работа проистекала исключительно из осознания того, что существовавшая теория неадекватно объясняет функционирование рыночного порядка. Я считаю, что во всех трех случаях источником вдохновения являлась интеллектуальная традиция, которая, по крайней мере со времен Фердинандо Галлиони в XVIII веке, развивалась бок о бок с теориями труда и издержек, разработанными Джоном Локком и Адамом Смитом. У меня нет возможности воспроизвести хорошо изученную историю того, как традиция полезности оказалась включенной в теорию ценности. Но если в случаях Джевонса и Вальраса вполне ясно, на кого из предшествующих авторов они опирались, с Менгером не все так просто. В целом верно, что немецкая литература, на которую он вначале опирался, уделяла большее внимание отношениям между ценностью и полезностью, чем английские авторы. Но ни одна из известных ему работ и близко не подходила к найденному им впоследствии решению проблемы; а работа Хейнриха Госсена, единственная в немецкой литературе, в которой были намечены те же результаты, была ему явно неизвестна в те времена, когда он писал свою Grundsatze. Не очень правдоподобно предположение, что в решении этих проблем он мог черпать помощь в своем окружении. Похоже, что он работал в полной изоляции, и в старости он говаривал молодым, что в свое время у него не было таких возможностей для обсуждения проблем, как у них [Ludwig von Mises, The Historical Setting of the Austrian School of Economics, op. cit., p. 10]. В то время Вена не была тем местом, откуда можно было бы ожидать возникновения новых идей в области экономической теории.

Впрочем, мы слишком мало знаем о молодых годах и образовании Менгера, и можно лишь пожалеть, что члены австрийской школы сделали так мало для прояснения этих подробностей. [Мой собственный, воспроизводимый в этой главе, очерк жизни Менгера, написанный мною в 1934 году в Лондоне как Предисловие к его работам, никак не в силах восполнить этот пробел. В тех обстоятельствах я мог только скомпилировать данные ряда опубликованных источников, дополнив это информацией, полученной от сына Менгера и его учеников.] То немногое, что известно теперь о происхождении и истории его идей, было открыто вне Австрии, и едва ли может заменить работу по местным источникам. [В см. George J. Stigler, "The development of utility theory", Journal of Political Economy, vol. 58, 1950, перепечатано в его же Essays in the History of Economics (Chicago: University of Chicago Press, 1965); Richard S. Howey, The Rise of Marginal Utility School 1870--1880 (Lawrence, Kans.: University of Kansas Press, 1960); Reginald Hansen, "Der Methodenstreit in den Socialwissenschaften zwischen Gustav Scmoller und Karl Menger: seine wissenschaftshistirische und wissenschafttheoretische Bedeutung", in Alwin Diemer,ed., Beitrage zur Entwicklung der Wissenschafttheorie im 19. Jahrhundert (Meisenheim am Glan: A. Hain, 1968); а также работы Эмиля Каудера, перечисленные в следующем примечании.] Даже если в природе нету материалов для подробной биографии Менгера, можно было бы получить гораздо более отчетливую, чем сейчас, картину того интеллектуального окружения, в котором он начинал работать. Здесь мне приходится ограничиться изложением тех немногих уместных сведений, большую часть которых я почерпнул в работах профессора Эмиля Каудера [Emil Kauder, "The retarded acceptance of marginal utility theory", Quarterly Journal of Economics, vol. 67, 1953, pp. 564--575; "Intellectual and Political Roots of the older Austrian school", Zeitschrift fur Nationalokonomie, vol. 17, 1958, pp. 411--425; "Menger and his library", op. cit.; "Aus Mengers nachgelassenen Papieren", op. cit.; and A History of Marginal Utility Theory (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1965)].

В Австрии никогда не было такой моды на экономическую теорию Смита, и никогда не были там столь безоглядно приняты французские и английские экономические идеи, как в большей части Германии в первой половине прошлого века. В австрийских университетах вплоть до 1846 года экономическую теорию изучали по камералистскму учебнику XVIII века Иосифа фон Шоненфельса [Joseph von Sonnenfels, Grundsatze der Polizey, Handlung und Finanz (Vienna: Kirzbeck, 1765--1767) -- амер. изд.]. Только в 1846 году на смену ей пришла книга Д. Кудлера Grundlehren der Volkswirtschaft [Joseph Kudler, Grundlagen der Volkwirtschaft, op. cit. -- амер. изд.], по которой, скорее всего, учился и Менгер. В этой работе он должен был найти обсуждение взаимосвязи между ценностью и полезностью, а также рассмотрение смысла того, что разные блага обслуживают более и менее настоятельные потребности. У нас, однако, нет свидетедельств того, что Менгер всерьез интересовался этими проблемами до выхода из университета. Сообщают, что, по его собственным словам, интерес возбудился, когда ему, молодому государственному служащему, пришлось составлять отчеты о состоянии рынков, и вот тут-то пришлось осознать, сколь мало существующая экономическая теория помогает понять изменения цен. В его экземпляре вышеупомянутого учебника Рау сохранились самые ранние заметки, свидетельствующие, что к 1867 году, в возрасте 27 лет, он уже начал всерьез размышлять об этих проблемах, и даже довольно близко подошел к окончательному решению. Эти обширные заметки на полях его экземпляра томика Рау, хранящиеся вместе с экономической частью библиотеки Менгера в Токийском университете Хитоцубаши, при содействии профессора Каудера были изданы под заглавием "Первый набросок Grundsatze" [?Carl Menger erster Entwurf zu seinem Hauptwerk "Grundsatze" geschrieben als Ammerkungen zu den "Grundsatzen Volkswirtschaftslehre" von Karl Heinrich Rau?, op. cit., а также "Carl Menger Zusatze zu Grundsatze der Volkswirtschaftslehre", op. cit.], хотя вряд ли эти заметки можно так именовать. Здесь видно, что он уже пришел к пониманию зависимости ценности благ от определенных желаний, удовлетворению которых они служат, и в тексте проявляется характерное раздражение по поводу темных замечаний на эту тему, что понятно в человеке, который пришел уже к ясному пониманию ситуации, но этим заметкам еще весьма далеко до той методической ясности, которая отличает Grundsatze (что, может быть, и неизбежно). Я полагаю, что, судя по ссылкам на текущие немекие дискуссии, книга действительно была проработана между 1867 и 1871 годами.

Эффективность выбранного Менгером стиля в последовательной неторопливости изложения. Он начинает с определения свойств полезных объектов, затем -- благ, затем -- редких или экономических благ, и после этого переходит к рассмотрению факторов, определяющих их ценность; затем он переходит к продаваемости благ (и к различным степеням продаваемости ликвидности -- Б.П.), что подводит его непосредственно к вопросу денег. И на каждом этапе Менгер подчеркивает (в манере, которая может показаться скучной современному читателю, для которого все эти разграничения стали банальными) как все эти качества зависят от 1) потребностей действующего человека; 2) от знания им фактов и обстоятельств, в силу которых удовлетворение его потребностей зависит от этого конкретного блага. Он постоянно подчеркивает, что эти свойства не есть принадлежность самих по себе вещей (или услуг); эти свойства не могут быть выявлены изучением изолированных объектов. Они определяются в процессе отношений между людьми и вещами, на которые они воздействуют. Именно люди, исходя из осознания своих субъективных потребностей и из знания объективных условий их удовлетворения, приписывают физическим объектам ту или иную степень значимости.

Наиболее очевидным результатом этого анализа стало разрешение старого парадокса ценности благодаря различению между общей и предельной полезностью благ. Менгер еще не использует термин "предельная полезность" (вернее, его немецкий эквивалент Grenznutzen), который был введен в пользование Фридрихом фон Визером только 13 лет спустя [Wieser, Ursprung und Hauptgesetze des wirtschaftlichen Wertes, op. cit. -- амер. изд.]. Но он делает различение совершенно ясным, показывая на простейшем возможном примере, когда дано некое количество определенного рода потребительского блага, которое может быть использовано для насыщения различных потребностей (интенсивность каждого из которых падает по мере удовлетворения), что значимость любой единицы этого блага зависит от последней по значимости потребности, для насыщения которой достаточно наличного общего количества. Но если бы он здесь и остановился, он достиг бы не большего, чем достигли некоторые неизвестные ему предшественники, да и воздействие его оказалось бы, скорее всего, не большим, чем у них. То, что позднее Визер назвал двумя законами Госсена, а именно: убывание полезности последовательных актов насыщения любой нужды, и уравнивание различных потребностей, для насыщения которых может быть использовано одно благо, -были для Менгера не более, чем исходным моментом применения той же самой основной идеи к более сложным отношениям.

Преимущество подхода Менгера, в отличие от того, чего достигли его предшественники, в систематическом применении основной идеи к ситуациям, в которых насыщение потребности только косвенно (или частично) зависит от некоего определенного блага. Скрупулезное описание причинных связей между благами и теми потребностями, удовлетворению которых они служат, позволило ему вскрыть такие базовые отношения, как: комплиментарность взаимодополняемость -- Б.П. и потребительских благ и факторов производства; различие между благами низших и высших порядков; изменчивость пропорций, в которых могут быть использованы факторы производства; и, самое важное, наконец, определение издержек через полезность, которой могут обладать блага при альтернативном использовании. Главным достижением Менгера было это распространение приема, выводящего ценность благ из их полезности, от случая с определенным количеством потребительских благ на общую ситуацию, когда рассматривается совокупность всех возможных благ, включая факторы производства.

Заложивши в качестве основы своего объяснения ценности благ некую типологию возможных структур отношений между средствами и целями, Менгер создал фундамент для того, что позднее получило название чистой логики выбора или экономического расчета (economic calculus). Эта логика содержит по крайней мере элементы анализа потребительского поведения и поведения производителя, т.е. две важнейших части современной микроэкономической теории. Правда, его ближайшие последователи занимались в основном анализом поведения потребителей, и не развили слабые наметки содержавшегося у Менгера анализа предельной производительности, который столь важен для адекватного понимания поведения потребителей. Развитие существенной ветви -- теории фирмы -- было большей частью оставлено Альфреду Маршаллу и его школе. И тем не менее Менгером было сделано достаточно, чтобы заявить, что им предложены все основные элементы для достижения главной цели -- объяснения цен -- которое может быть получено из анализа поведения отдельного участника рыночного процесса.

Последовательное использование умопостигаемого поведения отдельных людей как строительных элементов моделей сложных рыночных структур является, конечно, сущностью метода, который сам Менгер называл "атомистическим" (в рукописных примечаниях, иногда, "синтетическим"), и который позднее стал известен как методологический индивидуализм. Природа метода наилучшим образом выражена в Предисловии к его Grundsatze, где он заявляет своей целью "проследить сложные явления социального хозяйства до тех его простейших элементов, которые еще могут быть доступны надежному наблюдению". И хотя он подчеркивает, что при этом он использует эмпирический подход, общий для всех наук, одновременно он утверждает, что, в отличие от физических наук, которые разлагают непосредственно наблюдаемые явления на гипотетические элементы, в социальных науках мы начинаем со знакомых нам элементов и используем их для построения моделей возможных конфигураций сложных структур, которые могут быть из них получены, и которые далеко не в той же степени доступны непосредственному наблюдению, как сами элементы.

Это поднимает ряд важных вопросов, труднейшие из которых я могу затронуть лишь бегло. Менгер убежден, что при наблюдении действий другого человека мы располагаем такой способностью понимать значение этих действий, которой мы лишены по отношению к физическим явлениям. Это тесно связано с "субъективным" характером теорий, что означает, по крайней мере для последователей Менгера, что они основаны на нашей способности схватывать внутреннее значение наблюдаемых действий. Менгер использует термин "наблюдение" в значении, которого бы не приняли современные бихевиористы; он предполагает Verstehen ("понимание") в том смысле, который позднее был развит Максом Вебером. Мне представляется, что еще многое может быть сказано в защиту первоначальной позиции Менгера (и австрийской школы в целом) по этому вопросу. Но поскольку позднейшее развитие техники кривых безразличия, и в особенности подход, исходящий из "явных предпочтений", которые были разработаны, чтобы избежать обращения к такого рода интроспективному знанию, показали, что в принципе требуемые микроэкономической теорией гипотезы об индивидуальном поведении могут быть сформулированы независимо от этих психологических предпосылок, я оставляю этот вопрос в стороне и непосредственно перехожу к другой трудности, которая сопутствует всем формам методологического индивидуализма.

Дело, конечно же, в том, что если бы мы собирались вывести из нашего знания об индивидуальном поведении определенные предсказания об изменениях сложных структур, которые возникают из действий отдельных людей, нам бы потребовалось знание о поведении каждого имеющего отношение к делу отдельного человека. Менгер и его последователи определенно сознавали, что вся эта информация нам недоступна. Но они столь же определенно полагали, что обычное наблюдение дает нам достаточно полный перечень различных типов возможного индивидуального поведения, и даже вполне удовлетворительное знание о вероятности возникновения определенных типичных ситуаций. Они пытались показать, что эти известные элементы могут складываться только в определенные типы стабильных структур, и ни в какие другие. В этом смысле такого рода теории должны обладать способностью порождать фальсифицируемые (capable of falsification) предсказания о типах возможных в будущем структур. Конечно, эти предсказания могут относиться только к наличию определенных свойств у этих структур, или устанавливать возможные пределы для изменений этих структур, и, по видимому, не могут быть предсказаны конкретные события или изменения этих структур. Чтобы на основании такого рода микротеории получать предсказания конкретных событий нам следовало бы знать не только типы индивидуальных элементов, из которых составлены сложные структуры, но и определенные свойства каждого отдельного элемента, входящего в данную конкретную структуру. За пределами тех случаев, когда микроэкономическая теория может оперировать более или менее вероятными предположениями, ceteris paribus, она способна лишь на то, что я как-то назвал "модельным предсказанием" -- т.е. может предсказывать вид стуктуры, которая может сложиться из доступных элементов. Для большей части микроэкономической теории безусловно существует это ограничение способности предсказывать определенные события, и я уверен, что такое же ограничение существует для всех теорий, относящихся к явлениям, характеризующимся, по определению Уоррена Уивера, "организованной сложностью" (в отличие от явлений неорганизованной сложности, для которых информация об индивидуальных элементах может быть заменена знанием статистической вероятности появления определенных элементов). [Warren Weaver, "Science and Complexity", The Rockefeller Foundation Annual Report,1958 До этого опубликовано в American Scientist, vol. 36, 1948, pp. 536--544. Обсуждение природы "организованной сложности" см. у Herbert A. Simon, "The Architecture of Complexity", Proceedings of the American Philosophical Society, vol. 106, December 1962, pp. 467--482. -амер. изд.] Основную позицию здесь легко проиллюстрировать часто цитируемым утверждением Вильфредо Парето относительно ограниченной применимости системы уравнений, с помощью которых в школе Вальраса описывают состояние равновесия всей экономической системы. Он определенно заявляет, что эти системы уравнений "никоим образом не имеют целью вычисление действительных цен", и что было бы "абсурдным" предположение, что нам могут стать известны все определенные факты, от которых зависят эти конкретные величины [Vilfredo Pareto, Manuel d'economie politique, second edition (Paris: M. Giard, 1927), p. 223].

Мне кажется, что Карл Менгер вполне осознавал ограниченность прогностических возможностей созданной им теории и был при этом вполне удовлетворен результатом, поскольку чувствовал, что большего в этой области не достичь. На мой вкус, в скромности этого стремления, ограничивающего себя намерением выявить лишь некоторый коридор, в котором окажутся цены, и не пытающегося вычислить их точные значения, есть некий освежающий реализм. Мне даже представляется, что отвращение Менгера к математике было направлено против претензий на точность предсказаний -- Б.П., которую он считал недостижимой. С этим связано и отсутствие в работах Менгера концепции общего равновесия. Если бы он продолжил свою работу, то, возможно, стало бы еще яснее, чем это выражено во вводной части (т.е. в Grundsatze), что он стремился не к теории статического равновесия, но, скорее, к развитию инструментов того, что мы теперь называем анализом процессов (process analysis). В этом отношении его работа, да и все труды австрийской школы, очень сильно отличаются от даваемой Вальрасом грандиозной картины экономической системы. Мне представляется, что отмеченное выше ограничение предсказательных возможностей характерно для всей микроэкономической теории, развитой на основе анализа предельной полезности. В конечном счете, именно желание достичь большего повело к росту неудовлетворенности этой разновидностью микротеории и к попыткам заменить ее теорией другого вида.

Прежде чем обратиться к реакции против того типа теории, для которой образцом были работы Менгера, я должен сказать несколько слов о том, как именно воздействовал авторитет Менгера в период наибольшего его влияния. Хотя книгу Grundsatze прочитали сравнительно небольшое число людей, немного найдется других книг, оказавшихся столь же влиятельными. Воздействие книги было преимущественно косвенным; она приобрела значимость только по прошествии значительного времени. Хотя обычной датой маржиналистской революции считается время публикации книг Джевонса и Менгера, напрасно в следующие десять лет искать в литературе признаков их воздействия. О книге Менгера известно, что в самом начале у нее было всего несколько внимательных читателей, среди которых были не только Евгений Б°м-Баверк и Фридрих фон Визер, но и Альфред Маршалл; но сравнительно широкое обсуждение этих идей началось только после того, как в середине 80-х годов были опубликованы книги Визера и Б°м-Баверка. Только после этого мы имеем возможность наблюдать действительное распространение маржиналистской революции. И в этот период читали их работы, но не книгу Менгера. Именно их работы были вскоре переведены на английский, а книге Менгера пришлось ждать этого еще восемьдесят лет. На полях принадлежавшего Альфреду Маршаллу экземпляра Grundsatze, который сохранился в его библиотеке в Кембридже, сохранились детальные замечания, воспроизводящие развитие основных аргументов. Мне кажется, что они были написаны самим Маршаллом.

Может быть, именно эта вялая реакция на публикацию его книги побудила Менгера оставить теоретические разработки и обратиться к защите теоретического подхода в общественных науках. Когда он начал работать над своей второй книгой -Исследование метода (Untersuchungen uber die Methoden der Sozialwissenschaften) -- которая вышла в свет в 1883 году, ему должно было казаться, что его первая книга прошла совершенно незамеченной; и не потому, что ее сочли ошибочной, но просто в силу того, что экономисты его времени, по крайней мере в немецко-говорящем мире, продолжали считать экономическую теорию делом никчемным и малозначащим. Совершенно естественно, хотя, пожалуй, и жаль, что Менгеру в этой ситуации представлялось более важным делом не продолжать развитие своей теории, но утвердить важность теоретического подхода в целом. В итоге дело развития и распространения его идей легло целиком на плечи его последователей, и нет никаких сомнений, что в течение полувека от середины 80-х до середины 30-х годов эти идеи, по крайней мере за пределами Британии, где господствовала школа Альфреда Маршалла, оказали наибольшее воздействие на развитие того, что не вполне правильно называют неоклассической экономической теорией. Об этом существует свидетельство Кнута Викселя, являющегося, видимо, наиболее компетентным судъей, поскольку он одинаково хорошо знал различные ветви маржиналистской теории, который в 1921 году в некрологе Карлу Менгеру писал, что "со времен Принципов Рикардо ни одна книга не оказала такого воздействия на развитие экономической теории, как Grundsatze Менгера" [Knut Wicksell, op.cit., p. 118].

Пятьдесят лет спустя это суждение перестало быть справедливым только лишь в результате того, что усилиями лорда Кейнса в центре внимания на месте микротеории оказалась макроэкономика. Некоторые подвижки в этом направлении были различимы уже до публикации Общей теории занятости, процента и денег, и имели причиной растущую неудовлетворенность вышеотмеченными ограничениями прогностических возможностей микротеории. Растущий спрос на инструменты более тщательного управления экономическими процессами (для чего необходимо лучше знать специфические результаты воздействия определенных мероприятий) вел к попыткам использовать доступную статистическую информацию как базу для прогнозирования. Эти попытки опирались на определенные методологические убеждения типа того, что подлинно научная теория должна давать возможность предсказаний, и что должна существовать возможность для выявления взаимозависимостей между количественными изменениями измеримых агрегатных показателей. Я уже отмечал, что, с моей точки зрения, гораздо более скромная теория еще может быть проверяемой, т.е. может быть опровергнута фактическими наблюдениями; здесь я могу только добавить, что столь же определенным мне представляется следующий вывод -- эти амбициозные цели недостижимы. Нельзя отрицать, однако, что если бы удалось установить, что некоторые из таких связей являются более или менее устойчивыми на длительных промежутках времени, возможность прогнозировать, а значит и полезность экономической теории, сильно выросли бы. Я не уверен, что за последние 25 лет, несмотря на все приложенные усилия, в этом направлении удалось многого достичь. Мне представляется, что в конечном итоге будет обнаружено, что в целом такие постоянные зависимости создаются определенными микроэкономическими условиями, а значит, мы сможем судить о том, сохранятся ли в будущем найденные нами количественные связи между агрегатными показателями, только опираясь на микроэкономический анализ ситуации. Следовательно, можно ожидать, что в будущем новый толчок развитию микроэкономической теории будет создан потребностями макроанализа.

Возможно, следует добавить, что наблюдающееся в последнее время явное отсутствие интереса к микротеории у молодых экономистов порождено определенной формой макротеории. Кейнс развивал ее, главным образом, как теорию занятости, исходившую, по крайней мере в самом начале, из предположения о наличии неиспользуемых резервов всевозможных факторов производства. Результатом было пренебрежение к факту редкости ресурсов, а в итоге структуру относительных цен истолковывали исключительно как не требущий теоретического анализа результат исторического развития. Возможно, что такого рода теория была полезна в ситуации общей безработицы, порожденной Великой депрессией. Но от нее не так уж много толку в условиях безработицы, существующей сегодня и возможной в будущем. Появление и рост безработицы в период инфляции убедительно показывает, что безработица не представляет собой всего лишь функцию общего спроса, но определяется структурой цен и производства, которые можно понять только с помощью микротеории [т.е. инфляционного спада, который мы сейчас называем стагфляцией -- амер. изд.].

Мне представляется, что уже различимы признаки возрождения интереса к такого рода теории, которая впервые достигла пика популярности одно поколение назад -- в конце периода, когда сильно чувствовалось влияние Менгера. К тому времени его идеи перестали быть исключительной собственностью австрийской школы, поскольку они стали частью теории, которую преподавали почти по всему миру. Но хотя уже не существует определенной австрийской школы, все еще есть отчетливая австрийская традиция, от которой можно ожидать немалый вклад в будущее развитие экономической теории. Плодотворность этого подхода пока еще далеко не исчерпана, и существует ряд задач, для решения которых ее можно использовать. Но эти будущие задачи я рассмотрю в другой статье. Здесь я пытался лишь очертить роль, которую сыграли идеи Менгера в течении ста лет, прошедших со времени публикации его первой и самой важной книги. Я надеюсь, что следующая статья покажет, в какой степени все еще сильно его влияние. [Здесь Хайек говорит о статьях в сборнике Carl Menger and the Austrian School of Economics, op. cit., который приблизительно (1973) обозначил начало "австрийского ренессанса" в экономической теории. В следующем году состоялась первая за пределами Австрии большая конференция, посвященная австрийской экономической теории, которая была организована Институтом исследований человека (Institute for Humane Studies) в South Royalton в штате Вермонт; также в следующем 1974 года Хайеку была присуждена нобелевская премия. -- амер. изд.]

Глава четыре. Людвиг фон Мизес (1881-1973)

Эта глава состоит из ряда кратких статей о Людвиге фон Мизесе, написанных Хайеком в разные годы. Статьи, следующие после двух вводных разделов, расположены в соответствии с датами публикации обсуждаемых работ Мизеса, и в начале каждой указывается источник. Три публикации о Мизесе, могущие представлять известный интерес, не вошли в текст. Это "Die Uberlieferung der Ideale der Wirtschaftsfreiheit", Schweizer Monatschefte, vol. 31, September 1951, на английском имеет название "The Ideals of Economic Freedom: A liberal Inheritance", The Owl (London), 1951, pp. 7--12, и перепечатано как "A Rebirth of Liberalism", The Freeman, July 1952, pp.729--731, а также перепечатано как "The Transmission of the Ideals of Economic Freedom", Studies in Philosophy, Politics and Economics (London: Routledge & Kegan Paul; Chicago: University of Chicago Press; Toronto: University of Toronto Press,1967); "In Memoriam Ludwig von Mises 1881--1973", Zeitschrift fur Nationalokonomie, vol. 33, 1973; "Coping with Ignorance", Imprimis, vol. 7, no.7, July 1978, pp. 1--6, перепечатано в Champions of Freedom (Hillsdale, Mich.: Hillsdale College Press, 1979). -- амер. изд.

------------------------------------------------------------------------------

Людвиг фон Мизес: Очерк [Опубликовано как "Tribute to von Mises, Vienna Years", National Review, November 9, 1973, pp. 1244--1246 and p. 1260. -- амер. изд.] Создание великой системы социальной мысли, явленной нам в работах Людвига фон Мизеса, было начато полвека назад, когда он был очень занятым администратором, который мог уделять исследованиям и преподаванию только часть своего времени. Пока он жил в своей родной Вене, то есть до 50 с лишним лет, большую часть времени он посвящал обязанностям финансового консультанта в важнейшей полугосударственной организации австрийских предпринимателей -- в Венской торговой палате, и для преподавания в Венском университете у него оставалось совсем немного времени. Отсюда нужно еще вычесть несколько лет, проведенных им на полях Первой мировой войны в качестве артиллерийского офицера. Незадолго до начала войны и вскоре после ее окончания он опубликовал две работы, содержащих начатки большей части идей, позднее развитых им в целостную систему. В 1912 году появились его Теория денег [Ludwig von Mises, Theorie des Geldes und der Umlaufsmittel, op. cit. -- амер. изд.], многие годы остававшаяся самой глубокой и основательной книгой на данную тему. Она не сразу оказала должное воздействие, которое могло бы избавить послевоенный мир от многих злоключений в сфере денежного обращения, главным образом потому, что он счел нужным углубиться в проблемы общей теории ценностей. Это оказалось барьером для многих из тех, кто мог бы извлечь выгоду из ясного изложения вопросов, имеющих большую практическую ценность. После войны в 1922 году последовала его выдающаяся работа Социализм [Ludwig von Mises, Die Gemeinwirtschaft: Intersuchungen uber den Sozialismus, op. cit. -- амер. изд.], сделавшая его знаменитым. Вопреки распространенному неверному представлению, главный тезис книги не в том, что социализм невозможен, но в том, что он не может обеспечить рациональное использование ресурсов [об этом см. Введение к этому тому -амер. изд.]. Последнее достижимо только на основе вычислений, осуществляемых в терминах ценностей или цен, которые, в свою очередь, могут быть достоверными только в условиях конкурентного рынка. Именно это утверждение привлекло широчайшее внимание и стало предметом многолетних дискуссий, в которых победа осталась за Мизесом, по крайней мере, в том смысле, что защитникам социализма пришлось пойти на далеко идущие изменения в своих доктринах. Книга о социализме была особенно важна тем, что выдвинула Мизеса как ведущего истолкователя и защитника системы свободного предпринимательства. Хотя в молодости его окружала атмосфера умеренного "фабианского" социализма, господствовавшего тогда в кругах Венской интеллигенции, он вскоре восстал против него, отдалившись, тем самым, от большинства современников. Вполне возможно, что этим обращением он был обязан Б°м-Баверку, профессору университета, имевшему на него наибольшее влияние. Незадолго до своей преждевременной смерти Б°м-Баверк начал работать в направлении, которое позднее развил Мизес. Ко времени публикации Социализма Мизес так сильно уверился в том, что социалистические притязания есть плод интеллектуального заблуждения и неспособности верно понять задачу, которая возложена на экономическую систему, что позднейшие его попытки развить общую теорию общества и его выступления в защиту либертарианского политического порядка зачастую оказывались неразделимыми. Его склонность, особенно в молодые годы, защищать свою позицию упорно и непримиримо, создали ему много врагов. В основном по этой причине он так никогда и не получил постоянного места в Венском университете, и многие ученые долго воспринимали его чисто теоретические работы как идеологически подозрительные. [Причиной того, что Мизес так и не получил постоянного места в Университете, вполне мог бы быть и антисемитизм. Но в своей неоконченной статье об австрийской школе для словаря New Palgrave (глава 1, прим. 1), Хайек так дополняет описание Венского университета после Первой мировой войны: "Мизес, служивший во время войны в армии, возобновил преподавание в качестве Privatdozent и должен был быть естественным претендентом на пост профессора. Обычно его неуспех объясняют антисемитизмом, но были более сложные причины, которые следует изложить. На факультете права, где преподавали экономическую теорию, работало не мало уважаемых еврейских профессоров, и в то время, о котором мы говорим, был избран профессором, например, Ганс Кельзен. Но при этом было необходимо, чтобы кандидата на пост профессора одобрила еврейская община, склонявшаяся в то время к левым позициям. Острая критика социалистических программ сделала имя Мизеса очень непопулярным в этих кругах. Это и было главной причиной, почему он так и не получил положения постоянного профессора в университете." См. также в этом томе pp. 157--158, и Earlene Craver, "The Emigration of the Austrian Economists", op. cit., p. 5. -- амер. изд.] Время от времени он читал случайные курсы в университете, но его личное влияние распространялось многие годы благодаря работе неформального дискуссионного кружка, который был известен в Вене как Privatseminar, в котором обсуждались разнообразнейшие вопросы социальной теории и философии. Среди наиболее известных членов этого кружка были не только экономисты Готтфрид Хаберлер и Фриц Махлуп [Хаберлер и Махлуп принадлежат к группе учеников Мизеса, приобретших позднее известность в Соединенных Штатах; оба были президентами Американской экономической ассоциации. -- амер. изд.], но и социологи, как покойный Альфред Шульц, и философы, наподобие покойного Феликса Кауфмана. [Хайек также был членом этого кружка. См. в этом томе Пролог к части 1. -- амер. изд.] 1920-е и начало 1930-х годов были для Мизеса временем чрезвычайно плодотворным, когда он смог в ряде монографий по экономическим, социологическим и философским проблемам развить философию общества, которая была впервые изложена в работе на немецком языке, а затем подытожена в его magnum opus, который сделал его известным в Америке, в Human Action.Эта книга была написана в Нью-Йорке. Мизес перебрался из Вены в Женеву незадолго до гитлеровской оккупации Австрии, а в 1940 году, почти в самый последний момент, перебрался из Женевы в Соединенные штаты. Американские годы были счастливыми для него. Окруженный заботой новой жены, впервые в жизни он мог целиком посвятить себя писанию и преподаванию. Но даже самый краткий очерк его жизни нельзя закончить без упоминания трех главных черт, характеризующих его как ученого: редкостная ясность изложения; изумляющая историческая эрудиция; и глубокий пессимизм относительно будущего нашей цивилизации. Этот пессимизм часто проявлялся в предсказаниях, которые осуществлялись обычно позднее, чем он ожидал, но в конечном итоге сбывались. Я полагаю, что мир был бы лучшим местом для жизни, если бы люди чаще прислушивались к Людвигу фон Мизесу. В честь профессора Мизеса [Речь была произнесена Хайеком на обеде, устроенном Фондом экономического образования в Университетском клубе в Нью-Йорке 7 марта 1956 года по случаю презентации Людвигом фон Мизесом книги On Freedom and Free Enterprise, op. cit., подготовленной к 50-летнему юбилею защиты им докторской диссертации. Речь была опубликована в книге Маргит фон Мизес My Years with Ludwig von Mises (второе расширенное издание, Cedar Falls, Iowa: Center for Futures Education,1984), pp. 217--223. -- амер. изд.] В моей жизни не было и, я полагаю, не будет случая, когда бы я чувствовал такое удовлетворение и гордость от возможности выразить от имени всех собравшихся здесь и сотен других людей глубокое уважение и благодарность, которые мы испытываем к великому ученому и великому человеку. Этой честью я, несомненно, обязан лишь тому, что среди всех достойных я являюсь старейшим из его учеников, а значит, в состоянии поделиться личными воспоминаниями о некоторых этапах работы человека, которого мы чествуем сегодня. Прежде чем обратиться прямо к профессору Мизесу, я надеюсь, что он позволит рассказать немного о нем. Хотя мои воспоминания покрывают почти 40 лет из тех 50, которые прошли с момента празднуемого сегодня события, моих знаний недостаточно, чтобы рассказать о первых годах этого периода. Когда я впервые стал слушателем профессора Мизеса сразу после окончания первой мировой войны, он был уже известным лицом, первая из больших работ которого была признана как выдающийся труд по теории денег [Ludwig von Mises,Theorie des Geldes und der Umlaufsmittel, op. cit. -- амер. изд.]. Эта книга появилась в 1912 году, но она не была его первой книгой. Первая его книга по экономической теории вышла десятью годами раньше, за четыре года до получения степени доктора [Ludwig von Mises, Die Entwicklung des gutsherlichbauerlichen Verhaltnisses in Galizien, 1172--1848 (Vienna and Leipzig: Franz Deuticke, 1902), в 6 томе серии Wiener Staatswissenschaftliche Studien -- амер. изд.]. Я никогда толком не понимал, как ему удалось это. Мне представляется, что книга была написана до его знакомства с одним человеком предыдущего поколения, с Евгением Б°м-Баверком, который мог бы претендовать на то, что оказывал существенное воздействие на его научное мышление. Именно на семинаре Б°м-Баверка сформировалась та блистательная группа, которая приобрела известность как третье поколение австрийской школы, основанной Карлом Менгером. Очень быстро выявилось, что наибольшей умственной независимостью в этой группе обладал Мизес. Прежде чем расстаться со студенческим периодом, который 50 лет назад завершился получением докторской степени, я прервусь для объявления. Не мы одни подумали о том, что эта годовщина подходящий случай почтить профессора Мизеса. Боюсь, это для него уже не новость, и я не смогу быть первым, кто сообщит, что Венский университет также пожелал отпраздновать юбилей. Несколько дней назад я узнал, что факультет права этого университета решил формально возобновить докторскую степень, присужденную столь давно. Если профессор Мизес еще не получил нового диплома, это случится в ближайшее время. Я могу прочитать вам то, что декан прислал мне авиапочтой: Факультет права Венского университета на своем собрании 3 декабря 1955 года принял решение возобновить докторский диплом, выданный 20 февраля 1906 года Людвигу фон Мизесу, "который заслужил величайшего отличия своим вкладом в экономическую теорию австрийской школы, способствовал росту репутации австрийской науки за рубежом, чрезвычайно плодотворно потрудился на посту директора Венской торговой палаты, и по инициативе которого был создан австрийский институт экономической теории" [имеется в виду Osterreichische Konjunkturforschungsinstitut или Австрийский институт исследований делового цикла; об Институте см. Пролог к части 1 -амер. изд.]. Но я должен вернуться к его первому выдающемуся вкладу в экономическую теорию [Theorie des Geldes und der Umlaufsmittel, op. cit. -- амер. изд.]. Для меня это первое десятилетие нашего века, когда была написана книга, может показаться давно миновавшей эпохой мирной жизни; и даже в Центральной Европе большинство людей вводили себя в заблуждение идеей стабильности своей цивилизации. Но события развернулись именно так, как это увидел проницательный, наделенный даром предвидения наблюдатель -- профессор Мизес. Мне даже представляется, что первая книга писалась с постоянным ощущением нависающей катастрофы, в обстановке всех трудностей и тревог, которые давят на молодого офицера резерва в эпоху постоянной угрозы войны. Я упомянул об этом потому, что, как мне представляется, все книги профессора Мизеса проникнуты сомнением в том, что цивилизация, которая сделала возможным их написание, продлится достаточно долго, чтобы их успели опубликовать. Но несмотря на этот дух тревоги, сопутствовавший их написанию, их отличает классическое совершенство, завершенность формы и содержания, которые приводят на ум предположение о невозмутимом спокойствии. Книга Теория денег представляет собой нечто гораздо большее, чем просто теория денег. Хотя ее главной целью было закрыть то, что казалось в ту пору самым большим недостатком в признанной тогда экономической теории, она сделала также вклад в основные проблемы ценности и денег. Если бы ее воздействие оказалось более быстрым, она, быть может, смогла бы предотвратить многие страдания и разрушения. Но в то время уровень понимания вопросов денежного обращения был столь низким, что на быстрое воздействие столь сложной книги рассчитывать просто не приходилось. Ее быстро оценили немногие лучшие умы того времени, но общее понимание пришло слишком поздно и не смогло спасти его собственную страну и большую часть Европы, которые пострадали от разрушительной инфляции. Не могу удержаться от соблазна припомнить одну забавную рецензию на эту книгу. Среди рецензентов был немногим более молодой человек по имени Джон Мейнард Кейнс, который не смог скрыть несколько завистливого восхищения эрудицией и философской широтой книги, но, к сожалению, как он позднее объяснил, он понимал на немецком только то, что знал и без того, а потому и не понял книги. [В рецензии, которую Кейнс опубликовал в Economic Journal, vol. 24, September 1914, pp. 417--419, он писал: "Трактат д-ра Мизеса есть произведение проницательного и образованного ума. Но она не конструктивна, а критична, не оригинальна, а диалектична. ... Д-р Мизес поражает постороннего читателя как очень образованный ученик школы, некогда столь прославленной, но теперь теряющей свою жизненность." Шестнадцатью годами позднее, однако, в Treatise on Money, Кейнс признался, что "на немецком я могу вполне понять лишь то, что знал и до этого! -- так что новые идеи ускользают от меня из-за языковых трудностей." См. The Collected Writings of John Maynard Keynes, op. cit., vol. 5, p. 178, note 2. -- амер. изд.] Многое в мире могло бы быть спасено, если бы лорд Кейнс знал немецкий немного лучше. Вскоре после публикации книги и незадолго до получения места в университете, которое должно было быть предложено на основании книги, научная работа профессора Мизеса была решительно прервана началом Первой большой войны и призывом его на действительную службу. Проведя несколько лет в артиллерии, где он, в конце концов, сколько я представляю, стал командиром батареи, он к концу войны оказался в хозяйственном управлении министерства обороны, где вернулся к размышлению о важных экономических проблемах. Как бы то ни было, почти немедленно после окончания войны у него вышла новая книга, мало известная и крайне редкая теперь работа Nation, Staat und Wirtschaft [Ludwig von MIses, Nation, Staat und Wirtschaft: Beitrage zur Politik und Geschichte der Zeit, op. cit. -- амер. изд.], изо всех уцелевших экземпляров которой я выше всего ценю собственный, поскольку он хранит так много наметок будущего развития. Я предполагаю, что в то время в его уме уже складывалась идея второй magnum opus, поскольку важнейшая глава ее появилась спустя два года в виде знаменитой статьи о проблемах экономических вычислений в социалистическом обществе. В то время профессор Мизес уже вернулся на свой пост юрисконсульта и финансового эксперта в Венской торговой палате. Торговые палаты, следует помнить, являются официальными учреждениями, главная задача которых быть советником правительства в вопросах законодательства. Одновременно профессор Мизес был главой особого учреждения, задачей которого было проведение в жизнь некоторых пунктов договора о мире. Я познакомился с ним именно в этой роли. Конечно, в университете я был в его классе. [Хайек имеет в виду, что он был студентом Венского университета, когда Мизес читал там лекции в качестве неоплачиваемого privatdozent; кроме того, он участвовал в частном семинаре Мизеса. На деле Хайек был непосредственным учеником Фридриха фон Визера, возглавлявшего кафедру экономической теории в Вене. -- амер. изд.] Но в свое оправдание я должен заметить, что я проламывался сквозь послевоенный укороченный курс права и тратил не все свободное время на экономику, а потому и не извлек из этой ситуации всех возможных выгод. Но потом случилось так, что по моей первой работе я оказался подчиненным профессора Мизеса в этом временном учреждении; здесь я познакомился с ним как, в первую очередь, с чрезвычайно эффективным администратором, как с человеком подобным Джону Стюарту Миллю, который справлялся со своей работой за два часа, а потому у него всегда был чистый стол и вдоволь времени, чтобы поговорить о чем угодно. Я узнал его как одного из самых информированных и образованных людей, каких я когда-либо встречал, а для времен инфляции особенно важным было то, что он единственный действительно понимал, что же происходит. Был момент, когда мы все ожидали, что его вот-вот призовут, чтобы возглавить министерство финансов. Он был явно тем единственным человеком, который был способен остановить инфляцию, и если бы его назначили на эту должность, удалось бы предотвратить многие беды. Но этого не случилось. Чего я в то время даже не подозревал, несмотря на ежедневное общение с Мизесом, это что он одновременно писал книгу, которая позднее произвела глубочайшее впечатление на мое поколение. Die Gemeinwirtschaft позднее переведенная как Социализм, появилась в 1922 году. При всем нашем преклонении перед достижениями профессора Мизеса в области экономической теории, эта книга обладала гораздо большим охватом и значимостью. Это был труд по политической экономии в традициях великих моралистов -- Монтескье или Адама Смита, сочетавший точное знание и глубокую мудрость. У меня нет сомнений, что она навсегда сохранит свое место в истории политической мысли. Но столь же несомненно и то влияние, которое она оказала на нас, когда мы были в наиболее впечатлительном возрасте. Для каждого из молодых людей, прочитавших тогда эту книгу, мир изменился. Если бы здесь стояли Р°пке [Wilhelm Ropke (1899--1966), в 1920-х годах преподавал в университетах Йены, Граца и Марбурга. После 1933 года как изгнанник работал в Стамбульском университете, затем в Высшем институте международных исследований в Женеве; после второй мировой войны был советником министра Людвига Эрхарда; см. о Р°пке в данном издании, Пролог к части II -- амер. изд.], или Роббинс [Lionel Robbins (1898--1984), позднее Лорд Роббинс из Clare Market, профессор экономической теории в Лондонской школе экономической теории, на протяжении многих лет один из ближайших друзей и коллек Хайека -- амер. изд.] или Олин [Bertil Gotthard Ohlin (1899--1979), профессор Стокгольмской школы управления бизнесом, член шведского парламента с 1938 по 1970 год, лидер либеральной партии Швеции; в 1977 году получил нобелевскую премию за работу по теории международной торговли -- амер. изд.] (называю лишь моих ровесников), они бы вам подтвердили то же самое. Не то чтобы мы сразу усвоили всю книгу. Ведь это было слишком сильное и чрезмерно горькое лекарство. Но ведь главная функция обновителя в том, чтобы вскрыть противоречия, принудить других самостоятельно продумать предложенные им идеи. И хотя мы, быть может, и пытались сопротивляться, пожалуй, даже приложили немалые старания, чтобы избавить наши представления от нарушающих спокойствие идей, нам это не удалось. Логика доказательств была нерушимой. Это было нелегко. Учение профессора Мизеса было направлено, казалось, против всего, чему мы привыкли верить. В то время все модные интеллектуальные доводы казались направленными в пользу социализма, а почти все "добрые люди" среди интеллектуалов были социалистами. Хотя непосредственное воздействие книги может было и не столь большим, как этого бы хотелось, но она оказала просто поразительное воздействие. Для молодых идеалистов того времени она несла крушение всех надежд; а поскольку было ясным, что мир движется в направлении, гибельность которого вскрыла эта работа, нам оставалось лишь черное отчаяние. И те из нас, кто был знаком с профессором Мизесом лично, вскоре узнали, что он сам смотрит на будущее Европы и всего мира с глубочайшим пессимизмом. Нам предстояло вскоре узнать, насколько оправданным был его пессимизм. Молодые люди не легко принимают аргументы, которые делают неизбежным пессимистический взгляд на будущее. Но когда логики оказывалось мало, на помощь приходил другой фактор -- обескураживающая способность профессора Мизеса оказываться правым. Может быть не всегда чудовищные последствия тупости, на которые он указывал, проявлялись в предсказанные им сроки. Но раньше или позже, они настигали нас неизбежно. Здесь я хотел бы вставить комментарий. Я не могу не улыбаться, когда при мне о профессоре Мизесе говорят как о консерваторе. Действительно, в этой стране и в наше время его взгляды могут показаться привлекательными для консервативно настроенных умов. Но когда он начинал распространение своих идей, на свете не было консервативной группы, которую он мог бы поддерживать. Тогда не могло быть ничего более революционного и радикального, чем его призыв довериться свободе. Для меня профессор Мизес был и остается прежде всего великим радикалом, интеллигентным и очень разумным радикалом, но, тем не менее, радикалом правого толка. [Интересно сравнить этот пассаж с тем, что Хайек пишет в статье "Why I Am Not a Conservative", in The Constitution of Liberty (London: Routledge & Kegan Paul, and Chicago: University of Chicago Press, 1960), где Хайек характеризует самого себя в очень близких выражениях. -амер. изд.] Я сейчас говорил о Социализме так подробно потому, что для нашего поколения эта книга не может не быть самым памятным и существенным достижением профессора Мизеса. Конечно, мы продолжали учиться и усваивать те книги и статьи, в которых он в последующие 15 лет развивал и усиливал свою позицию. Я не могу здесь говорить о каждой из них в отдельности, хотя все они заслуживают детального разбора. Я должен обратиться к его третьей magnum opus, которая сначала появилась в Швейцарии на немецком языке в 1940 году [Nationalokonomie: Theorie des Handelns und Wirtschaftens, op. cit. -- амер. изд.], а девять лет спустя в переработанном виде была издана на английском под названием Human Action. Она гораздо шире по содержанию, чем бывают даже политэкономические трактаты, и пока еще слишком рано определенно оценивать ее значимость. Мы не узнаем о ее полном потенциале, пока мужчины, которых она поразит на том же решающем этапе их интеллектуального развития, не достигнут, в свой черед, этапа продуктивности. Сам я не сомневаюсь, что в конечном итоге она окажется, по крайней мере, столь же важной, как и Социализм. Уже перед появлением первого издания этой книги в жизни профессора Мизеса произошли большие изменения, о которых я хочу сказать. Большая удача, что когда Гитлер вошел в Австрию, Мизес читал курс лекций в Женеве [имеется в виду Institut Universitaire des Hautes Etudes Internationales (Высший институт международных исследований) -- амер. изд.]. Мы знаем, что последовавшие за этим важные события привели его в эту страну и в этот город, который стал с тех пор его домом. Но тогда же случилось и другое событие, о котором нам также следует вспомнить с радостью. Мы, его старые венские ученики, привыкли видеть в нем блистательного и строгого холостяка, который подчинил свою жизнь раз и навсегда заведенному порядку, но при этом напряженность интеллектуальной жизни жгла эту свечу с обоих концов. И если мы сегодня можем поздравить профессора Мизеса, который, на мой взгляд, выглядит столь же молодо, как и 20 лет назад, и если, кроме этого, он добр и вежлив даже с противниками, чего никто и никогда не мог бы ожидать от этого яростного бойца былых времен, нам следует за это быть признательными любезной даме, которая в тот критический момент соединила свою жизнь с его, и теперь украшает его дом и наш сегодняшний стол. [Margit von Mises. Ее короткие воспоминания были опубликованы под названием My Years with Ludwig von Mises, op. cit. -- амер. изд.] Нет нужды много говорить о деятельности профессора Мизеса с тех пор, как он поселился здесь. Многие из вас в эти последние 15 лет имели больше возможностей узнать его и пользоваться его советами, чем большинство его старых учеников. Вместо того, чтобы еще говорить о нем, я обращусь теперь прямо к нему, чтобы коротко объяснить, почему мы уважаем и любим его. Профессор Мизес, не пристало повторять еще и еще о вашей учености и научных достижениях, о вашей мудрости и проницательности, которые принесли вам мировое признание. Но Вы проявили и другие качества, которыми обладали не все великие мыслители. Вы проявили несгибаемую храбрость даже когда оставались в одиночестве. Вы проявляли неустрашимую последовательность и настойчивость мысли, даже когда перспективой были непопулярность и изоляция. Долгое время Вы не получали от официальных научных организаций того признания, на которое имели право. Вы видели, как ученики пожинают награды, по праву предназначенные Вам, и которых Вы не могли получить из-за зависти и предрассудков. Но Вы были удачливей большинства других носителей непопулярных идей. Задолго до сегодняшнего дня Вы знали, что идеи, за которые Вы так долго сражались почти в одиночестве, победят. Вы видели, как вокруг Вас собирается множащаяся группа учеников и поклонников, которые приступили к разработке и распространению Ваших идей. Зажженный Вами факел стал путеводной звездой нового, каждый день увеличивающего силы движения за свободу. Дань любви и уважения, которую нам довелось выразить сегодня от имени всех Ваших учеников, есть лишь скромное выражение наших чувств. Я хотел бы хоть в малой степени гордиться тем, что участвовал в организации сегодняшнего чествования; но это была исключительно инициатива учеников нового поколения, которые все устроили, и сделали то, что считали нужным многие из старых учеников. Издателю этого тома [Mary Sennholz (1913) -- амер. изд.] и Фонду экономического образования [о Фонде экономического образования (Foundation for Economic Education) см. в главе 14 адрес в честь Леонарда Рида -- амер. изд.] принадлежит заслуга обеспечения нам возможности высказать наши пожелания. Социализм [Написано в 1978 году и опубликовано как предисловие к книге Socialism: An Economic and Sociological Analysis (Indianapolis, Ind.: Liberty Classics, 1981), pp. xix--xxiv. -- амер. изд. См. также предисловие к русскому изданию "Социализм", М., Catallaxy, 1993.] "Социализм", впервые появившись в 1922 году, произвел сильное впечатление. Эта книга постепенно изменила существо взглядов многих молодых идеалистов, которые вернулись к своим университетским занятиям после Первой мировой войны. Я знаю это, потому что был одним из них. Мы чувствовали, что цивилизация, в которой мы выросли, рухнула. Мы были нацелены на строительство лучшего мира, и именно это желание пересоздать общество привело многих из нас к изучению экономической теории. Социализм обещал желаемое -- более рациональный, более справедливый мир. А потом появилась эта книга. Она нас обескуражила. Эта книга сообщила нам, что мы искали лучшее будущее не в том месте. Ряд моих современников, позднее приобретших известность, но тогда не знавшие даже друг друга, прошли сходным путем: Вильгельм Репке в Германии и Лайонел Роббинс в Англии, например. Никто из нас не был до этого учеником Мизеса. Я познакомился с ним, работая во временном управлении австрийского правительства, которому было доверено проведение в жизнь некоторых положений Версальского договора. Он был моим начальником, директором департамента. Тогда Мизес был известен своей борьбой с инфляцией. Он приобрел доверие в правительственных кругах, а кроме того, будучи финансовым советником Австрийской торговой палаты, постоянно подталкивал его на тот единственный путь, который обещал предотвратить полное разрушение финансовой системы. (В первые восемь месяцев работы под его руководством, мое денежное жалованье увеличилось в 200 раз.) Многие из нас -- студентов начала 20-х годов -- знали о Мизесе как о довольно замкнутом университетском преподавателе, который лет за десять до этого опубликовал книгу [Ludwig von Mises, Theorie des Geldes und der Umlaufsmittel, op. cit.], в которой теория денег была развита с позиций австрийской теории предельной полезности -- каковую книгу Макс Вебер выделил как наиболее толковую в данном вопросе [Max Weber, Wirtschaft und Gesellschaft (Tubingen: J.C.B. Mohr (Paul Siebeck), 1922; пятое пересмотренное издание с подзаголовком Grundris der verstehenden Soziologie, Tubingen: J.C.B. Mohr (Paul Siebeck), 1976), p. 40 -- амер. изд.]. Возможно, нам следовало бы знать и том, что в 1919 году он также опубликовал весьма глубокое исследование в области социальной философии, в котором рассматривались проблемы нации, государства и хозяйственной жизни [Ludwig von Mises, Nation, Staat und Wirtschaft: Beitrage zur Politik und Geschichte der Zeit, op. cit. -- амер. изд.]. Эта книга, однако, так и не получила широкой известности, и я открыл ее для себя только став его подчиненным в правительственном учреждении в Вене. Как бы то ни было, публикация этой книги -- "Социализм" -- была для меня полной неожиданностью. Сколько я знал, в предыдущие (и чрезвычайно загруженные) 10 лет у него едва ли было время для академических штудий. При этом книга представляет собой объемистый трактат о социальной философии, свидетельствующий о независимом и критическом осмыслении почти всей существовавшей литературы. В первые 12 лет этого столетия, пока его не призвали в армию, Мизес изучал социальные и экономические проблемы. К этим вопросам его, как и мое поколение двадцатью годами позже, привлекла всеобщая увлеченность Sozialpolitik -местным вариантом английского "фабианского" социализма. [Германское движение Sozialpolitik имело целью проведение социальных реформ и противостояло "манчестерскому либерализму", вдохновлявшемуся британской классической политэкономией. Вдохновляемые немецкими Kathedersozialisten, эти реформаторы призывали к государственному вмешательству для улучшения положения рабочего класса, которое, с их точки зрения, сильно ухудшилось из-за "крайностей" либеральной экономической политики. Шумпетер сообщает, что ?большинство немецких экономистов были опорой Sozialpolitik и врагами "смитианизма" или "манчестерства"?. History of Economic Analysis, op. cit., p. 765. См. также Karl Erich Born, Staat und Sozialpolitikseit Bismarcks Sturz (Weisbaden: F. Steiner, 1957). -- амер. изд.] Его первая книга [Ludwig von Mises, Die Entwicklung des gutsherrlichbauerlichen Verhaltnisses in Galizien, 1772--1848, op. cit.], опубликованная еще когда он изучал право в Венском университете, было пронизана духом господствовавшей немецкой "исторической школы", сосредоточенной почти исключительно на проблемах "социальной политики". Позднее он даже присоединился к одной из тех организаций [Sozialwissenschaftlicher Bildungsverein (Ассоциация за образование в социальных науках) -- амер. изд.], которые спровоцировали немецкий сатирический еженедельник изобразить экономистов как людей, которые обмеряют жилище рабочего и приговаривают: очень тесное. Но изучая в ходе занятий юриспруденцией политэкономию, Мизес открыл для себя экономическую теорию -Grundsatze der Volkswirtschaftslehre (Принципы экономической теории) Карла Менгера, который в то время как раз оставил профессуру и вышел в отставку. Как говорит Мизес в автобиографических заметках [Ludwig von Mises, Notes and Recollections, op. cit., p. 33], эта книга и сделала его экономистом. Пройдя через тот же опыт, я знаю, что он имеет в виду. Первоначально Мизес интересовался преимущественно исторической стороной проблем, и приобрел, благодаря этому, редкую среди теоретиков широту исторической эрудиции. Но, в конце концов, неудовлетворенность тем, как историки, а особенно историки экономики истолковывали факты, подтолкнула его к изучению теории экономики. Главным источником вдохновения для него был Евгений Бем-Баверк, который вернулся к профессуре после службы на посту министра финансов Австрии. В предвоенное десятилетие семинар Бем-Баверка был главным центром экономических дискуссий. В нем участвовали Мизес, Иосиф Шумпетер [о Шумпетере см. главу 5 этого издания -- амер. изд.], и выдающийся теоретик австрийского марксизма Отто Бауэр [В этот период Отто Бауэр опубликовал две влиятельные работы о марксизме: "Marx's Theorie der Wirtschaftskrisen", Die Neue Zeit, vol. 23, 1904, представляющую анализ марксовой теории колебаний экономической коньюнктуры, и Die Nationalitatenfrage und die Sozialdemokratie (Viena: Wiener Volksbuchhandlung, 1907), которая до сих пор является образцовой марксистской работой о национализме. Позднее Бауэр возглавил Австрийскую социалистическую партию (СПА). Мизес говорил, что из всех встреченных им в Западной и Центральной Европе социалистов, Бауэр был "единственным марксистским теоретиком, возвысившимся над уровнем благопристойной посредственности". Mises, Notes and Recollections, op. cit., p. 16 -- амер. изд.], выступления которого в защиту марксизма длительное время были в центре дискуссий. В этот период идеи Бем-Баверка о социализме ушли, видимо, достаточно далеко за пределы того, что он успел опубликовать в нескольких работах перед своей ранней смертью. [Ряд этих статей был собран Hans Sennholz и издан на английском под названием Shorter Classics of Bohm-Bawerk (South Holland, Ill.: Libertarian Press, 1962). Библиографию основных работ Б°м-Баверка смотри на стр. xii--xiii этого издания. -- амер. изд.] Нет сомнений, что именно здесь сложились основные идеи Мизеса о социализме, хотя сразу после публикации первой книги, The Theory of Money and Credit (1912), он утратил возможности для дальнейшей работы, поскольку был призван в армию до самого конца Первой мировой войны. Почти все эти годы Мизес служил офицером артиллерии на Русском фронте, хотя последние месяцы войны он провел в экономическом управлении министерства обороны. Следует предположить, что он начал работать над "Социализмом" только оставив службу в армии. Вероятно, большая часть книги была написана между 1919 и 1921 годами -- основной раздел об экономических вычислениях при социализме был спровоцирован цитируемой им книгой Отто Нейрата, вышедшей в 1919 году [Otto Neurath, Durch die Kriegswirtschaft zur Naturalwirtschaft (Munich: G.D.W. Callwey, 1919) -- амер. изд.]. То, что в тогдашних условиях он выкроил время, чтобы сосредоточиться над обширнейшей теоретической и философской работой, остается истинным чудом для того, кто хотя бы в последние месяцы этого периода почти ежедневно видел его погруженным в дела службы. Как я уже отметил выше, "Социализм" потряс наше поколение, и усвоение основной идеи этой книги было для нас делом нелегким и мучительным. Мизес, конечно же, продолжал размышлять над этими проблемами, и многие из его позднейших идей были развиты в ходе "частного семинара", который он начал вести примерно в то время, когда был опубликован "Социализм". Я присоединился к семинару двумя годами позже, после года занятий в докторантуре в США [cм. Пролог к части 1 -- амер. изд.]. Хотя вначале у него было немного бесспорных последователей, молодые люди -- заинтересованные в проблематике, лежащей на границе между философией и теорией общества -- воспринимали его восторженно. Зрелые профессионалы приняли книгу с безразличием либо враждебно. Я помню всего одну рецензию со следами понимания важности книги, да и ту написал престарелый либеральный политик -- последыш XIX века. Тактика его оппонентов заключалась в том, чтобы представить его экстремистом, взгляды которого никто не разделяет. Взгляды Мизеса развивались и в следующие два десятилетия, и нашли выражение в первом немецком издании (1940 года) книги, которая стала знаменитой под названием "Действие человека" ("Human Action") [L. von Mises, Nationalokonomie: Theorie des Handelns und Wirtschaftens, op. cit.]. Но для его первых последователей именно Социализм навсегда остался его главным вкладом в науку. Эта книга поставила под вопрос мировоззрение поколения и мало-помалу изменила мышление многих. Члены венского кружка не были учениками Мизеса. Большинство пришли к нему уже завершив экономическое образование, и лишь постепенно они смогли принять его нешаблонные взгляды. Возможно, на них не в меньшей степени повлияла его обескураживающая привычка правильно предвидеть дурные последствия текущей экономической политики, чем убедительность аргументов. Мизес вряд ли ожидал, что они примут все его взгляды, и дискуссии очень выигрывали от этого сопротивления. "Школа Мизеса" возникла только позже, когда он завершил развитие своего учения об обществе. Сама открытость системы обогащала его идеи, и дала возможность некоторым из его последователей развить их в несколько ином направлении. [О Privatseminar и его участниках см. Пролог к части 1 и последний раздел этой главы. См. также Craver, op. cit., pp. 1--32, esp. pp. 14--17. -- амер. изд.] Аргументы Мизеса было не так-то легко воспринять. Порой требовались личные контакты и обсуждения, чтобы полностью их понять. При том, что они были изложены прозрачным и обманчиво простым языком, изучающему требовалось еще и понимание экономических процессов -- качество не самое частое. Эта трудность особенно ясна в случае с основным аргументом -- о невозможности экономических вычислений при социализме. При чтении оппонентов Мизеса возникает впечатление, что они на самом деле не понимают -- зачем же нужны эти вычисления [особенно заметно это у Oskar Lange, "On the Economic Theory of Socialism", Review of Economic Studies, vol. 4, no. 1, 1936 and vol. 4 no. 2, 1937; Fred M. Taylor, "The Guidance of Production in a Socialist State", American Economic Review, vol. 19, 1929; Aba P. Lerner, The Economics of Control: Principles of Welfare Economics (New York: Macmillan, 1944); см. также Введение к данному тому -амер. изд.]. Они рассматривают проблему экономических вычислений, как если бы все дело было в налаживании учета на социалистических предприятиях, а не в выборе того, что и как следует производить. Они удовлетворяются любым набором магических цифр, если он кажется пригодным для контроля за операциями управляющих -- этих пережитков капиталистической эпохи. Похоже, что им никогда и в голову не приходило, что вопрос не в игре цифр, а в подыскании тех единственных показателей, с помощью которых управляющие производством могут судить о значении своей деятельности в рамках взаимно согласующейся структуры хозяйственной деятельности. В результате Мизес пришел к осознанию того, что его критиков отличает совершенно иной интеллектуальный подход к социальным и экономическим проблемам, а не просто иное толкование отдельных фактов. Чтобы переубедить их, необходимо продемонстрировать потребность в совершенно иной методологии. Это и стало его основной заботой. Публикация в 1936 году английского издания Социализма была, в основном, заслугой профессора Лайонела Роббинса (теперь лорд Роббинс). Он нашел весьма квалифицированного переводчика -- бывшего студента Лондонской школы экономической теории Жака Кахане [Jacques Kahane (1900--1969) -- амер. изд.], который остался активным членом кружка академических ученых этого поколения, хотя сам сменил поле деятельности. После многих лет работы в одной из крупнейших зерноторговых фирм, Кахане завершил карьеру в Римском управлении ООН по делам Продуктов питания и сельскохозяйственного производства, и в Вашингтонском отделении Мирового Банка. Последний раз я целиком читал текст "Социализма" именно в машинописном переводе Кахане, и перечитал его только теперь, готовясь к написанию этого эссе. Все это побуждает к тому, чтобы поразмыслить о значимости некоторых аргументов Мизеса по прошествии столь долгого времени. Естественно, что значительная часть работы звучит сегодня [т.е. в 1978 году -- амер. изд.] не так оригинально или революционно, как в прежние годы. Во многих отношениях, эта книга стала одним из "классических" сочинений, которые принимают как данность, и в которых не ищут ничего нового и поучительного. Я должен признать, однако, что сам был поражен не только тем, сколь большая часть ее все еще актуальна для сегодняшних споров, но и тем, что многие аргументы, которые некогда я принимал лишь отчасти, как односторонние и преувеличенные, оказались поразительно истинными. Я и до сих пор не принимаю некоторые аргументы, и полагаю, что и сам Мизес отнесся бы к ним также. Уж конечно он был не из тех, кто ожидает некритичного принятия своей аргументации и остановки дальнейшего развития. Но я обнаружил, что в целом различие наших взглядов намного меньше, чем я ожидал. Одно из наших различий касается основного философского утверждения, которое меня всегда смущало. Но только сейчас я в состоянии сформулировать природу этих проблем. Мизес утверждает в этом отрывке, что либерализм "рассматривает все виды общественного сотрудничества как воплощение разумного стремления к полезности, где вся власть имеет источником общественное мнение, а потому не возможны действия, способные помешать свободному принятию решений мыслящим человеком" [Ludwig von Mises, Socialism, 1981 edition, op. cit., p. 418]. Сегодня я полагаю, что неверна только первая часть этого утверждения. Крайний рационализм этого утверждения, которого он, как истинное дитя своего времени, не мог избежать, и с которым он, возможно, так и не расстался, теперь мне представляется совершенным заблуждением. Нет сомнений, что рыночная экономика стала преобладающей формой не в силу разумного понимания ее выгод. Мне представляется, что основное в учении Мизеса это демонстрация того, что мы приняли свободу не потому, что осознали ее благодетельность; что мы не изобрели и, конечно же, не были достаточно умны, чтобы изобрести тот строй жизни, который начали слегка понимать только сейчас, спустя долгое время после того, как увидели его действие. Человек выбрал его только в том смысле, что он научился предпочитать нечто уже существовавшее, а по мере улучшения понимания он смог и усовершенствовать условия деятельности. [Этот пассаж представляет собой изложение Хайековской теории спонтанного порядка. См. подробнее статью "The Results of Human Action but not of Human Design", in Studies in Philosophy, Politics and Economics, op. cit., pp. 96--105. -- амер. изд.] Большая заслуга Мизеса, что он в немалой степени освободился от этой рационалистически конструктивистской исходной посылки, но дело все еще не закончено. Больше чем кто-либо другой Мизес помог нам понять нечто, чего мы не изобретали и не создавали. Еще один момент требует осторожности от современного читателя. Полстолетия тому, Мизес еще мог говорить о либерализме в смысле, который более или менее противоположен тому, что называется сегодня этим именем в США и, все чаще, в других местах. Он считал самого себя либералом в классическом смысле, как это установилось в 19 веке. Но прошло уже почти сорок лет с тех пор, как Иосиф Шумпетер был вынужден заявить, что в Соединенных Штатах враги свободы "сочли разумным присвоить себе это имя, как высший, но совершенно незаслуженный комплимент". [Joseph Schumpeter, History of Economic Analysis, op. cit., p. 394. Любопытно, что на самом деле цитируемый отрывок был опубликован только в 1954 году. Хайек мог либо видеть его до публикации, либо перепутать дату -амер. изд.] В эпилоге [памфлет Мизеса "The Planned Chaos" (Irvington, N.Y.: Foundation for Economic Education, 1947) был включен как Эпилог в английское издание 1951 года (New Haven, Conn.: Yale University Press); присутствует и в издании 1981 года, для которого написано данное предисловие -- амер. изд. см. Эпилог в московском издании], который был написан в Соединенных Штатах через 25 лет после первой публикации книги, Мизес демонстрирует свое понимание этого обстоятельства, комментируя неправильное использование термина "либерализм". Прошедшие с тех пор тридцать лет только подтвердили этот комментарий, так же как они подтвердили и последнюю часть первоначального текста -"деструкционизм". Эти главы при первом чтении просто шокировали меня своим необычайным пессимизмом. При перечитывании, я был потрясен скорее дальновидностью автора, чем его пессимизмом. На деле, большинство современных читателей обнаружат, что "Социализм" гораздо актуальнее сейчас, чем в то время, когда впервые появился на английском языке, уже более сорока лет назад. Интервенционизм [Опубликовано в 1976 году как Предисловие к переизданию Kritik des Interventionismus: Untersuchungen zur Wirtschaftspolitik und Wirtschaftsideologie der Gegenwart and Verstaatlichung des Kredits? (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1976). Переведено W.W. Bartley iii. Kritik des Interventionismus впервые была опубликована в 1929 году (Jena: Gustav Fisher) и позднее переведена Гансом Сеннхольцем как A Critique of Interventionism (New Rochelle, N.Y.: Arlington House, 1977). -- амер. изд.] После двух больших работ, которые обеспечили Людвигу фон Мизесу положение ведущего мыслителя в области экономической теории -- The Theory of Money и Credit и Socialism -- он на несколько лет погрузился в изучение тех промежуточных -- между чисто рыночным порядком и социализмом -- форм, которые как раз в тот период возникали и упрочивались. По своей основной работе в качестве финансового консультанта (и главного научного советника) Венской торговой палаты, которая оставляла ему совсем немного времени для преподавания в качестве приват-доцента в Венском университете, ему приходилось постоянно сталкиваться с интервенционизмом, составлявшим главное содержание социологическо-исторической школы в немецкой экономической теории, и это погружение в идеи интервенционизма привело его шаг за шагом к решительному неприятию университетской экономической теории, господствовавшей в немецкоязычном мире. [О германских профессорах Мизес говорит: "они не знают экономической литературы, не понимают экономических проблем и подозревают в каждом экономисте врага государства, германофоба и проводника деловых интересов и принципа свободной торговли... Они были дилетантами во всем, за что бы ни брались." Ludwig von Mises, Notes and Recollections, op. cit., p. 102. -- амер. изд.] Из всех коллег по профессии дружеские отношения у него установились только с Максом Вебером [Макс Вебер преподавал в университетах Фрейбурга, Гейдельберга и Мюнхена, издавал ведущий академический журнал в области социальных наук Archiv fur Sozialwissenschaft und Sozialpolitik. Его Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism, op. cit., впервые опубликованная в Германии в 1904--1905 гг., является классикой социологической литературы. Мизес говорит о нем: ?Ранняя смерть этого гения была серьезной потерей для Германии. Если бы Вебер прожил дольше, германский народ мог бы сегодня 1940 указать на пример "арийца" не согнувшегося перед нацизмом.? Notes and Recollections, op. cit., p. 104 -- амер. изд.], с которым они близко сошлись, когда последний работал в Венском университете в летний семестр 1918 года; кроме Вебера он уважал за мужественное противостояние господствующим взглядам очень немногих -- Хейнриха Дитцеля [Heinrich Dietzel (1857--1935) преподавал экономику и философию в ряде немецких университетов; его книга Theoretische Sozialokonomie (Leipzig: Winter, 1895), посвященная теоретическому сравнению капитализма и социализма, явилась исходной для работ Вальтера Ойкена (1891--1950) и для развития либеральной Фрейбургской школы; см. Пролог к части II -- амер.изд.], Пассова [Richard Passow (1881--?), профессор экономической теории в Гетингенском университете в Пруссии -- амер. изд.], П°ля [Ludwig Pohle (1869--1926) преподавал в университетах Франкфурта и Лейпцига, издавал Zeitschrift fur Sozialwissenschaft -- амер. изд.], Андреаса Войта [Andreas Heinrich Voight (1860--?) -- амер. изд.], Адольфа Вебера [Adolf Weber (1876--1963), профессор Франкфуртского университета -- амер. изд.] и Леопольда фон Визе [Leopold von Wiese (1876--1969) преподавал социологию в Кельнском университете торговой и деловой администрации, где издавал несколько журналов и восстановил после Второй мировой войны Германскую социологическую ассоциацию -- амер. изд.] -- хотя он и не мог чему-либо научиться у них (при этом он очень высоко ценил таких представителей предыдущего поколения, как Тюнен, Германн и Мангольдт [Hans Karl Emil von Mangoldt (1824--1868) преподавал в университетах Гетингена и Фрейбурга; наиболее известна книга Grundris der Volkwirtschaftslehre (Stuttgart: J. Maier, 1863) -- амер. изд.], которых в тот период явно недооценивали). Сам он, подобно большинству экономистов предыдущих поколений, пришел в науку одушевленный идеями Sozialpolitik и фабианского социализма -- и эти идеи еще дают себя знать в его ранних работах -- но затем он обратился к классическому либерализму (и произошло это обращение в семинаре Б°м-Баверка, где он работал вместе с Шумпетером и другими ведущими фигурами третьего поколения австрийской школы), и все последующие его работы по экономической политике посвящены идеям классического либерализма. Это изменение чувствуется уже в его Theory of Money and Credit; дальнейшее развитие это изменение получило в 1919 году в насыщенной идеями книге Nation, State and Economy [Ludwig von Mises, Nation, Staat und Wirtschaft: Beitrage zur Politik und Geschichte der Zeit, op. cit. -- амер. изд.], которую из-за тогдашней ситуации почти не заметили. Его новая позиция по настоящему представлена в книге Социализм в 1922 году. (Короткая и наспех написанная книга Liberalism [Ludwig von Mises, Liberalismus (Jena: Gustav Fisher, 1927), переведено Ральфом Райко как The Free and Prosperous Commonwealth: An Exposition of the Ideas of Classical Liberalism (Princeton, N.J.: D. Van Nostrand, 1962). Последующие английские издания имели название Liberalism: A Socio-Economic Exposition (Kansas City, Mo.: Sheed Andrews and Mcmeel, 1978); Liberalism: In the Classical Tradition (Irvington, N.Y.: Foundation for Economic Education, and San Francisco: Cobden Press, 1985) -амер.изд. русское издание: Либерализм в классической традиции, М., Начала-пресс, 1996] была менее удачной). Книга Critique of Interventionism поссорила его с немецкими коллегами, и та резкость, с которой он выступил против ведущих фигур вроде Вернера Зомбарта [Werner Zombart (1863--1941), преподавал в университетах Бреслау и Берлина; о нем говорили, что как член молодой исторической школы он "перешмоллерил самого Шмоллера" в попытке совместить экономический и исторический анализы (Joseph Schumpeter, History of Economic Analysis, op. cit. p. 817) -- амер. изд.], Густава Шмоллера, Луиджи Брентано [Lujo Brentano (1844--1931), профессор ряда университетов Германии и Австрии, основатель Verein fur Sozialpolitik; его братом был влиятельный философ Франц Брентано -- амер. изд.] и Хейнриха Херкнера [Heinrich Herkner (1863--1932), студент Брентано, профессор университетов Цюриха и Берлина -- амер. изд.], вызвавшая в свое время сильную обиду, сегодня может расцениваться только как его заслуга. Я знаю, что Мизес собирался включить в сборник свою статью "Verstaatlichung des Kredits", которая также появилась в 1929 году в 1 томе нового Zeitschrift fur Nationalokonomie. Помешало то, что редактор засунул куда-то рукопись и нашел ее, когда было уже поздно -- что было не редкостью в то время, а с учетом ясного почерка Мизеса, вполне возможно, что рукопись существовала в единственном экземпляре. [Эта статья Мизеса была включена в книгу, для которой Хайек написал данное эссе. Статья Мизеса была также переведена Луи Соммером и включена в сборник Essays in European Economic Thought (Princeton, N.J.: D. Van Nostrand, 1960) -- амер. изд.] Мизесу принадлежало законное первое место не только как острому критику, но и как пессимисту, который, к несчастью, слишком часто оказывался прав. Не я один был свидетелем того, как в сентябре 1932 года во время заседания комитета Verein fur Sozialpolitik в Бад-Киссингене в саду за чаем собралась довольно большая группа коллег по профессии, и Мизес неожиданно спросил, сознаем ли мы, что собираемся вместе в последний раз. Это замечание сначала всех изумило, а затем вызвало смех, когда Мизес объяснил, что через 12 месяцев Гитлер уже будет у власти. Всем это показалось слишком невероятным, но больше всего они не могли понять, почему Verein fur Sozialpolitik не сможет собираться после прихода Гитлера к власти. Конечно же, до конца Второй мировой войны встреч больше не было. [Относительно "Verein fur Sozialpolitik" Мизес вспоминает, что ?как австриец, заштатный Privatdozent и "теоретик" я всегда был в Ассоциации аутсайдером. Ко мне относились с подчеркнутой вежливостью, но смотрели на меня как на чужака.? Notes and Recollections, op. cit., p. 104. Историю этой организации см. у Franz Boese, op.cit. -- амер. изд.] Мизес оставался в Вене и после захвата власти в Германии Гитлером, и в эти годы он все сильнее углублялся в вопросы философского и методологического обоснования социальных наук. Но полностью посвятить себя научной работе он впервые смог только после 1934 года, когда в возрасте 53 лет перебрался в Высший институт международных исследований в Женеве. В 1933 году он еще смог опубликовать в Германии сборник статей Grundprobleme der Nationalokonomie [Ludwig von Mises, Grundprobleme der Nationalokonomie: Untersuchungen uber Verfahren, Aufgaben und Inhalt der Wirtschafts -- und Gesellschaftslehre (Jena: Gustav Fisher, 1933), переведена Георгом Ризманом как Epistemological problems of Economics (Princeton, N.J.: D. Van Nostrand, 1960); reprinted New York and London: New York University Press, 1981); рецензию Хайека на английское издание см. в следующем разделе этой главы -- амер. изд.], с важными статьями о "процедурах, задачах и содержании экономической и социальной теории". В 1940 году последовала его последняя большая работа на немецком языке, Nationalokonomie: Theorie des Handelns und Wirtschaftens (позднее в переработанном виде изданная на английском как Human Action), которая появилась в Женеве, но в Германии, по понятным причинам, осталась практически неизвестной. В 1940 году Мизес вместе с женой смог выбраться в Соединенные Штаты через южную Францию, Испанию и Португалию. Здесь в Нью-Йорке в течении более 30 лет он был поглощен крайне плодотворными исследованиями и преподаванием. Помимо совершенно переработанного английского издания Nationalokonomie, которое появилось в 1949 году под названием Human Action, особенного упоминания заслуживает его книга Theory and History: An Interpretation of Social and Economic Evolution [Ludwig von Mises, Theory and History: An Interpretation of Social and Economic Evolution (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1957; reprinted, New Roschelle, N.Y.: Arlington House, 1969, and Auburn, Ala.: Ludwig von Mises Institute, 1985) -- амер. изд.]. Эпистемологические проблемы экономической теории [Рецензия на книгу Мизеса Epistemological problems of Economics 1933, op. cit. Рецензия была опубликована в Teachers College Record, March 1964, pp. 556--557. -- амер. изд.] Хотя это работа живого и пишущего автора, публикацию следует рассматривать как запоздавший перевод классики. Работа обозначает решающий этап в развитии системы идей, с которыми англо-говорящий мир познакомился через всеобъемлющий трактат. Если книгу профессора Мизеса Human Action (опубликована на английском в 1949 году, а предшествовавший немецкий вариант в 1940 году) следует считать вполне развитым изложением его взглядов, то отличительные черты его идей о природе социальной науки были впервые изложены в данной серии статей, публиковавшихся в Германии между 1928 и 1933 годами, которые впервые были изданы вместе в 1933 году -- в последнем году, когда еще можно было публиковаться в Германии. В этих статьях намного яснее, чем в более позднем трактате, видны непосредственные причины именно такой формулировки взглядов автора. Хотя аргументы направлены главным образом против взглядов немецких авторов, не следует впадать в заблуждение и думать, что аргументы имеют смысл только в данном контексте. На деле эта разновидность некритического эмпиризма, против которого главным образом направлена книга, встречается сейчас гораздо чаще и в самой наивной форме именно у американских авторов. Первая публикация этих статей обозначила превращение автора, известного тогда главным образом своей теорией денег и кредита и критическим анализом социализма, то есть бывшего экономистом в узком смысле этого слова, в социального теоретика и философа. Хотя тогда он еще не ввел термин "праксеология" (которым он позднее заменил термин "социология") для обозначения общей теории деятельности человека, все главные элементы его позднейшей системы уже присутствуют. За исключением короткой последней статьи, посвященной специальной проблеме экономической теории [статья о проблеме "неконвертируемого (то есть не-передислоцируемого) капитала", написанная для Festschrift по поводу работ датского экономиста C.A. Verrijn Stuart -- амер. изд.], экономическая теория в этом сборнике служит главным образом для иллюстрации проблем, выдвигаемых любой теоретической наукой об обществе. Его критические усилия направлены против взгляда, что теория может быть построена путем очистки исторического опыта, а его главное утверждение, сейчас более распространенное, чем когда он впервые его высказал, в том, что логика теоретических утверждений не зависит от любого конкретного опыта. Можно представить себе, что он не стал бы отрицать, что применимость теории к конкретным обстоятельствам зависит от наличия или отсутствия фактов, которые могут быть удостоверены только опытом. И если настойчивое утверждение априорного характера теории кажется порой более односторонним, чем хотелось бы самому автору, то следует помнить, что в некотором смысле абстрактное описание структурных отношений, характерное для математики и логики, всегда дедуктивно и аналитично; эмпирически могут быть проверены лишь следующего вида утверждения -- в данных обстоятельствах нам может встретиться такая-то структура. Так что при внимательном анализе различие между взглядами профессора Мизеса и современным "гипотетико-дедуктивным" истолкованием теоретической науки (как оно было сформулировано, например, Карлом Поппером в 1935 году [Karl Popper, Logik der Forschung, zur Erkenntnistheotie der modernen Naturwissenschaft (Vienna: J. Springer, 1935), переведена как Logic of Scientific Discovery (London: Hutchinson, 1959; переработанные издания в 1968 и 1972 годах -- амер. изд.]), сравнительно невелико, при том, что оба эти подхода отделены широкой пропастью от долгое время господствовавшего наивного эмпиризма. [Сам Мизес, быть может, и не согласился бы с таким утверждением. В 1962 году он писал, что взгляды Поппера, будучи вполне пригодными для естественных наук, "никаким образом не могут быть применены к проблемам наук о деятельности человека". Высказывания Мизеса о Поппере смотри в Mises, The Ultimate Foundation of Economic Sciense (Princeton, N.J.: D. Van Nostrand, 1962; повторное издание: Kansas City, Mo.: Sheed Andrews and McMeel, 1978), pp. 69--70, 119--120. -- амер. изд.] Правда, в отношении социальной теории профессор Мизес в одном пункте идет дальше. Но ведь столь же очевидно, что прежде, чем вступать в общение с людьми, нам следует знать о них больше, чем относительно любых других объектов, по поводу которых мы намерены вступить в общение, а это не может не влиять на природу данных, которые мы можем использовать для объяснения в двух этих сферах. Наша способность "понимать" действия человека, несомненно, увеличивает запас информации, которая может быть использована для объяснения, причем информации такого рода, которую мы не имеем в случае неодушевленных объектов; и в третьей статье этого сборника профессор Мизес немало проясняет различие между таким пониманием, которое может служить основанием теории, и со-переживающим "пониманием", которое порой выдвигают как основу объяснения. Точность и гладкость перевода заслуживают похвалы, хотя задачу переводчика облегчала прозрачность языка профессора Мизеса, не столь уж обычная для работ в этой области. Поскольку появление перевода послужило для рецензента поводом перечитать работу, которую он читал почти тридцать лет назад, он может добавить, что книга поразительно хорошо выдержала испытание временем. Nationalokonomie [Рецензия на книгу Мизеса Nationalokonomie: Theorie des Handelns und des Wirtschaftens (Geneva: Editions Union, 1940), опубликована в The Economic Journal, vol. 51, April 1941, pp. 124--127. Human Action Мизеса (впервые опубликована в 1949 году), которая более знакома англоязычному читателю, представляет собой расширенный и переработанный вариант Nationalokonomie. Маргит фон Мизес сообщает, что с момента прибытия в Соединенные Штаты в 1940 году "он намеревался переработать Nationalokonomie, которая была написана для европейских условий. Он хотел написать на английском расширенную версию книги, рассчитанную на более широкую публику и, если повезет, на более разумный мир. Таком образом, в отличие от того, что думают многие, Human Action не есть перевод Nationalokonomie. Хотя ее источником были те же основные философские принципы, которым мой муж всегда оставался верен, в ней его принципы и его логика применены к более широкой области -- ко всей жизни." Margit von Mises, Предисловие к ограниченному переизданию 1985 года третьего пересмотренного издания Human Action (Chicago: Henry Regnery, 1966). -- амер. изд.] Когда ученый, который за свою жизнь обогатил многие специальные области науки, берется за всеобъемлющий обзор науки в целом, это всегда интересно, хотя может обернуться разочарованием. Такая работа заслуживает тем большего внимания, когда систематическое изложение своих выводов предпринимает такой человек, как профессор Мизес, известный широтой интересов и тем, что его взгляды порождали столько споров. И это тем более верно в данном случае, когда, как намекает само название, работа охватывает как самые общие философские проблемы, возникающие при научном изучении деятельности человека, так и основные современные проблемы экономической политики. Читатель, знакомый с ранними работами профессора Мизеса о деньгах, социализме и методах социальных наук, обнаружит множество если и не принятых, то знакомых доктрин, имеющих отношение к экономической теории в узком смысле этого слова. Но даже по этим вопросам есть большие разделы, в частности, в теории процента, где разрабатываются проблемы, которые в опубликованных прежде работах Мизеса никогда явно не рассматривались. В короткой рецензии на трактат, посвященный столь широким вопросам, было бы неуместно входить в конкретные детали. Может быть стоит отметить только, что при первом чтении рецензенту показались менее убедительными, чем большая часть работы, то, как он развивает психологические элементы теории Б°м-Баверка, хотя в некоторых отношениях это сделано с изумительной ясностью. Формулировки большей части теоретических проблем есть результат более точной и более тщательной проработки взглядов, излагавшихся уже в ранних работах. Многое звучит сейчас менее революционно, чем 20 или 30 лет назад, но что может быть поучительней, чем просмотр старых рецензий (публиковавшихся и в этом журнале [например, рецензия Джона Мейнарда Кейнса на Theorie des Geldes und der Umlufsmittel в Economic Journal, vol. 24, September 1914, pp. 417--419; и рецензия Е. Швидланда на Die Gemeinwirtschaft в Economic Journal, vol. 33, September 1923, pp. 406--408 -- амер. изд.]), которые демонстрируют, сколь многие взгляды, при первой публикации подвергавшиеся острым нападкам или даже осмеянию, стали с тех пор общепризнанными. В новом систематизированном изложении его взгляды обрели новую значимость и убедительность. Налицо и свидетельства того, что взгляды автора продолжают постепенно эволюционировать. Но следует признать, что в период создания этих работ на него мало подействовала общая эволюция в нашей области знаний. Он развивался совершенно независимо, и возникает даже чувство, что автор, на которого столь часто нападали из-за идей, которые потом оказывались верными, развил некое презрение к современной экономической теории, и это помешало ему извлечь пользу из ее изменения. Это кажется особенно верным по отношению к недавнему развитию теории конкуренции -- в этой области более благожелательное отношение к другим подходам могло бы облегчить понимание позиции автора. В рецензии нелегко дать адекватное представление о положительном вкладе в развитие теории, поскольку этот вклад состоит, главным образом, в последовательном приложении единых философских принципов и в создании на этой основе общей перспективы дальнейшего движения. Как пример удачного обобщения можно рассмотреть любопытную трактовку закона сравнительных издержек не в специальном приложении к теории международной торговли, а в его самой общей форме, как основы формирования общества. Рикардовское Vergesellschaftungsgesetz, как его окрестил профессор Мизес (выражение, боюсь, почти непереводимое), получило здесь заслуженное место в самом начале рассмотрения проблем менового общества, само существование которого основано на этом принципе. [В Human Action Мизес изменил название Ricardo'sche Vergesellschaftungsgesetz на "Рикардовский закон ассоциации", который он считает "частным случаем более универсального закона ассоциации", общего принципа, показывающего, как "разделение труда создает преимущества для всех участников", даже для менее квалифицированных или владеющих меньшими ресурсами, чем другие. (Этот принцип, именуемый нынче "законом относительного преимущества", обычно иллюстрируют примерами из области международной торговли; Мизес, напротив, использует пример хирурга, который нанимает для стерилизации инструмента менее искусного помощника. См. pp. 127--133 немецкого издания; pp. 159--164 третьего английского издания (1966). -- амер. изд.] Для большинства читателей, однако, книга будет интересна не своей центральной частью [pp. 188--628 немецкого издания; pp. 200--688 английского издания 1966 года -- амер. изд.], как ее можно назвать в соответствии с логикой предмета, но своими начальными и конечными разделами, где профессор Мизес рассматривает самые общие методологические и философские проблемы любой науки об обществе, а также проблемы современной политики. К последнему разделу до некоторой степени относится то, что уже было сказано о центральной части. Многое здесь окажется знакомым для читателей прежних работ профессора Мизеса, и главным выигрышем оказываются систематичность и последовательность изложения материала, который прежде был доступен только в разрозненных книгах и статьях. Но у автора, пожалуй, были еще большие возможности заполнить разрывы в изложении, и результатом оказалась действительно внушительная единая система либеральной социальной философии. Именно в этом разделе больше, чем где-либо еще, поразительное знание истории и современного мира помогает автору проиллюстрировать свои аргументы. И хотя единственным Weltanschausung, с которым до известной степени схожи взгляды автора, является либерализм XIX века, читателю не следует впадать в заблуждение, что перед ним всего лишь новая формулировка идей laissez-faire этого периода. Хотя выводы во многих моментах совпадают, философские основы всего построения изменились так же, как у большинства других людей, хотя совсем в ином направлении. Самые оригинальные и, одновременно, самые спорные моменты в развитии взглядов профессора Мизеса сконцентрированы в начальных разделах книги, где он намечает принципы общей теории действий человека, по отношению к которой экономическая теория является только особым случаем. В ряде предыдущих работ он последовательно обосновал то, что обозначает как априорный характер экономической логики, и подверг критике заимствование чуждых и неуместных здесь методов естественных наук. В новой книге он систематически развивает общую теорию действий человека, или, как он это теперь называет (возрождая старый французский термин) науку "праксеологии", чтобы обосновать автономную природу методов социальных наук. Хотя я опасаюсь, что даже в этой новой форме его аргументы едва ли смягчат предубеждения, возбуждаемые сегодня любыми попытками такого рода, перед нами, бесспорно, наиболее убедительные и последовательные из когда-либо выдвигавшихся в пользу такого понимания аргументы, и если они получат заслуженное внимание, то дадут начало чрезвычайно плодотворной дискуссии. Хотя рецензент многое изложил бы совершенно иначе, он должен признаться, рискуя быть обвиненным вместе с профессором Мизесом в поддержке взглядов, противоречащих всему ходу современного научного развития, что в главном одинокий голос профессора Мизеса кажется ему существенно более близким к истине, чем общепринятые взгляды. Действительное рассмотрение любого из множества интересных моментов, затрагиваемых этой работой, требует не краткого обзора, а длинной статьи. Но нельзя поставить точку не заявив, что, по крайней мере, рецензент видит в этой книге широту взгляда и интеллектуального кругозора, которые роднят ее скорее с трудами философов XVIII века, чем с работами современных специалистов. И несмотря на это, а может быть и благодаря этому, читатель чувствует гораздо большую близость к реальности, его постоянно отвлекают от технических вопросов к рассмотрению действительно важных проблем современного мира. Без тщательного анализа профессор Мизес не принимает ни одной из господствующих догм и порой, пожалуй, даже отметает слишком утонченные детали, которые, как ему представляется, не относятся к более широким вопросам его социальной философии. Те многочисленные читатели, которые в раздражении отвергнут большинство утверждений этой книги, все-таки не смогут просто оставить ее в стороне, как бы сильно они ни чувствовали, что некоторые ее части не идут au courant с последними достижениями математического анализа, в котором они привыкли барахтаться. Заметки и воспоминания [Эта статья была написана Хайеком в 1977 году и опубликована как введение к книге Мизеса Erinnerungen von Ludwig von Mises (Stuttgart and New York: Gustav Fisher, 1978), pp. xi--xvi. Данный текст представляет собой несколько измененную версию перевода, сделанного Гансом-Германом Хоппе, и был опубликован в Austrian Economics Newsletter, vol. 10, no. 1, Fall 1988, pp. 1--3. Erinnerungen была впервые опубликована посмертно на английском языке в переводе Ганса Ф. Сеннхольца под заголовком Ludwig von Mises, Notes and Recollections, op. cit. -- амер. изд.] Будучи, несомненно, одним из самых значительных экономистов своего поколения, Людвиг фон Мизес до самого конца своей необычно долгой научной жизни оставался аутсайдером в академическом мире; прежде всего, несомненно, в странах немецкой культуры, но то же самое повторилось и в последнюю треть его жизни, когда в Соединенных Штатах он воспитал более широкий круг студентов. До этого его сильное непосредственное влияние было существенно ограничено его Венским Privatseminar, участники которого приходили к Мизесу, как правило, только по окончании формального курса образования. Если бы не запоздала так незаслуженно публикация этих воспоминаний, обнаруженных в его бумагах, я был бы рад возможности проанализировать причины столь необычного пренебрежения по отношению к одному из самых оригинальных мыслителей нашего времени в области экономики и социальной философии. Но оставленные им фрагменты автобиографии частично отвечают на этот вопрос. Он по чисто личным причинам так и не получил кафедру в университетах немецкоязычных стран в 1920-х годах или до 1933 года, тогда как множество других, бесспорно менее достойных, их получали. Такой профессор был бы украшением любого университета. Но инстинктивное чувство профессоров, что он не вполне подходит к их кругу, не было вполне ошибочным. При том, что его знание предмета превосходило знания большинства коллег, он никогда не был настоящим специалистом. Когда я оглядываю историю социальных наук в поисках подобной фигуры, я не нахожу ее среди профессоров, и даже Адам Смит здесь не годится; его следует сравнивать с мыслителями типа Вольтера или Монтескье, Токвилля или Джона Стюарта Милля. Такое понимание я приобрел, конечно, только с годами. Но когда более 50 лет назад я пытался объяснить положение Мизеса Уэсли Клеру Митчеллу приблизительно в тех же словах, я встретил -- видимо вполне объяснимый -- лишь вежливый иронический скептицизм. Его работам свойственно глобальное истолкование социального развития, и в отличие от немногих сравнимых с ним современников, таких как Макс Вебер, с которым его связывали редкостные отношения взаимного уважения, преимуществом Мизеса было неподдельное знание экономической теории. Предлагаемые здесь мемуары [имеется в виду текст Erinnerungen Ludwig von Mises, op. cit. -- амер. изд.] рассказывают о его развитии, положении и взглядах гораздо больше, чем я знаю или был бы способен рассказать. Я могу только попытаться дополнить или подтвердить информацию о десяти годах его жизни в Вене, когда я был тесно связан с ним. Довольно характерно, что я появился у него не как студент, но как свежеиспеченный доктор права и государственный служащий, его подчиненный в одном из этих временных особых учреждениях, созданных ради выполнения положений Сент-Жерменского договора о мире. Рекомендательное письмо от моего университетского учителя Фридриха фон Визера [о Визере см. главу 3 данного издания -- амер. изд.], который характеризовал меня как очень обещающего молодого экономиста, Мизес встретил улыбкой и замечанием, что он никогда не видел меня на своих лекциях. Но когда он обнаружил, что мои знания вполне удовлетворительны, и что я действительно интересуюсь экономической теорией, он стал оказывать мне всяческое содействие и сделал возможной мою длительную поездку в Соединенные Штаты (до появления Рокфеллеровских стипендий), которая так во многом мне помогла. [О поездке Хайека в Соединенные Штаты в 1923--1924 гг. см. Пролог к части 1. -- амер. изд.] Но хотя в первые годы нашего общения я ежедневно видел его на службе, у меня не было ни малейшего подозрения, что он готовит свою великую книгу о социализме, которая после публикации в 1922 году решительно меня изменила. Только летом 1924 года после возвращения из Америки я был допущен в этот круг, который уже существовал некоторое время и через который научная работа Мизеса в Вене в основном и оказывала влияние. "Семинар Мизеса", как мы называли эти вечерние дискуссии, проходившие каждые две недели в его служебном кабинете, детально описан в его мемуарах, хотя Мизес и не упоминает регулярное продолжение официальной части дискуссий, длившееся до поздней ночи в одном из Венских кафе. Как он совершенно верно отмечает, это не были учебные заседания, но вольные дискуссии, которыми руководил старший товарищ, и остальные разделяли далеко не все его взгляды. Строго говоря, только Фриц Махлуп был по настоящему студентом Мизеса. Что касается остальных, то из постоянных участников лишь Ричард Стригль [о Стигле см. главу 6 -- амер. изд.], Готтфрид Хаберлер, Оскар Моргенштерн, Элен Лайзер [Helene Lieser позднее была секретарем Международной экономической ассоциации в Париже -- амер. изд.] и Марта Стефания Браун [Marta Stephanie Braun, позднее Browne, преподавала в Бруклинском колледже и Нью-Йоркском университете -- амер. изд.] были специалистами в экономике. Рано умершие Эвальд Шамс [о Шамсе см. главу 6 -амер. изд.] и Лео Ш°нфельд, принадлежавшие к тому же очень одаренному промежуточному поколению, что и Ричард Стригль, никогда не были, сколько я знаю, постоянными участниками мизесовского семинара. Но социологи, философы и историки вроде Альфреда Шютца, Феликса Кауфмана и Фридриха Энгель-Яноши [Friedrich Engel-Janosi (1893--1978) -- амер. изд.] были столь же активны в дискуссиях, которые часто вращались вокруг проблем методов социальных наук, и редко концентрировались на специальных проблемах экономической теории (если не считать проблем субъективной теории ценности). Но вопросы экономической политики обсуждались часто, и всегда с точки зрения воздействия различных систем социальной философии. [Некоторые из участников семинара Мизеса опубликовали свои воспоминания в Wirtschaftpolitische Blatter, vol. 4, April 1981. -- амер. изд.] Все это казалось редким умственным развлечением для человека, который в течении дня был полностью загружен насущными политическими и экономическими проблемами, и который был лучше информирован в вопросах повседневной политики, современной истории и общего идеологического развития, чем большинство других. Над чем он работал, не знал даже я, хотя и видел его в эти годы почти ежедневно; он никогда не говорил об этом. Я знал только от его секретаря, что время от времени он перепечатывал тексты, написанные его отчетливым почерком. Но многие из его работ вплоть до публикации существовали только в таком рукописном виде, а одна важная статья считалась долгое время утерянной, пока ее не откопали в бумагах редактора журнала. До его женитьбы никто ничего не знал о том, как он работает. До окончания работы он никогда не говорил о ней. Хотя он знал о моей постоянной готовности помочь ему, только однажды он попросил меня сверить цитату, когда я упомянул, что намерен в библиотеке просмотреть труд по каноническому праву. У него никогда не было научного помощника, по крайней мере в Вене. Он занимался преимущественно теми проблемами, по которым считал ошибочным господствующее мнение. У читателей /ї/ может возникнуть впечатление, что он был предубежден против немецкой социальной науки как таковой. Это, безусловно, не так, хотя с течением времени в нем развилось некое объяснимое раздражение. При этом он ценил крупных немецких теоретиков предыдущих поколений -- Тюнена, Германна, Мангольдта или Госсена -- выше, чем большинство своих коллег-современников, да и знал их гораздо лучше. Впрочем, и среди современников он высоко ставил ряд отдельных фигур, таких как Дитцель, П°ль, Адольф Вебер и Пассов, а также социолога Леопольда фон Визе и, в первую очередь, Макса Вебера, тесные научные связи с которым у него установились в краткий период его преподавания в Венском университете весной 1918 года, и эти связи могли бы оказаться очень плодотворными, если бы не ранняя смерть Вебера. Но в целом, бесспорно, что у него не могло быть ничего кроме презрения к большинству профессоров, занимавших кафедры в германских университетах и претендовавших на роль теоретиков-экономистов. Мизес не преувеличивал бедственность положения в экономической теории, как ее преподавали члены исторической школы. Сколь низко упал уровень теоретического мышления в Германии видно из того факта, что понадобилось упрощенное и грубое изложение проблем шведом Густавом Касселем -- впрочем, вполне заслуженного ученого -чтобы опять возродить в Германии интерес к теории. Будучи человеком изысканно вежливым и способным к величайшему самоконтролю (который иногда давал трещины), Мизес не был человеком, способным скрывать свое презрение к кому-либо. Это усиливало его изоляцию как среди профессиональных экономистов, так и в тех Венских кругах, с которыми у него были научные и профессиональные связи. Когда он отказался от идей прогрессистской социальной политики, он стал чужаком для своих коллег и студентов. Даже четверть века спустя я сталкивался с отголосками гнева и обиды на показавшийся неожиданным разрыв с господствовавшими в академической среде начала века идеалами, когда, например, его сокурсник Ф.Х. Вейсс (издатель сокращенного собрания работ Б°м-Баверка) рассказывал мне об этом событии с нескрываемым возмущением, явно имея в виду предостеречь меня от аналогичного предательства "социальных" ценностей и от чрезмерной симпатии к "отжившему" либерализму. Если бы Карл Менгер не вышел сравнительно рано в отставку, а Б°м-Баверк не умер столь молодым, вполне возможно, что Мизес нашел бы у них поддержку. Но единственный остававшийся в живых основатель австрийской школы, мой досточтимый учитель Фридрих фон Визер, сам был по убеждениям скорее фабианцем; он гордился тем, что, как он считал, своими работами над теорией предельной полезности ему удалось научно обосновать разумность прогрессивного налогообложения доходов. Возврат Мизеса к классическому либерализму не был простой реакцией на господствовавшие в то время тенденции. У него полностью отсутствовала приспособляемость его блистательного товарища по семинару Йозефа Шумпетера [о Шумпетере см. главу 5 -- амер. изд.], который всегда быстро приноравливался к новым интеллектуальным веяниям; впрочем, у Мизеса не было и характерной для Шумпетера страсти к epater le bourgeois. Мне представляется, что два эти важнейших представителя третьего поколения ведущих австрийских экономистов (Шумпетера не приходится считать членом австрийской школы в собственном смысле слова), при всем взаимном интеллектуальном уважении, действовали друг другу на нервы. Сегодня Мизес и его ученики считаются представителями австрийской школы, и это вполне оправданно, хотя он представляет лишь одну из ветвей, начало которым положили ученики Менгера и его близкие друзья Евгений фон Б°м-Баверк и Фридрих фон Визер. Я признаю это не без сопротивления, потому что ожидал гораздо большего от традиции Визера, которую пытался развить его преемник Ганс Майер. Эти ожидания пока что не сбылись, хотя еще сохраняется возможность, что эта традиция окажется в будущем более плодотворной, чем была до сих пор. Сегодня австрийская школа сохраняет активность почти исключительно в Соединенных Штатах и состоит из последователей Мизеса, развивавшего наследие Б°м-Баверка, а человек, на которого Визер возлагал столь большие надежды и который наследовал его кафедру [имеется в виду Ганс Майер -- амер. изд.], так и не исполнил обещаний. [Хайек недооценивает здесь собственное влияние на современную австрийскую школу, которое не вполне совпадает с влиянием Мизеса. Об этом см. Введение к данному тому. -- амер. изд.] Мизес так и остался чужаком в академическом мире, потому что он никогда не занимал кафедры в немецко-говорящих странах, и до 50 с лишним лет должен был посвящать большую часть своего времени ненаучной деятельности. Его изоляции в общественной жизни и в роли представителя большого социально-философского направления способствовали и другие факторы. В первой трети этого века еврейский интеллектуал, защищавший социалистические идеи, имел свое бесспорное место в обществе. Сходным образом еврейский банкир или делец, который защищал капитализм (что само по себе было нехорошо!), также обладал некоторыми естественными правами на существование. Но еврейский интеллектуал, который оправдывал капитализм, казался большинству чем-то чудовищным и неестественным, чем-то пребывающим вне всяких категорий, с чем неизвестно как обращаться. Его бесспорное знание предмета производило впечатление, и в трудных экономических ситуациях с ним приходилось советоваться, но его советы редко понимали и использовали. Большей частью в нем видели эксцентричного чудака, "устаревшие" идеи которого "сегодня" совершенно непрактичны. Очень немногие наблюдатели понимали, что за многие годы напряженной работы он создал собственную систему социальной философии, да отдаленные наблюдатели, пожалуй, и не в состоянии были этого понять до 1940 года, когда он в Nationalokonomie впервые представил свою систему идей в целостном виде, но в это время читатели в Австрии и Германии были уже недостижимы для него. За пределами малого круга молодых теоретиков, которые встречались в его рабочем кабинете, и ряда высоко одаренных друзей в деловом мире, которых равно заботило будущее и о которых он упоминает в своих мемуарах, он встречал общее понимание только у отдельных иностранных гостей, таких как франкфуртский банкир Альберт Ханн, работы которого по денежной теории, впрочем, он высмеивал как грехи молодости. Но даже им приходилось нелегко. В поддержку своих идеи он приводил порой не вполне законченные аргументы, хотя, по некотором размышлении, становилось ясно, что он был прав. Но когда он сам был вполне убежден в собственных выводах, сформулированных отчетливым и ясным языком -- дар, которым он превосходно владел -- он приходил к выводу, что остальным также следовало бы все понять, и что только их предрассудки и упрямство им в этом мешают. Слишком долго он был лишен возможности обсуждать проблемы с равными по интеллектуальному развитию, которые бы разделяли его основные нравственные принципы, а потому и не сознавал, что даже небольшие различия в неявных предположениях могут вести к совершенно различным результатам. Это проявлялось в некоторой раздражительности, в готовности предположить нежелание понять, тогда как на деле имело место честное непонимание его аргументов. Должен признать, что и я не всегда сразу признавал полную убедительность его аргументов, и только постепенно приходил к выводу, что он большей частью прав, и что, по некотором размышлении, можно найти опущенные им доводы. Размышляя о схватках, в которых ему пришлось участвовать, я понимаю также, что порой он крепко преувеличивал, утверждая, например, априорный характер экономической теории, и здесь я не могу следовать за ним. Новым друзьям Мизеса, узнавшим его уже смягченным женитьбой и успехом в Америке, резкие вспышки гнева и раздражения, прорывающиеся в мемуарах, написанных в период величайшей горечи и безнадежности, могут показаться шокирующими. [Erinnerungen Мизеса была написана в конце 1940 года, вскоре после его бегства из Европы в Соединенные Штаты. -- амер. изд.] Но тот Мизес, который говорит в этой книге, есть тот самый Мизес, которого мы знали в Вене в 1920-х годах, лишенный, конечно, тактичной сдержанности, неизменно свойственной ему в личном общении, но честно и открыто выражающий то, что он думал и чувствовал. Это до известной степени объясняет пренебрежение условностями, хотя и не оправдывает его. Мы, знавшие его лучше, порой гневались из-за того, что ему не дают кафедру, но в глубине души мы этому не удивлялись. Он слишком сильно критиковал представителей той профессии, в ряды которой хотел получить доступ, чтобы быть принятыми ими. Он сражался против того течения в интеллектуальной жизни, которое сейчас идет на убыль, в том числе и благодаря его усилиям, но тогда оно было слишком могущественным, чтобы ему мог противостоять один человек. Венцы так никогда и не поняли, что среди них жил один из величайших мыслителей нашего времени. [Полную библиографию работ Мизеса смотри в Erinnerungen von Ludwig von Mises, op. cit., pp. 92--109; David Gordon, Ludwig von Mises: An Annotated Bibliography (Auburn, Ala.: Ludwig von Mises Institute, 1988); и Betina Bien Greaves, "The Contribution of Ludwig von Mises in the Fields of Money, Credit and Banking", in Mises's On the Manipulation of Money and Credit, ed. Percy L. Greaves, Jr. (Dobbs Ferry, N.Y.: Free Market Books, 1978), pp. 281--288, перевод Geldweertstabilisierung und Konjunkturpolitik, и двух других статей. -- амер. изд.]