Баба Зина и Каша для Инвестора

Глава 4. Эскалация.

Андрей проснулся от настойчивого, назойливого дёрганья за большой палец ноги.

Не сильно. Не больно. Просто... настойчиво. Раз. Два. Три. Как будто ребёнок будит взрослого, требуя внимания.

Он открыл глаза, и мир вернулся к нему серой, невыспавшейся массой.

Рассвет. Не золотой и розовый, а грязно-серый, как вода после стирки. Свет лился сквозь запылённое стекло тускло, выхватывая из темноты плавающие в воздухе частицы пыли. Воздух в избе был спёртым, густым, пропахшим сыростью старых брёвен, кислинкой прокисшего молока и собственным немытым телом.

Андрей медленно повернул голову, костяшки хрустнули. Посмотрел на ногу.

Его носок — грязно-серый, с дырой, из которой торчал бледный палец, — медленно, с театральной неспешностью сползал со стопы. Сам по себе. Кончик носка был оттянут вниз невидимой рукой, образуя смешной колпачок.

— Хватит, — проскрипел Андрей. Его голос звучал как скрип ржавой двери. — Шнырь, прекрати.

Носок, будто послушавшись, соскочил окончательно и шлёпнулся на тёплые доски пола.

Из-под печки, из тёмной щели между кирпичом и полом, донеслось короткое, довольное хихиканье, похожее на шуршание сухих листьев.

— Доброе утро, инвестор! — пропел знакомый хрипловатый голос, игривый и раздражающий. — Спалось сладко? Не снилось, что тонешь в болоте из своих же носков?

— Иди нахрен, — Андрей натянул носок обратно, чувствуя, как влажная ткань липнет к коже.

— Фу, какая грубость. — Шнырь цокнул языком — громкий, мокрый звук, полный упрёка. — А мы, между прочим, договаривались. Ты — каша. Я — покой. Где моё?

Андрей сел. Голова раскалывалась на части, за каждым движением глазного яблока следовала тупая волна боли. Во рту стоял привкус старой медной монеты. Он провёл ладонью по лицу, щетина колола кожу, напоминая, что он не брился уже неделю. Взгляд упал на печку.

Из чёрного провала открытой дверцы медленно, как паук, выползла… рука.

Нет, не совсем рука. Нечто маленькое, сморщенное, землисто-серого цвета, с кожей, похожей на кору старого дуба. Три тонких, костлявых пальца. Указательный изогнулся, подозвал Андрея к себе — нагло, требовательно.

Андрей резко зажмурился. Сосчитал до пяти. Открыл.

Ничего. Только тёмный зев печки и слабое марево тепла.

— Мне это снится, — прошептал он. — Сон наяву. Нервное истощение.

— Мечтай дальше, — весело отозвался Шнырь. — Проснись уже. Я голоден.

— Какая разница?! — Андрей вскочил, и комната поплыла у него перед глазами. Он ухватился за спинку лавки. — Сейчас шесть утра! Я едва глаза открыл!

— Ну так открой шире и иди варить. Жду.

— Я тоже голодный! — сорвался он на крик, и эхо глухо отозвалось в углах. — Может, ты мне, наконец, сваришь?!

Наступила пауза. Потом из печки вырвался такой гомерический хохот, что в трубе зашумел ветер.

—Ты! Мне! Сваришь! — Шнырь буквально захлёбывался, его смех переходил в сиплый свист. — Ох, инвестор, да тебя в «Кривое зеркало»! Гениально! Прям гениально!

Андрей сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Боль была острой, чистой, отрезвляющей.

Он сделал глубокий,дрожащий вдох. Выдохнул.

— Ладно, — сказал он, и его голос звучал ровно и пусто. — Сварю. Дай только умыться.

— Не задерживайся! — Шнырь был великодушен, как король, милующий шута. — А то характер, знаешь, портится. И без того не сахар.

Андрей вышел во двор, и утренний холод ударил его в лицо, как мокрая тряпка.

Воздух был ледяным, промозглым, пропитанным запахами пробуждающейся деревни: влажной земли, дыма из дальних труб, острого, едкого аромата навоза. Роса лежала на пожухлой траве густым, серебряным ковром, хрустевшим под ногами. Где-то за огородами петух выкрикивал свою однообразную, вечную арию, и каждый его крик бил по нервам.

Колодец стоял на краю участка, похожий на сгорбленного старика под прогнившим козырьком. Андрей, шаркая ногами, подошёл к нему, глянул в чёрную глазницу. Глубоко внизу тускло поблёскивала вода, отдавая холодом и запахом старого железа и тины.

Он зачерпнул ведром. Вода была леденящей, почти обжигающей. Плеснул на лицо.

Холод пронзил кожу, ударил в виски. Он фыркнул, отпрянул, почувствовав, как по спине пробежали мурашки. Ещё раз. На этот раз вода смыла часть липкой пелены усталости.

Он посмотрел на свои руки, вытирая лицо подолом футболки. Руки, которые ещё недавно уверенно стучали по клавиатуре MacBook, были грязными, в царапинах и ссадинах. Ногти — чёрные. Джинсы, когда-то дорогие, теперь были безнадёжно испачканы штукатуркой, глиной и чем-то неопознанным.

Он засмеялся. Один короткий, горький выдох.

Три года назад он стоял на сцене конференц-зала в идеально сидящем костюме от Brioni. Часы на запястье тихо отсчитывали время его триумфа. Зал в пятьсот человек аплодировал его презентации о будущем фитнес-технологий.

А сейчас он, Андрей Соколов, стоит в забытой Богом деревне, пахнет как бомж и готовится варить кашу капризному духу.

— Карьерный рост, — прошептал он в тишину утра. — Просто ебнуться.

Из распахнутой двери избы донёсся нетерпеливый окрик:

— Инвестор! Заснул там, что ли?! ЖИВО!

Андрей плюнул в мокрую траву. Плюнул со злостью. Вернулся в дом.

Кашу он варил, как программист пишет код на незнакомом языке — строго по инструкции, с тревогой и без понимания.

Перед ним на столе лежал разворот тетрадного листа. Зина оставила рецепт, когда оформляли документы — небрежно нацарапанный шариковой ручкой, с кляксами:

«Пшена горсть. Молока — на глаз. Варить, пока не запахнет. Масла не жалей.»

Андрей перечитал пять раз. Каждое слово как будто написано на санскрите.

— Горсть — это сколько грамм? — пробормотал он, разглядывая свою ладонь. Пальцы растопырил, прикинул объём. — Сто? Двести? «На глаз» — это вообще что за единица измерения, мать её? А «пока не запахнет» — блядь, ЧЕМ запахнет?!

Из печки донеслось сдержанное покашливание.

— Инвестор, — голос Шныря был подчёркнуто терпеливым, как у психиатра, работающего с особо запущенным случаем, — ты там совсем, да? Рецепт для трёхлетнего ребёнка. Горсть — значит горсть. Берёшь, сколько в руку влезет. Не церемонишься. А ты с ним как академик с диссертацией.

— Мне нужны точные параметры! — огрызнулся Андрей, судорожно хватая телефон. Экран засветился — 5% заряда. — Сейчас на YouTube посмотрю. Должны же быть нормальные, адекватные инструкции...

Он нашёл видео: «Каша пшённая на молоке. Простой рецепт от бабушки Агафьи». Девять минут хронометража. На превью — румяная старушка в платочке с деревянной ложкой. Фоном играла мелодия из «Во саду ли, в огороде».

— Ага! Вот! — Андрей ткнул пальцем в экран победно. — Точные пропорции! Стакан крупы на два стакана молока!

— Инвестор, — Шнырь вздохнул так тяжело, что в трубе ухнуло, — у тебя один стакан?

— Да.

— У тебя один едок?

— Ты же один!

— Ну так зачем тебе два стакана молока на меня одного?! Ты кашу варишь или бетон замешиваешь?!

— В рецепте так написано! — отрезал Андрей. — Значит, так правильно!

Он отмерил стакан пшена. Ровно. По риску. Высыпал в кастрюлю — крупинки звонко посыпались, как мелкий град. Налил молоко из банки — медленно, следя за мениском, как лаборант за реактивом. Два стакана. Ровно.

Поставил кастрюлю на печь.

Печь была тёплой. Странно тёплой. Почти горячей. Хотя её никто не топил. Но Андрей уже не задавался такими вопросами. Список «странного, но привычного» пополнялся каждый час.

Кастрюля зашипела. Молоко медленно, лениво начало прогреваться.

— Теперь ждать пять минут до кипения, — прочитал он вслух, уткнувшись в экран. — Периодически помешивать.

Он засёк таймер на телефоне. Встал рядом, скрестив руки на груди, как инженер у пульта управления АЭС.

Прошла минута. Тишина. Только тихое бульканье.

Две минуты. Молоко начало побулькивать активнее, по краям появились мелкие пузырьки.

— Инвестор, — донеслось из печки осторожно, — помешай.

— Рано ещё. Тут написано — через пять минут.

— Помешай, говорю. А то пристанет ко дну.

— Я по рецепту работаю! — отрезал Андрей, не отрывая глаз от экрана. — Не мешай мне.

Молчание из печки было красноречивее слов.

Три минуты. Кастрюля начала бурлить. Молоко вспенилось, побелело, поднялось шапкой.

— ИНВЕСТОР! ПОМЕШАЙ, БЛЯДЬ! — заорал Шнырь не своим голосом.

Андрей дёрнулся, схватил ложку, сунул в кастрюлю.

Поздно.

Молоко рвануло вверх, как извержение молочного вулкана. Белая, пенная, обжигающая волна хлынула через край, залила печь, зашипела, задымилась. Едкий запах горелого молока ударил в нос.

— ААААА! — Андрей метнулся к кастрюле, схватил её за раскалённую металлическую ручку голой рукой.

Боль была мгновенной. Яростной. Как удар током.

Он завопил, отдернул руку, но уже поздно — ладонь покраснела, на коже вздулся белый волдырь. Кастрюля качнулась, плеснула остатки каши на пол — густой, липкой лужей.

— ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ, ИДИОТ?! — взревел Шнырь, и его голос гремел, как в соборе. — Я ЖЕ СКАЗАЛ! ПОМЕШАЙ! ДВА РАЗА СКАЗАЛ!

— Я НЕ УСПЕЛ! — заорал в ответ Андрей, дуя на обожжённую ладонь. Кожа пульсировала, каждый удар сердца отдавался болью. — Ты меня отвлёк!

— Я ТЕБЯ СПАСАЛ, ДЕБИЛ! — Шнырь захлёбывался от возмущения. — А ты! «Я по рецепту работаю»! Дурак, рецепт — это не закон! Это ОРИЕНТИР! Надо ЧУВСТВОВАТЬ!

Андрей, стиснув зубы, подставил руку под струю холодной воды из рукомойника. Вода была ледяной, жгла почти так же сильно, как огонь. Он шипел сквозь зубы, как змея.

На полу растекалась серо-белая лужа. Кастрюля дымилась. Печь была вся в подтёках горелого молока, воняло паленым и кислым.

Из того, что осталось в кастрюле, торчали комки пшена — серые, слипшиеся, похожие на камни.

— Это... — Андрей с трудом сглотнул, глядя на катастрофу, — ...это несъедобно.

— Спасибо, Капитан Очевидность, — Шнырь говорил с ледяным сарказмом. — Даже крысы это жрать не будут. Вылей. Начни заново. И на этот раз СЛУШАЙ. Не экран, а МЕНЯ.

Вторая попытка началась через десять минут — когда Андрей кое-как отмыл печь (Шнырь ворчал на каждый его мазок тряпкой: «Аккуратнее! Ты изразец сотрёшь!») и собрал с пола кашу-цемент.

На этот раз он варил молча. Злобно. С лицом человека, которого заставили переписывать дипломную работу в пятый раз.

Насыпал пшено — на глаз, примерно горсть. Налил молока — тоже на глаз, чуть больше, чем крупы. Поставил на огонь.

— Теперь стой рядом и мешай, — скомандовал Шнырь. — Не отходи. Как только начнёт кипеть — сдвинь кастрюлю на край. Там прохладнее.

Андрей мешал. Стоял, как истукан, водил ложкой по кругу. Молоко начало густеть, пшено набухать, впитывать жидкость.

— Добавь ещё молока, — велел Шнырь.

— Сколько?

— На глаз. Чтоб жидкая была, но не суп.

Андрей плеснул. Слишком много. Каша стала водянистой.

— Ты чё, потоп устраиваешь?! — возмутился Шнырь. — Вари дальше, выпарится.

Варил. Мешал. Рука затекла. В плече заныло. Пшено разбухало, каша булькала, пыхтела, как живая. Запах шёл всё более густой, сладковатый, домашний. У Андрея урчало в животе — он не ел почти сутки.

— Масло клади, — скомандовал Шнырь.

Андрей кинул кусочек масла. Маленький. Размером с ноготь. Оно растаяло, оставив крошечную лужицу.

— Ты чё, на диете?! — возмутился Шнырь. — Ещё клади! Кашу маслом не испортишь!

— У меня масла мало осталось, — пробурчал Андрей. — Надо экономить.

— Экономить... — Шнырь вздохнул так тяжело, что в трубе загудело. — Ну давай, экономь. Только знай — я такое есть не буду.

— Будешь, — отрезал Андрей. — Съедобная каша. Этого достаточно.

Он кинул ещё один кусочек. Совсем микроскопический.

Каша забулькала. Загустела. Стала желтовато-серой, не золотистой. Пахла... ну, пахла кашей. Не божественно, не аппетитно, но и не горелым молоком. Приемлемо.

— Теперь сахар, — сказал Шнырь без энтузиазма. — Я сладкоежка.

Андрей насыпал ложку сахара. Одну. С горкой, но всё равно — одну.

— Всё, — сказал он. — Готово.

— Больше не добавишь? — уточнил Шнырь подозрительно.

— Нет. Хватит. И так сладко.

— Ну ладно... — протянул голос. — Давай сюда.

Андрей не удержался. Зачерпнул ложку. Попробовал.

Каша была... съедобной. Не вкусной. Съедобной. Пресноватой. Суховатой. С комочками. Но не отравой. Вполне можно было это есть, если сильно голоден.

Он поставил чугунок на загнеток.

— Получай, — буркнул он. — Как договаривались.

Чугунок исчез.

Мгновенно. Втянулся в печь.

Наступила тишина. Долгая. Напряжённая.

Потом послышалось осторожное чавканье. Медленное.

Ещё тишина.

Потом — звук. Будто кто-то вылил помои в выгребную яму. Плеск. Бульканье.

И голос Шныря. Тихий. Обиженный. Полный глубокого разочарования:

— Инвестор...

— Что? — Андрей насторожился.

— Ты это... того... серьёзно?

— Что — серьёзно?

— Ты серьёзно считаешь, что это — каша?

— Съедобная каша, — поправил Андрей. — Условие выполнено.

— Условие... — Шнырь вздохнул так, будто мир рухнул. — Инвестор, милый, ты сварил комбикорм. Для свиней. Масла ноль целых хрен десятых. Сахара — как слеза младенца. Соли забыл. Вообще. Это не каша. Это издевательство.

— Я выполнил договор! — Андрей почувствовал, как в нём закипает праведный гнев. — Ты сказал — каша! Вот она! Я встал в шесть утра! Варил! Обжёгся! Чуть печь не спалил! И ты ещё недоволен?!

— Поел, — сказал Шнырь коротко. — Технически — да. Формально — да.

Пауза.

— Ну и отлично! — Андрей хлопнул ладонями по коленям. — Договор выполнен! Теперь ты мне не мешаешь!

— Конечно, — голос Шныря был странно весёлым. — Не буду мешать. Буду даже помогать.

— Вот и славно!

— По мере возможностей, — добавил Шнырь, и в его интонации появилось что-то... угрожающее.

Андрей почувствовал холодок, но отмахнулся от предчувствия.

— Значит, договорились. Я работаю. Ты молчишь.

— Работай-работай, — донеслось из печки. — Только осторожнее там. С досками. Они старые. Могут....

— Что?

Но Шнырь уже молчал.

Андрей решил работать.

Несмотря ни на что. Шнырь пригрозил? Ну и хрен с ним. Сколько он может навредить? Подумаешь, домовой. Маленький, сморщенный. Андрей — взрослый мужик, восемьдесят пять килограмм, сорок второй размер ноги. Справится.

План А: вырвать старую, гнилую доску пола. Она торчала посреди комнаты, как гнилой зуб — тёмная, потрескавшаяся, прогнившая посередине.

Он опустился на колени, подцепил край доски ломом. Навалился весом. Гвозди заскрипели, заныли, но — поддались. Доска поднялась с глухим треском, выворачивая за собой старые, ржавые гвозди.

— Вот видишь, — пробормотал Андрей себе под нос, — всё нормально.

Он отшвырнул доску в сторону — она грохнулась о стену, подняв облако пыли. Вытер лоб. Повернулся за следующей.

Взял лом. Подцепил вторую доску. Дёрнул.

Не идёт.

Дёрнул сильнее. Упёрся ногой в пол, навалился всем весом. Лом прогнулся, заскрипел.

Доска не шелохнулась. Вообще. Будто вросла в землю.

— Ты чё, приварена?! — прорычал Андрей сквозь зубы.

Что он там говорил про доски?

Оглянулся на первую. Ту, что он только что вырвал.

Она лежала у стены. Спокойно. Никуда не делась. Он выдохнул с облегчением. Ладно. Хоть это.

Развернулся обратно ко второй доске. Снова взялся за лом. Дёрнул изо всех сил. С рыком. С матом.

Доска вырвалась.

Резко. Слишком резко.

Импульс пошёл впустую. Андрей полетел назад, врезался спиной в стену, сполз на пол. Лом выскользнул из рук, с грохотом упал на доски.

— Блядь... — простонал он, потирая ушибленный позвоночник.

Посмотрел на дыру в полу. Две прямоугольные дыры. Прогресс.

Оглянулся на первую доску, которую отшвырнул.

Её не было.

Совсем.

Он вскочил на ноги. Огляделся. У стены — пусто. Под столом — пусто. Под лавкой — пусто.

— Куда... — начал он.

Посмотрел вниз.

Первая доска лежала на своём месте. В полу. Прибитая. Ровно. Как ни в чём не бывало.

Гвозди блестели. Новенькие. Будто их только что вбили.

Андрей уставился на неё. Потом на дыру от второй доски. Потом снова на первую.

— Шнырь, — позвал он осторожно, — это ты?

Из печки донеслось жизнерадостное:

— Я, инвестор, я! Помогаю же! Ты дыру сделал — неудобно, опасно. Я её закрыл. Доской. Той самой, что ты вырвал. Чё, рационально же? Ничего не пропадает! Экономика, инвестор!

— Но... но я же её выбросить хотел! Она гнилая!

— А по мне — так нормальная, — откликнулся Шнырь. — Сто лет служила. Ещё сто послужит. Не выбрасывай добро. Бережливость — наше всё!

Андрей медленно сел на пол.

— Это... — прошептал он. — Это невозможно.

— Ты и каша твоя невозможная, — весело отозвался Шнырь. — Но существует же! Так что возможно всё, инвестор. Главное — захотеть. Ну что, ещё досочку выдернем? Я тебе помогу!

Андрей закрыл глаза.

Досчитал до двадцати.

Открыл.

— Ладно, — сказал он. — Хрен с полом. Сделаю что-то другое.

План Б.

На столе лежала полка. Старая, дубовая, которую начал вешать Равшан и бросил. Массивная, крепкая, тяжёлая. Андрей решил её повесить. Хоть что-то должно получиться.

Он взвалил полку на плечо (килограммов десять, не меньше), подошёл к стене. Приложил. Взял уровень — строительный, жёлтый, с пузырьком воздуха. Поймал горизонталь. Отметил карандашом две точки.

Взял дрель. Просверлил отверстия. Забил дюбели. Вкрутил шурупы. Не до конца — оставил миллиметров пять, чтобы навесить полку.

Поднял полку. Тяжёлую, неудобную. Совместил пазы на задней стенке с шурупами. Навесил.

Держится.

Крепко. Ровно.

Он отошёл на шаг. Полюбовался своей работой.

— Вот, — сказал он вслух, с гордостью. — Можно же. Если работать нормально.

Развернулся к столу. Потянулся за рулеткой, чтобы отмерить место для второй полки.

Услышал звук.

Тихий. Шорох. Шуршание.

Обернулся.

Полки не было.

Вообще.

Он моргнул. Потёр глаза. Подошёл ближе.

На стене, ровно на том месте, где висела полка, красовался рисунок. Нарисованный углём.

Контур полки.

Очень аккуратный. Почти архитектурный. С досками. С тенями. С текстурой дерева — штрихами, мелкими, старательными.

Даже с шурупами. Два кружочка. Подписаны: «тут было крепление».

Под рисунком — надпись кривыми, детскими буквами:

«ПОМОГ. УБРАЛ ЛИШНЕЕ. ТАК КРАСИВШЕ. НЕ ПЫЛИТСЯ.»

И ниже, совсем мелко:

«— Шнырь (твой помощник)»

Андрей стоял.

Смотрел на рисунок.

Его левый глаз дёргался. Руки тряслись.

— Шнырь, — позвал он тихо, — где. Полка.

— На чердаке, — донёсся бодрый голос. — Убрал. Чтоб не мешала. Она ж большая, тяжёлая, пыль собирать будет. А так — рисунок. Лёгкий. Воздушный. Минимализм, как ты любишь! Чё, помог ведь?

— Ты... — Андрей сглотнул. — Ты издеваешься?

— Не-е-ет, — Шнырь был искренне обижен. — Я помогаю! По договору! Ты же сказал — не мешай. Вот я и не мешаю. Наоборот. Порядок навожу. Оптимизирую пространство. Дизайн улучшаю. Бесплатно! Ты мне ещё спасибо должен!

Андрей развернулся. Пошёл к выходу. Медленно. Тяжело. Как робот с севшей батарейкой.

На пороге остановился.

Обернулся.

Посмотрел на печь.

— Шнырь, — сказал он очень, очень спокойно, — что происходит? Ты сказал — не будешь мешать.

— И не мешаю, — голос был невинным. — Я ж помогаю. Доски на место кладу. Лишние вещи убираю. Порядок навожу.

— Это не помощь! Это саботаж!

— А-а-а, — протянул Шнырь понимающе. — Вот ты о чём. Ну так объясняю, инвестор. Ты мне сегодня что дал?

— Кашу! Как договаривались!

— Кашу, — согласился Шнырь. — Только какую? Пустую. Без масла. Без души. Формально — да, каша. Технически — выполнил. Но по факту? Жрать невозможно. Халтура, инвестор. Халтура чистой воды.

Андрей молчал.

— Вот и я тебе то же самое даю, — продолжал Шнырь почти ласково. — Помощь. Вроде помогаю. Договор соблюдаю же! Только помощь моя... такая же, как твоя каша. Вроде есть, а толку — ноль. Ты мне дал дерьмо — я тебе дал помощь соответствующую. Честный обмен же! Ты сам любишь говорить про рыночные отношения, инвестор. Вот они и есть. Справедливо, правда?

Андрей стоял на пороге. Смотрел в пустоту двора.

Медленно выдохнул.

— Понял, — сказал он тихо.

— Вот и умница! — обрадовался Шнырь. — Работай дальше, инвестор. Интересно посмотреть, что ты ещё придумаешь!

Андрей вышел.

Сел на крыльцо.

Положил голову на руки.

За спиной, из избы, донеслось довольное, тихое хихиканье.

Андрей сидел на крыльце минут пять. Может, десять. Может, час. Время потеряло смысл.

Он пытался собрать мысли. Выстроить план. Понять, что делать дальше.

Но мысли разбегались, как тараканы от света.

Доски возвращаются. Полки исчезают. Домовой издевается.

Он тяжело выдохнул. Поднялся. Вернулся в избу.

— Ладно, — сказал он в пространство, стараясь звучать уверенно. — Попробую ещё раз. Что-то простое. Элементарное.

План В.

Его взгляд упал на старую банку с краской, оставленную Азизом в углу. Жестяная, помятая, с ржавыми подтёками по бокам. На боку корявым почерком было выведено: «БЯЛА».

— Краска, — прошептал он, и в его голосе появилась надежда. — Вот что нельзя саботировать.

Он подошёл ближе, взял банку в руки, покрутил. Тяжёлая. Полная.

— Я покрашу... — он огляделся, — ...этот дверной косяк. Один косяк. Маленькая площадь. Быстро.

Логика была железной. Безупречной. Краска сохнет — её уже не вернёшь назад в банку. Это физика. Химия. Необратимые процессы. Шнырь может сколько угодно хихикать, но против законов природы не попрёшь.

Андрей нашёл кисть — потрёпанную, с слипшейся, засохшей щетиной. Размял её пальцами, выдрал несколько особо мёртвых волосков. Подцепил крышку банки ножом, с усилием вскрыл. Внутри была густая масса цвета сметаны, пахнущая химией, скипидаром и надеждой.

Он размешал краску палочкой. Она булькала, неохотно поддавалась, но в итоге стала однородной, вязкой.

— Видишь, Шнырь? — сказал он вслух, с вызовом. — Это ты не отменишь. Это наука.

Из печки донеслось молчание. Подозрительное. Выжидательное.

Андрей приставил к косяку лестницу-стремянку — шаткую, на трёх ногах, четвёртая давно отвалилась. Она качнулась, заскрипела, но устояла. Он взобрался. Окунул кисть в краску. Набрал побольше, чтобы наверняка.

Поднёс к дверному косяку — старому, потрескавшемуся, облупившемуся, цвета грязи и времени.

Сделал первый уверенный мазок.

Белая полоса легла на дерево ровно, ярко, почти торжественно. Густо. Укрывисто.

— Вот, — прошептал он с облегчением. — Просто. Технологично. Никакой магии.

Он сделал второй мазок. Третий. Вёл кисть сверху вниз, стараясь не оставлять разводов. Краска ложилась послушно. Дерево белело. Косяк преображался.

Впервые за весь день что-то получалось.

И в этот момент из-за печки, как чёрный дым материализованной иронии, выполз Тимофей Котофеич.

Он не просто вошёл — он возник на сцене, словно ждал своего выхода за кулисами. Медленно. Неспешно. С достоинством. Пересёк избу по диагонали, оставляя за собой невидимый шлейф презрения.

Уселся прямо под лестницей.

Сложил передние лапы аккуратно, одну на другую.

Поднял морду вверх.

Уставился на кисть в руке Андрея.

Его взгляд был тяжёл, неподвижен и полон глубокого профессионального интереса — как у искусствоведа, которому предстоит оценить мазню дилетанта на вернисаже.

Андрей почувствовал этот взгляд затылком. Оглянулся вниз. Встретился глазами с котом.

— Чего уставился? — буркнул он. — Крашу. Нормально крашу.

Кот молчал. Только кончик хвоста чуть дёрнулся.

Андрей проигнорировал. Развернулся обратно к косяку. Сделал ещё один мазок. Ещё один.

И тут он заметил.

Только что нанесённая краска… шевелится.

Не течёт. Не сохнет.

Шевелится.

Мелкой рябью, будто под ней кишат невидимые муравьи. Белая поверхность вздрагивала, пузырилась, словно живая.

Андрей замер. Уставился на косяк.

— Что за...

Краска начала ползти. Медленно. Вниз. Не стекать — именно ползти, оставляя за собой сухую, некрашеную древесину. Белая полоса превратилась в стекающую слёзку, потом в каплю, которая зависла на самом краю косяка.

И упала.

Прямо на лоб кота.

Шлёп.

Тимофей Котофеич даже не моргнул.

Сидел неподвижно. Белое пятно расплывалось у него между ушей, стекало к переносице.

Медленно, с достоинством умирающего философа, он поднял лапу. Стёр каплю со лба. Посмотрел на белую, липкую подушечку.

Потом перевёл взгляд на Андрея.

И изрёк низким, усталым голосом Михаила Ульянова, словно констатируя стратегическую ошибку командования:

— Повторенье — мать ученья. А отец его — не знаю кто.

Из печки донеслось одобрительное похрюкивание.

Андрей стоял на лестнице, сжимая кисть так, что костяшки побелели.

— Некачественная краска, — пробормотал он сам себе. — Старая. Не держится. Ничего страшного. Сейчас размешаю получше.

Он спустился. Размешал краску с яростью бармена, готовящего коктейль «Последняя надежда идиота». Палочка стучала о края банки — звонко, злобно.

Снова поднялся. Зачерпнул кисть. Нанёс новый мазок рядом с первым.

Краска легла.

Но цвет был уже не белым.

А нежно-голубым.

Как незабудки в поле. Как детские штанишки из советского магазина.

Андрей уставился на голубую полосу. Моргнул. Ещё раз.

— Что за... — начал он.

— Это я, инвестор, я! — донёсся бодрый, жизнерадостный голос из печки. — Добавил немного синьки! Чтоб не скучно было! Как на облачко похоже, правда? Красиво же!

Андрей стиснул зубы так сильно, что заболела челюсть.

Окунул кисть снова. Нанёс ещё мазок.

Розовый.

Ярко-розовый. Как фламинго. Как жвачка.

— Розовый, — прошептал Андрей. — Розовый! В банке была БЕЛАЯ краска.

Он хотел закричать, но горло сдавило.

Кот под лестницей привстал на задние лапы. Вытянул шею. Принюхался к розовому пятну. Поморщился.

Чихнул.

Отряхнулся.

Посмотрел на Андрея с выражением глубокого, искреннего сожаления.

И произнёс голосом Савелия Крамарова, с неподдельным изумлением:

— Это что за безобразие?!

— Я не… это не я! — закричал Андрей, уже не сдерживаясь. — Это не я крашу розовым!

— А кто? — невинно спросил Шнырь из печки. — Кисть в твоих руках. Банка твоя.

Андрей, дрожа от бешенства, начал красить быстрее. Яростно. Замазывая розовые и голубые пятна. Пытаясь вернуть хоть какое-то подобие единого цвета.

Но краска на кисти меняла оттенок с каждым новым окунанием в банку.

Салатовый.

Лиловый.

Оранжевый.

Ядовито-жёлтый.

Вскоре дверной косяк напоминал полосу неудачного радужного зефира, который кто-то раздавил и размазал по стене.

Тимофей Котофеич наблюдал за этой феерией, сидя на полу с видом главного эксперта жюри на конкурсе абстракционистов.

Потом медленно поднялся. Подошёл к банке с краской. Сунул в неё лапу. Почти по локоть. С хлюпающим звуком.

Вынул.

Лапа была пёстрой, как крыло попугая — красная, зелёная, синяя полосами.

Он внимательно рассмотрел лапу. Повертел. Оценил.

Потом энергично тряхнул ею, как собака после купания.

Брызги полетели веером — на стену, на пол, на Андрея.

Разноцветные кляксы украсили избу «акцентными точками в стиле позднего импрессионизма».

Довольный результатом, кот степенно прошёлся по избе, оставляя на полу радужные следы. Подошёл к стене. Оглядел своё произведение — брызги, потёки, хаотичные пятна.

Кивнул сам себе с одобрением.

Потом посмотрел на Андрея.

И голосом Анатолия Папанова, с убийственной иронией, изрёк:

— Ну, граждане алкоголики, хулиганы, бродяги! Кто хочет сегодня поработать?!

Из печки раздался взрыв хохота — Шнырь просто выл, захлёбывался, стучал чем-то по кирпичу.

Андрей стоял на лестнице с кистью в руке, глядя на пёстрый, стекающий, радужный косяк.

Его рука дрожала.

Краска капала с кисти на лестницу и пол — кап, кап, кап — образуя весёлую разноцветную лужу, которая медленно расползалась к его ботинкам.

Он медленно опустил кисть.

Медленно слез с лестницы.

Поставил кисть на край банки.

Тимофей Котофеич, закончив свой перформанс, неспешно направился к выходу. Хвост трубой. Лапы оставляли за собой цветные отпечатки — как след радуги по грязному полу.

На пороге он остановился.

Оглянулся.

Окинул взглядом произведение искусства — радужный косяк, брызги на стенах, лужу на полу, Андрея с застывшим лицом.

И, уже голосом Евгения Леонова, с глубоким эстетическим переживанием, медленно, с чувством, произнёс:

— Красота-то какая… Лепота…

И скрылся во дворе, оставляя на пороге разноцветные следы, которые постепенно бледнели и исчезали в траве.

Из печки раздался довольный голос Шныря:

— Завтра, инвестор, добавим горошек! В горошек красиво! Или полоску? Модно же сейчас! Стильно! Я в трендах разбираюсь! Без доплаты, между прочим! Халява!

Андрей молчал.

Он посмотрел на свои руки. Они были в краске. Разноцветной. Липкой. На пальцах, на ладонях, на запястьях.

Посмотрел на дверной косяк.

Он сиял всеми цветами радуги. Переливался. Стекал. Пузырился.

Это был не ремонт.

Это был памятник. Памятник всем его побеждённым амбициям.

Андрей медленно вытер руки о джинсы. Без толку — краска только размазалась.

Развернулся.

Пошёл к двери.

Молча вышел из избы, оставив дверь открытой настежь.

За его спиной радужный косяк сиял в косых лучах заходящего солнца, как триумфальная арка в царство абсурда.

А на полу весело переливалась лужа, в которой отражалось небо — обычное, скучное, серое.

Но ненадолго.

Потому что через минуту в луже появилось отражение Шныря — маленькое, сморщенное, ухмыляющееся.

Он стоял у печки и любовался своей работой.

— Красиво вышло, — пробормотал он довольно. — Прям как в галерее. Современное искусство. Инсталляция называется: «Крах инвестора». Цены нет.

И захихикал.

Тихо.

Довольно.

Победно.