Баба Зина и Каша для Инвестора

Глава 5. Побег, который не состоялся.

Щелчок.

Тишина.

Щелчок. Щелчок. Щелчок.

Ничего.

Андрей сидел за рулём Range Rover'а и методично поворачивал ключ зажигания. Раз за разом. Как заведённый.

Приборная панель молчала. Мёртво. Ни огонька, ни писка, ни намёка на жизнь.

— Ну давай же, — прошептал он, сжимая руль. — Ну пожалуйста.

Щелчок.

Молчание.

Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза.

Как я вообще до этого дошёл?

Три дня. Он терпел три дня. Потому что вложил всё. Последние деньги. Кредит на два года. Репутацию. Он рассказал всем про свой успешный проект. Если вернётся сейчас — будет неудачником. Банкротом. Посмешищем.

Но теперь ему всё равно. Всё. Финита ля комедия. Предел терпения достигнут.

Я не могу здесь оставаться.

Решение пришло мгновенно, чётко, как удар молотом по наковальне всего час назад.

Уезжаю. Сейчас. Немедленно.

Никаких сомнений. Никаких «а вдруг». Просто собрать вещи и уехать в Москву. Выдохнуть. Обдумать. Прийти в себя. Может, продать эту проклятую избу обратно Зине. Может, просто забыть о ней, как о дурном сне.

Он молча затолкал вещи в рюкзак — ноутбук, документы, зарядку (бесполезную, но автоматически схваченную). Застегнул. Вышел, даже не оглянувшись на печку.

Дошёл до машины.

Завёл.

Точнее, попытался…

Теперь он сидел в салоне и чувствовал, как стены реальности сжимаются вокруг него, как капкан.

— Телефон, — пробормотал он, лихорадочно шаря по карманам. — Позвоню в эвакуатор. Или... или Кристине. Кому-нибудь.

Нашёл телефон. Нажал кнопку включения.

Экран вспыхнул на секунду — логотип яблока, — и погас.

Чёрный. Мёртвый.

0%.

Андрей уставился на чёрное стекло. На своё искажённое отражение в нём.

— Ты издеваешься, — прошептал он экрану. — Ты, блядь, издеваешься надо мной?

Телефон молчал.

Андрей медленно положил его на панель.

Посмотрел в лобовое стекло — на деревню, тонущую в вечерних сумерках. На дорогу, ведущую в никуда. На горизонт, за которым была Москва, жизнь, цивилизация.

И всё это — за непреодолимой стеной из сдохшего аккумулятора и разряженного айфона.

Я в ловушке.

Он наклонился вперёд. Положил лоб на руль.

И в отчаянии надавил.

ПИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИ!

Клаксон взревел, как раненый мамонт.

Громко. Долго. Оглушительно.

Звук разорвал сонную деревенскую тишину, прокатился над огородами, ударился о лес эхом, вернулся обратно.

Где-то взорвалась собака бешеным лаем. Куры в панике заквохтали. Кто-то заорал из окна: «Чё там, пожар, что ли?!»

Андрей поднял голову.

Тишина вернулась — напряжённая, звенящая.

Он сидел, тяжело дыша, чувствуя, как по спине стекает холодный пот.

— Инвестор? — раздался осторожный голос рядом с машиной.

Он вздрогнул. Поднял голову.

За окном стояла Баба Зина.

С коромыслом на плечах. Вёдра полные — вода плескалась у краёв, грозя выплеснуться. Платок сбился набок, открывая седые, туго стянутые волосы. Лицо усталое, но глаза — острые, цепкие.

Она смотрела на него через стекло. Долго.

Потом перевела взгляд на рюкзак, брошенный на пассажирское сиденье.

Потом снова на него.

— Съезжаешь? — спросила она ровно.

Андрей открыл дверь. Вылез. Ноги подгибались.

— Пытался, — выдавил он. — Машина сдохла.

Зина поставила коромысло на землю. Вёдра качнулись, вода плеснула в траву. Она обошла машину, заглянула под капот (Андрей его так и не закрыл), цокнула языком.

— Аккумулятор, — констатировала она. — Старый. Или клеммы отошли. Игнат глянет.

— У меня нет времени ждать Игната! — Андрей услышал, как его голос сорвался на крик. — Я должен уехать! Сейчас! Мне нужно...

Он осёкся.

Зина смотрела на него спокойно. Без осуждения. Но и без сочувствия.

— Допёкло, — сказала она просто. Не вопрос. Констатация.

Андрей кивнул. Сглотнул комок в горле.

— Рассказывай, — Зина прислонилась к капоту. — Что он на этот раз учудил?

И Андрей рассказал.

Сбивчиво. Перескакивая. С матом.

Про доски, которые возвращаются. Про полку-рисунок. Про краску. Про кота. Про то, что он больше не может. Что это не ремонт, а издевательство. Что он сдаётся.

— И даже уехать не могу! — закончил он, ткнув пальцем в машину. — Даже это не работает! Я в западне! В этой чёртовой деревне, в этом проклятом доме!

Зина слушала молча. Когда он закончил, она вздохнула. Тяжело.

— Ну ты и дурак, инвестор, — сказала она без злобы. — Голова-то есть? Или вместо неё калькулятор?

Андрей хотел возразить, но сил не было.

В этот момент из-за угла дома показался дед Игнат.

С топором на плече. В помятой кепке. Шёл медленно, вразвалку, насвистывая что-то себе под нос.

Увидел Зину у машины.

Остановился как вкопанный.

Увидел Андрея рядом с ней.

Лицо его вытянулось. Потом нахмурилось.

— Зин, — позвал он настороженно, — ты чё тут?

— Инвестору помогаю, — ответила Зина, не поворачивая головы. — Машина у него встала.

— Машина, — повторил Игнат, подходя ближе. Смерил Андрея взглядом с ног до головы. Задержался на рюкзаке в салоне. — Съезжать, значит, надумал?

— Да, — выдохнул Андрей.

— Ага, — Игнат кивнул, явно довольный. — Ну и правильно. Нечего тут... это... городским делать. Тут жить надо уметь. А вы только всё ломаете.

— Игнат, — Зина повернулась к нему, — хватит. Займись делом. Глянь, чё с машиной.

— Чё глядеть-то? — буркнул Игнат, но к машине подошёл. Наклонился под капот, пошевелил что-то, цокнул языком. — Клемма окислилась. Да и аккумулятор слабый. Сейчас потемнело уже. Утром гляну нормально. Может, прикурить от трактора.

— Утром?! — Андрей почувствовал, как внутри всё сжалось. — Мне нужно сейчас!

— Сейчас ничего не выйдет, — отрезал Игнат. — Тёмно. Инструмента тут нет. Утром приду. Рано. Часов в шесть. Починю.

Зина посмотрела на небо. Солнце село окончательно — над деревней сгущались синие, густые сумерки.

— Ну чё сидеть тут, — сказала она. — Пошли к Игнату. Чаю попьёшь. Поешь чего. Переночуешь. Утром машину заведёте.

— Я не хочу чая, — пробормотал Андрей. — Я хочу уехать.

— Хотеть не вредно, — отрезала Зина. — Пошли. Или будешь тут в машине мёрзнуть?

Андрей посмотрел на избу. На радужный косяк, который светился даже в сумерках.

Потом на Зину. На Игната.

Плечи опустились.

— Пошли, — сдался он.

Игнат жил через три дома. Изба похожая — такая же старая, покосившаяся, но ухоженная. Крыльцо свежевыкрашенное. Забор крепкий. Окна чистые.

Внутри пахло деревом, табаком и борщом.

Зина сразу прошла на кухню — как хозяйка. Достала из печи чугунок, поставила на стол. Нарезала хлеб толстыми ломтями. Достала из шкафа пирожки — румяные, с капустой, ещё тёплые.

— Садись, — велела она Андрею, кивнув на лавку.

Он сел. Машинально. Безвольно.

Игнат плеснул из рукомойника в таз, шумно умылся, вытерся полотенцем. Сел напротив.

Зина поставила перед Андреем тарелку борща. Густого, красного, с куском мяса.

— Ешь, — приказала она.

Андрей посмотрел на тарелку. Желудок предательски заурчал — он не ел со вчерашнего утра, если не считать ту кашу.

Взял ложку. Зачерпнул. Сунул в рот.

Борщ был обжигающим, наваристым, кислым от сметаны. Вкусным. До неприличия вкусным.

Он ел молча, жадно, не поднимая головы.

Зина села рядом. Налила всем чай из пузатого чайника. Придвинула сахарницу.

Когда Андрей доел, она подвинула ему пирожок.

— Ешь ещё. Худой как велосипед.

Он съел пирожок. Потом второй. Запил чаем — горячим, крепким, с травами.

Тепло разливалось по телу. Напряжение медленно отпускало.

— Ну что, — Зина отпила чай, поставила кружку, — рассказывай теперь по порядку. Что между тобой и Шнырем произошло.

Андрей рассказал. Уже спокойнее. Подробнее.

Про кашу. Про договор. Про «помощь», которая оказалась саботажем.

Зина слушала, кивала. Игнат жевал пирожок, хмурился.

— Ну так он ж тебе честно ответил, — сказала Зина, когда Андрей закончил. — Ты ему кашу дал — хреновую, без души. Он тебе помощь дал — хреновую, без толку. Честный обмен.

— Это не честный обмен! Это издевательство!

— Для тебя — издевательство, — Зина пожала плечами. — Для него — урок. Он же не человек, инвестор. Он дух. У него своя логика. Ты ему плохо — он тебе плохо. Ты ему хорошо — он тебе хорошо. Зеркало, понимаешь? Чистое зеркало.

— Но я выполнил договор! Сварил кашу!

— Формально, — отрезала Зина. — А он тебе формально помог. Вот и всё.

Игнат кивнул:

— Духи они такие. Не обманешь. Чувствуют, ить, когда от сердца, а когда для галочки.

Андрей молчал. Переваривал.

— Так что мне делать? — спросил он наконец тихо.

Зина задумалась. Потёрла переносицу. Посмотрела на Игната. Тот кивнул ей — мол, говори.

— Слушай, инвестор, — начала она медленно, подбирая слова. — Ты ж умный вроде. Бизнесом занимаешься, деньги считаешь. Вот представь: ты пришёл к партнёру. Заключаешь с ним сделку. А сам думаешь: «Ща я его кину. Халтурно сделаю, но чтоб формально всё правильно было». Как думаешь, он поймёт?

— Поймёт, — признал Андрей.

— И что сделает?

— Кинет меня в ответ.

— Вот, — Зина хлопнула ладонью по столу. — То же самое. Ты с Шнырем договор заключил. Но схалтурил. Он и ответил тем же. Бизнес, инвестор. Чистый бизнес.

Андрей сидел, переваривая. Логика была... железной.

— Но он же домовой! — попытался возразить он. — Мифическое существо! Как можно...

— А какая разница? — перебила Зина. — Человек он, дух, кот — без разницы. Если с кем-то договариваешься, надо уважать. Иначе получишь то, что получил.

Игнат кивнул, наливая себе ещё чаю:

— Вот у меня корова Дашка. Кормлю её хорошо, сено отборное даю, разговариваю с ней. Она мне молоко даёт — жирное, вкусное. А сосед Васька свою корову впроголодь держит, огрызками кормит. Так она ему молоко даёт — водой водой, ить скиснет на третий день. Всё то же самое.

— Только Шнырь умнее коровы, — добавила Зина. — И злопамятнее.

Андрей потёр лицо руками.

— Ладно. Допустим. Завтра сварю ему кашу. Нормальную. С душой. А дальше что? Я всё равно хочу делать ремонт. Мне нужно менять доски, стены, окна. А он всё возвращает на место!

— Потому что ты ломаешь, — сказала Зина просто. — Ты же не спрашиваешь.

— Спрашиваю у кого? У доски?

— У дома, — Зина посмотрела ему в глаза. — Дом для Шныря — это не коробка. Это тело. Живое. Ты туда врываешься с ломом — он защищается. А если спросишь: «Шнырь, эту доску выбросить или ещё пожить может?» — он ответит.

Андрей молчал.

— И ещё одно, — добавила Зина. — Ты гвозди его собрал?

— Какие гвозди?

— Старые. Которые выдернул. Выбросил?

— Ну... да. В мешок ссыпал. Вынести хотел.

Зина качнула головой:

— Вот зря. Для него каждый гвоздь — память. Кто-то вбивал. Дед Петрович, бабка Марфа, сын их Ванька. Для тебя — мусор. Для него — люди. Понял?

Андрей медленно кивнул.

— Собери их в коробку. Аккуратно. Поставь на печку. И скажи: «Это твоё. Храни». Он оценит.

Игнат допил чай, встал:

— Ну всё. Я спать. Утром рано вставать. Тебе, инвестор, где спать? На печи места есть. Или на лавке.

— Я... — Андрей посмотрел в окно, на темноту, — я пойду к себе. В избу.

— Точно? — Зина подняла бровь. — Не боишься?

— Боюсь, — признался он. — Но... надо. Это же мой дом. Формально.

Зина усмехнулась:

— Ну смотри. Только завтра кашу нормальную свари. С маслом. С душой. И извинись.

— Перед домовым извиниться?

— Перед домовым. Вслух. Да, будешь как идиот выглядеть. Но он услышит.

Андрей встал. Взял свой рюкзак.

— Спасибо, — сказал он. — За борщ. За совет. За... за всё.

Зина кивнула:

— Иди. И помни: он не враг. Он сосед. Старый, вредный, но сосед. Научитесь жить вместе.

Андрей вышел.

За его спиной, уже когда дверь закрылась, Игнат спросил тихо:

— Зин, а ты ему так и не скажешь? Зачем продала?

Зина допила чай. Поставила кружку.

— Нет. Пусть сам учится. Сам понимает. Иначе не поймёт.

— А вдруг не поймёт?

Зина усмехнулась:

— Поймёт. Он умный. Просто тупой пока. Но это лечится.

Игнат хмыкнул. Потушил лампу.

В темноте избы было слышно только тиканье старых ходиков да тихий храп Игната на печи.

А Зина сидела у окна и смотрела на избу напротив — на радужный косяк, который светился в темноте, как маяк для заблудших.

И улыбалась.