Бандиты в мировой истории

Анатолий Штырбул, доктор исторических наук. Робин Гуд и другие: социальный бандитизм как историческое явление (вместо предисловия)

Социальный бандитизм (синонимы: народный бандитизм, сельский бандитизм, социальный разбой) — явление интересное, интригующее и неоднозначное. Благородные разбойники, народные мстители, народные разбойники, вольные стрелки, лесные братья известны с давних пор. В отличие от просто бандитов, они — люди отчасти идейные, хотя грань между ними на практике всегда была недостаточно четкой и довольно подвижной, зыбкой. Но всё же эта грань существовала. Именно о «благородных разбойниках» в основном будет идти речь в данном предисловии, хотя иногда — и о разбойниках вообще.

Лесные разбойники

У данного явления существует и масса народных, присущих только лишь какой‑либо конкретной стране или географическому региону названий: итальянские бандитто, бриганто, браво, фуарошати; испанские бандалерос; балканские и околобалканские гайдуки; венгерские хайдуки; греческие клефты; украинские гайдамаки; карпатские опришки, бескидники, сбойники, батьяры; французские тюшены; вольные стрелки в Англии и Скандинавии; абреки на Кавказе; монгольские сайнэры; бразильские кангасейрос; разбойники, шиши, лихие люди в России; и т. д., и т. п. Элементы социального разбоя находим в раннем, тогда ещё вольном казачестве, а также у ушкуйников, ускоков, морских и лесных гёзов, флибустьеров, буканьеров и у других подобных вооружённых сообществ партизанского типа в разных концах классового мира.

История классового общества полна такими разбойниками — реальными, полулегендарными и совершенно легендарными, с сочувствием, симпатией, а то и с любовью отложившимися и оставшимися в народной памяти: Булла Феликс, Робин Гуд, Роб Рой, Кудеяр, Михаэль Кольхас, Генрих Лейхтвейс, Ринальдо Ринальдини, Степан Разин, Афанасий Селезнев, Олекса Довбуш, Пынтя Храбрый, Юрий [Юрай] Яношик, Владимир Дубровский, Устим Кармелюк [Кармалюк] и многие, многие другие. Уже в относительно недавнее историческое время «благородными разбойниками» являлись, прежде чем стать известными революционными военно-политическими деятелями, мексиканец Франциско Вилья и «последний гайдук» Молдавии Григорий Котовский. А сколько подобных имен полностью затерялось в далях исторических событий и безвозвратно кануло в «реку забвения»?

Весьма характерна и бросается в глаза популярность темы в народном творчестве: баллады о вольных стрелках, народные предания и песни о балканских гайдуках, чешских разбойниках, украинских казаках и гайдамаках, латиноамериканских бандитах, в том числе персонифицированные: о Робин Гуде, Кудеяре, Степане Разине, Юрии Яношике, Олексе Довбуше, Игнате Голом, Устиме Кармелюке, Панчо (Франциско) Вилье и т. п. То, какими виделись угнетенному народу «благородные разбойники», иллюстрируют, например, баллады о Робине Гуде, небольшой отрывок из которых мы приведем [1, с. 5–8]:

В художественной литературе, даже если даже брать только наиболее известные произведения, следует назвать таких авторов, отдавших дань внимания интересующему нас явлению, как Вальтер Скотт, Генрих Клейст, Теодор Шторм, Анри Бейль (Стендаль), Проспер Мериме, Фридрих Шиллер, Кальман Миксат, Тарас Шевченко, Александр Пушкин, Николай Гоголь, Александр Дюма, Леонид Андреев, Артур Лундквист, Роджер Грин, Ши Най-ань и другие. А сколько еще существует иных, не столь известных авторов и их книг о «благородных разбойниках»?

Василий Суриков. Степан Разин

Внимание к данной теме отразилось и в кинематографе: за 100 с небольшим лет его существования в редкой стране не создали хотя бы одного фильма о «своих» и иных благородных разбойниках, — как реальных, так и мифических. Перечислим лишь некоторые: Франция («Картуш», «Черный тюльпан»), Франция — Италия («Зорро»), Великобритания — США («Робин Гуд — принц воров»), США («Робин Гуд: Начало», «Роб Рой»), ФРГ («Благородный грабитель»), Румыния («Гайдуки», «Месть гайдуков», «Приданое княжны Раулу», «Желтая Роза»), Венгрия («Капитан Тенкеш»), Украинская ССР («Устим Кармелюк», «Олекса Довбуш», «Белый башлык»), РСФСР («Зелимхан», «Дубровский», «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты», «Стрелы Робин Гуда»), Молдавская ССР («Последний Гайдук»), Белорусская ССР («Благородный разбойник Владимир Дубровский»), Грузинская ССР («Арсен», «Берега»), Эстонская ССР («Последняя реликвия»), Литва («Тадас Блинда»), Украина («Легенда Карпат»). И этот перечень можно было бы продолжить.

В исторической науке разбойникам повезло несколько меньше, поскольку очень уж непростым предстает перед исследователями данное историческое явление. Первыми, кто обратил на него пристальное научное внимание, были известные западные историки Ф. Бродель (школа «Анналов» и Мир-системный подход) [2; 3] и Э. Хобсбаум (неомарксистское направление) [4; 5; 6].

Ф. Бродель обратил внимание на тот важный факт, что на рубеже позднего Средневековья и начала Нового времени в европейских обществах на почве классового неравенства, роста эксплуатации и нищеты народных масс, серьезного отрицательного изменения жизненных условий шла «жестокая и повседневная борьба», в том числе и в форме крестьянского бандитизма, и что последний фактически являл собой «скрытую крестьянскую войну» [2, p. 134, 139]. Эти идеи он развил в своей обширной фундаментальной работе по истории мира Средиземноморья XVI века, где явлениям социального бандитизма посвящен значительный раздел во втором томе исследования. Автор констатировал наличие большого количества бандитских шаек, своими действиями бросающих вызов сложившимся общественным отношениям и постепенно подтачивающих могущество существующих общественно-государственных систем. Он констатировал большие, но, как правило, безуспешные усилия властей покончить с этим явлением, так как, находясь в конфликте с властью, эти шайки располагаются обычно там, где власть слабее: в горах, лесных массивах и приграничных областях. «Они похожи на современных партизан в народных войнах, — отмечает Бродель. — Массы обычно на их стороне» [3, с. 559, 561].

По мнению английского историка Э. Хобсбаума, — одного из ведущих исследователей данного явления и, кажется, автора термина «социальный бандитизм», — «социальные разбойники» руководствовались сложной и взрывоопасной смесью мотивов — от самого обычного грабительского инстинкта до полубескорыстного желания отомстить угнетателям, экспроприировав их собственность [4]. Хобсбаум считал, что классический социальный разбой, — это проявление крестьянского социального протеста, но, при этом, протеста слабого и не революционного: «Это выступление не против того, что крестьяне бедны и угнетены, а против того, что они порой слишком бедны и угнетены. От героев-разбойников не ждут, что они создадут мир равенства. Они могут лишь восстановить справедливость и доказать, что иногда угнетение может осуществляться в противоположном направлении» [5, с. 289].

Бандитизму вообще и социальному бандитизму как его части посвящена фундаментальная монография Э. Хобсбаума «Бандиты», — своеобразный итог его исследований по данной теме [6]. В ней автор касается таких составных частей проблемы как социально-психологический портрет разбойника, отношение разбойников и власти, бандиты и революция, традиция социального бандитизма в XX в., женщины и бандитизм и т. д. «Практически с фатальной неизбежностью, — говорится в аннотации книги, — такие герои обнаруживаются на всех континентах и во всех уголках мира, в определенных исторических условиях». В конце книги содержится пространный, хотя и не исчерпывающий обзор литературы о социальном бандитизме по странам и регионам [6, с. 208–216]. Однако это замечательное исследование не лишено недостатков, на что неоднократно указывали некоторые зарубежные и российские исследователи. Из наиболее важных из них следует отметить, что автор не всегда разделяет бандитизм социальный и уголовный; он распространяет социальный бандитизм на проявления социально-политической партизанской борьбы в ряде регионов мира в XX в., в то время как это — явление уже иного порядка; довольно искусственно и произвольно выстраивает типологию / классификацию проявлений социального бандитизма: благородные разбойники, гайдуки, мстители (в то время как на практике эти типы вполне уживались в одном явлении и даже в одном человеке, и являются всего лишь синонимами в зависимости от региона и исторического периода).

Советские историки применительно к истории России периода феодализма и к истории феодального общества вообще в некоторых работах, посвященных другим проблемам, в той или иной мере касались данного явления попутно [7; 8; 9; 10; 11; 12; 13; 14], рассматривая социальный разбой как одну из форм классовой борьбы. (Напомним, что классовую борьбу, объективно существующую на протяжении всей истории классового общества, открыли выдающиеся французские буржуазные историки эпохи Реставрации (1815–1830 гг.) Огюстен Тьерри и Франсуа Гизо.)Критикуя одно из первых направлений советской историографии — «школу М. Н. Покровского», один из авторитетнейших исследователей истории феодализма Борис Фёдорович Поршнев по вопросу о формах классовой борьбы при феодализме, в частности, справедливо укорял эту школу во внимании «исключительно только к крупным крестьянским революционным бурям, к драматическим крестьянским войнам», и в полном пренебрежении «к менее эффектным, повседневным, будничным формам крестьянской борьбы, хотя они в реальном ходе истории играли очень большую роль» [11, с 270–271]. Резюмируя развернутую критику такого подхода, Б. Ф. Поршнев писал: «Подчас думают, что вопрос о классовой борьбе в феодальном обществе сводится к вопросу о крестьянских восстаниях». Но такой подход, по мнению Поршнева, обедняет всю проблему классового сопротивления, классовой борьбы крестьянства при феодализме [11, с. 271].

К одной из таких будничных, хотя и относительно ярких форм классовой борьбы как при феодализме, так и в переходный период от феодализма к капитализму Б. Ф. Поршнев относил т. н. «социальный разбой», который существовал под разными названиями — от направленной против богачей «татьбы» и бандитизма (в итальянском первоначальном значении этого слова) — до так называемого феномена «благородных разбойников». Конечно, эта форма борьбы была органично связана с другими формами, в том числе с восстаниями. По мнению Б. Ф. Поршнева, социальный разбой, — эта «своеобразная промежуточная форма, игравшая иногда заметную роль в истории», — занимал свое место между такой сравнительно низшей формой классовой борьбы как крестьянские побеги и уходы и такой высшей формой как восстание. «Крестьянские лесные отряды, шайки, «разбой», «бандитизм» — явления, приобретавшие подчас огромный размах и постоянство, характеризовавшие подчас внутреннюю политическую атмосферу целых стран и периодов, например, Италии XVI–XVII вв.» [11, с. 356–357]. При этом Поршнев считал, что «по существу своему крестьянский «разбой» все же ближе к уходам, чем к восстаниям» [11, с. 286]. Вполне соглашаясь с данной позицией, уточним лишь, что в некоторых определенных случаях именно отряды «социальных разбойников» становились ядром разраставшихся массовых антифеодальных восстаний.

Для постсоветских работ историков СНГ характерен поиск новых подходов и инструментов. Так, на Украине в постсоветский период исследование истории опришков ведется с новых, более критичных и глубоких научных позиций [15]. Современный российский историк А. В. Рыбакова предлагает рассматривать явление социального бандитизма под углом социальной антропологии [16], и такой подход представляется вполне продуктивным, но при условии, если он не исключает другие.

Социальный разбой, как и разбой вообще, существовал с незапамятных времен. Наиболее известный уважаемому читателю «благородный разбойник» Робин Гуд был далеко не первым таковым в истории. На рубеже VI и III вв. до н. э. существовала община разбойников — бывших рабов на острове Хиос во главе с авторитетным предводителем — неким Дримаком [17, с 56–57]. Предводителем шайки разбойников — беглых рабов начинал свое восхождение к историческому бессмертию великий Спартак. Во времена Римской империи эта форма сопротивления получила дальнейшее распространение, и о некоторых «справедливых разбойниках» уже тогда ходили легенды. Так, в начале III в. Булла Феликс, набрав беглых рабов и крестьян, грабил богатых и помогал бедным. После его пленения, когда префект претория спросил его, как он стал предводителем разбойников, Булла ответил встречным вопросом: «А как ты стал префектом претория?» [18, с. 633]. В VI–VII вв. в Византии (особенно в ее восточных провинциях — Сирии, Палестине, Египте) широкий размах приобретают действия отрядов latrines («разбойников»), ядром которых были беглые колоны [19, с. 230].

В Европе о заметном распространении разбоя вообще и социального разбоя в том числе уже в раннем Средневековье (VI–X вв.) свидетельствуют законы, акты, постановления властей. Известны многочисленные упоминания в каролингских капитуляриях VIII–IX вв. о всевозможных злоумышленниках, разбойниках, убийцах, преступниках, расхитителях, грабителях, поджигателях и т. д. В капитулярии Людовика Немецкого (850 г.) идёт речь «о злонамеренных людях, которые сговариваются между собой и переходят из одного графства в другое», совершая нападения и грабежи в селениях, на дорогах, в лесах. В капитулярии от 853 г. говорится об участниках союзов, называющихся на немецком языке «heriszuph», которые вторгаются в иммунитетные территории, совершая поджоги, убийства и ограбления домов. Здесь же предусмотрены наказания для свободных и колонов, уклоняющихся от поимки преступников. [20, с. 472].

О наличии значительного числа бездомных и неимущих людей, стоящих вне закона и представляющих собой резерв для вооруженных банд, имеются указания в Салической правде. Законы короля Уэссекса Инэ (конец VII в.) группу разбойников до семи человек называют «ворами»; от семи до 35 человек — «шайкой»; свыше этого «войском». В эдикте Ротари говорится об организованных убийствах лиц, находившихся на королевской службе. В Лангобардском королевстве морганизация нападения на судью группой в четыре человека и более квалифицировалась как мятеж. «Правда Ярославичей» назначала повышенные штрафы за коллективные грабежи с участием 10–18 человек [20, с. 471–472; 21, с. 600].

В период классического Средневековья (XI–XV вв.) социальный разбой получает свое дальнейшее развитие и распространение. Именно в это время действия некоторых разбойничьих отрядов, во‑первых, особенно часто стали приобретать социально направленный характер — против крупных феодалов, монастырей, должностных лиц, богатых купцов и в защиту бедных и обездоленных; во‑вторых, сами эти отряды не только состояли из «простых людей», но часто и возглавлялись таковыми. В таких случаях есть уже бесспорные основания говорить о социальном бандитизме как одной из окончательно оформившихся форм антифеодальной борьбы, — наряду с такими формами как одиночные и групповые побеги, массовые уходы, бунты, восстания и крестьянские войны. Именно в период классического Средневековья в Англии и континентальной Западной Европе появляются личности, обобщенный образ которых явил миру эталон «благородного разбойника» — Робин Гуда.

Наличие в определенном районе вооруженных отрядов разбойников, пополняющихся в значительной мере за счет беглых крестьян и уцелевших участников подавленных крестьянских бунтов, создавало почву для новых мятежей. Именно такие люди составляли основу военных отрядов норвежских биркебейнеров на первом этапе этого движения (рубеж XII–XIII вв.), а также восстаний слиттунгов в 1218 г. и риббунгов в 1219–1220 гг. в Норвегии. В аналогичном режиме действовали тюшены (лесные люди) во Франции в середине XIV в. В Южной и Центральной Франции они в конечном счёте слились с антифеодальным крестьянским восстанием 60‑х — 80‑х гг. XIV в., дав ему свое название. В политически раздробленной Италии — родине термина «бандитизм», — в середине XIV в. в районе Флоренции «вооруженные бродяги, злоумышленники, воры, люди, о которых идёт дурная слава, опустошали подере, вырубали виноградники, оливы, фруктовые деревья, отнимали зерно у собственников…» [22, с. 339]. Во второй половине XV в., после окончательного разгрома таборитов, часть уцелевших укрылась в горных местностях Верхней Венгрии и Словакии и стала действовать партизанскими методами. Это были отряды главным образом словацких разбойников-братриков во главе с Петром Аксамитом, а также отдельные группы венгерских разбойников [23, с. 172–173, 205].

И до, и после Средневековья социальный бандитизм являлся наиболее доступной формой классовой борьбы угнетенных, но наибольший его расцвет пришелся именно на период кризиса феодализма и начала формирования капиталистической формации. Лишь на этапе позднего Средневековья (XVI — первой половины XVII вв.) и первого периода Нового времени (вторая половина XVII в. — XVIII в.) социальный разбой стал довольно распространенной и вполне устоявшейся формой социального протеста народных низов, и прежде всего крестьян. Именно в это время социальный бандитизм сложился как вполне оформившееся и классическое явление. И именно в течение этих трех веков социальный бандитизм значительно разрастается и широко приобретает тот ореол романтики и благородства («комплекс Робин Гуда»), которым славился этот персонаж, но теперь таких «Робин Гудов» — уже десятки, если не сотни, и действуют они теперь в разных концах мира.

Одной из причин невероятного всплеска данного явления именно в XVI–XVIII вв. стало переломное время глобальной перемены общественно-экономических реалий и резкая смена условий жизни в разных концах мира, так или иначе затронувшие большинство трудового населения планеты. Заметим, что классика данного «социального жанра» падает на период, который Ф. Энгельс рассматривал как европейскую и, в известной мере, всемирную капиталистическую революцию, определяя её как один длительный процесс, состоявшей из нескольких этапов или же «крупных решающих битв»: Реформации и Великой крестьянской войны в Германии, Нидерландской, Английской и Великой Французской буржуазных революций. Данный процесс так или иначе затронул весь мир и всё более и более затягивал его в сферу капитализма — сначала европейского, а затем, к концу XVIII в. — в известной мере уже и мирового [24, с. 307–312]. Может ли быть случайностью то, что именно в это время социальный разбой вспыхивает с новой, необыкновенной силой, и не только в Европе?

Таким образом, социальный разбой (социальный бандитизм) существовал и до, и после его «классического периода» XVI–XVIII вв., но и до, и после — это ещё и уже не целостное историческое явление, а лишь эпизодические его вспышки, проявления или же черты в других социальных движениях и событиях. Поэтому остановимся на этом периоде несколько подробнее.

XVI в. стал временем широкого распространения социального разбоя (как и разбоя вообще) в разных государствах и местностях Апеннинского полуострова: Неаполитанском королевстве (особенно в местностях Калабрия, Абруцци и Базиликанте), в Папской области и в ряде других мест. Именно в итальянских землях социальный разбой впервые приобрел классический характер и дал явлению одно из «классических» и укоренившихся в разных концах мира наименований.

Доведённые до отчаяния нищетой и самоуправством баронов, крестьяне устраивали бунты и восстания, после разгрома которых многие из повстанцев уходили в труднодоступные горные местности и пополняли ряды разбойников — бандитов, бригантов, фуорушити. В это время выражение «уйти в горы» означало «стать вне закона». Общая численность разбойников в Неаполитанском королевстве и Папской области в последней четверти XVI в. составляла несколько десятков тысяч [14, с. 83].

«Недовольные бежали в леса; чтобы жить, они должны были грабить, они заняли всю линию гор от Анконы до Террачины, — пишет Стендаль в своих историко-бытовых очерках «Прогулки по Риму». — Они гордились тем, что сражались с правительством, притесняющим граждан и пользовавшимся всеобщим презрением. Они считали своё ремесло самым почётным из всех, но любопытнее и характернее всего было то, что народ, такой хитрый и такой пылкий, даже подвергаясь их нападениям, всё же превозносил их отвагу. Молодой крестьянин, ставший разбойником, пользовался гораздо большим уважением деревенских девушек, чем человек, продавший себя папе и поступивший в солдаты» [25, с. 289–290].

Особенно заметный размах «сельский бандитизм» приобрел во второй половине XVI в. в Неаполитанском королевстве. Слабые и терпящие поражения в городских бунтах городов Неаполитанского королевства и других областей Италии, бедняки были более успешны и страшны для власти в горах [26, с. 89]. Здесь к социальному разбою примешивался и национально-освободительный компонент (сопротивление испанскому засилью), что делало движение более массовым и более социально разнородным, чем в других местностях раздробленной Италии. «Глубокая ненависть, которую питали все классы общества к испанскому деспотизму, установленному Карлом V в стране свободы, является причиной уважения к разбойничьему ремеслу, так глубоко укоренившегося в сердцах итальянских крестьян» [25, с. 292]. Наиболее известными в это время стали Марко Берарди в Калабрии и Марко Шарра, опорной территорией которого служила область Абруцци.

«Fuorusciti или бандиты избрали из своей среды альтернативного «неаполитанского короля», Марко Берарди, которого назвали Марконе. Он держался в горах Калабрии, содержа гвардию в 600 человек, он раздавал привилегии, подписывал декреты, содержал секретарей» [26, с. 89]. Разбойники Марко Шарра действовали на стыке Неаполитанского королевства и Папской области. «…Марко Сциарра [Шарра] в Абруццах… грабил города, разделывался с епископами, держал войско в четыре тысячи человек; в каждом селе у него были агенты, дававшие советы народу; монахи нескольких монастырей давали его людям приют, спасая их от испанцев, переносили депеши бандитов, продавали их добычу» [26, с. 89].

В Папской области во второй половине 80‑х гг. XVI в. жесточайшие меры против бандитов принял Римский папа Сикст V, который, казалось, полностью покончил с данным явлением на своей территории. Этому способствовала и гибель Шарры от руки предателя. Всё это привело к тому, что бандитизм временно пошёл на убыль, но на рубеже XVI–XVII вв., уже после смерти Сикста V, он вспыхнул с новой силой на фоне резкого всплеска недовольства народных масс. «В 1600 году, — пишет Стендаль со ссылкой на предшественников, — единственной возможной оппозицией [в итальянских государствах] были разбойники» [25, с. 290].

В первой половине XVII в. натиск баронов на итальянское крестьянство достиг своего апогея, вылившись в подлинную феодальную реакцию. Кроме того, в неаполитанских владениях Испании усилился налоговый гнет в связи с Тридцатилетней войной. Именно поэтому в 30‑х — 40‑х гг. XVII в. антифеодальная война в деревне приобрела новый размах. И вновь по всей Италии активизировались многочисленные шайки разбойников, которые пользовались популярностью среди простого народа; в народе их стали называть «смельчаками» («браво»); уход в горы и леса, нападения оттуда на богачей и представителей власти были своеобразной формой национального сопротивления и классовой мести. Городские волнения, крестьянские восстания и социальный разбой в Италии продолжались и в XVIII в. [27, с. 289, 294].

«Линия операций разбойников тянулась обычно от Равенны до Неаполя и проходила по высоким горам Аквилы и Аквино, к востоку от Рима, — сообщает Стендаль. — В те времена… эти горы были покрыты дремучими лесами; там бродили многочисленные стада коз, которые для разбойников являются главным средством существования…» [25, с. 290].

В XVII в. часть Северной Италии (Ломбардия или Миланское герцогство) и Южная Италия (Неаполь и Сицилия) находились под властью Испании. Ряд небольших самостоятельных итальянских государств — Тоскана, Генуя и некоторые другие — были под испанским влиянием и контролем. Вне испанского контроля оставались лишь Венеция и в известной степени Савойя, ловко лавировавшая между Испанией и Францией. Причинами упадка Италии в это время являлись: политическая раздробленность, национальное порабощение; реакционная и антинациональная политика Ватикана. Большинство данных проблем перекочевало и в XVIII в. [28].

В силу ряда объективных причин экономика большинства итальянских государств в XVIII в. переживала упадок, в результате чего образовалось огромное число бедняков, превращавшихся в нищих, причем не только в сельской местности, но и в городах. Даже в относительно благополучном Пьемонте в 80‑х гг. XVIII в. пауперизм и усиливающийся аграрный «бандитизм» вынудили центральную власть усилить карательные меры. В марте 1785 г. королевское правительство издало пространный репрессивный указ против «праздных», бродяг, воров и разбойников, по своей жестокости напоминавший английское «кровавое законодательство» XVI в. в отношении бродяг и нищих [29, с. 93–95].

Власть и далее принимала серьезные меры. Так, в Папской области в результате жестких действий кардинала Бенвенути по искоренению разбойников к концу 30‑х гг. XIX в. с ними здесь было покончено. Кое-где в Италии они действовали вплоть до второй половины XIX в., но к этому времени стали большой редкостью, или же выродились в банальных уголовников. Рассказ о встрече с разбойниками в окрестностях Неаполя в 1829 г. записал Стендаль со слов своего приятеля. Экипаж остановила группа из восьми человек масках и довольно слабо вооруженных. Судя по всему, это были крестьяне-бедняки из сел, расположенных в горах поблизости от дороги, в основном молодежь, маленького роста, почти мальчишки. Размахивая ружьями, кинжалами и топорами, они останавливают кареты богатых путников с возгласами «Кошелёк или жизнь!» и, кажется, боятся и нервничают при этом не меньше, чем те, кого они грабят, при этом выглядят довольно комично [25, с. 292–293].

В завершение итальянской страницы социального разбоя нужно добавить, что часть остаточных групп разбойников присоединилась к армии Д. Гарибальди, однако нашлось немало и таких, кто сопротивлялся объединению Италии. Можно сказать и о том: М. А. Бакунин, планируя со своими единомышленниками «Мировую социальную революцию», отправной точкой которой по их плану должен был стать мятеж в Романье в 1874 г., очень надеялся на то, что его поддержат в том числе и итальянские разбойники. В итоге события в Романье и её столице Болонье вылились в цепь небольших путчистских выступлений заговорщических групп («инсуррекционная лихорадка») и закончились провалом [30, с. 235–236].

Заметный след оставили разбойники и в Испании, где они получили не менее звучное, чем в Италии, наименование: бандалерос. «К концу XVII в. испанское государство обнаруживало уже полнейшую неспособность противостоять не только в своих разбросанных европейских владениях, но и в самой Испании силам народного сопротивления. Так называемый бандитизм приобрел в Испании [в это время] массовый характер, с ним не могли управиться. Государство стояло на грани неминуемой катастрофы. Времена были уже не те, когда против аналогичной опасности сложился испанский абсолютизм. Теперь, в условиях экономического упадка Испании и ее внешних неудач, он явно не мог обеспечить «порядок»», — отмечал Б. Ф. Поршнев [11, с. 356–357].

Власти Испании неоднократно пытались искоренить разбойников, но те в случае опасности укрывались в труднодоступных горных районах. Одному из знаменитых испанских разбойников, Эль Темпромильо, приписывают фразу: «Король будет править в Испании, а я — в горах». Разбойничество в Испании существовало вплоть до XIX в. Когда войска Наполеона захватили Испанию, многие разбойники стали партизанами и внесли свой вклад в национально-освободительное движение [31]. Традиции социального разбоя можно разглядеть в деятельности испанских анархистов последней трети XIX — первой трети XX в. («Черная рука», 1881–1883 гг.; Федерация анархистов Иберии в конце 1920‑х — начале 1930‑х гг.).

В Германских землях в XVI в. разбой был уже достаточно распространен, хоть и не так широко и массово, как в Южной Италии. Наиболее известным разбойником того времени являлся Михаэль Кольхаас, хотя в его действиях социальный разбой почти не просматривается.

После разгрома Великой крестьянской войны 1524–1525 гг., Мюнстерской коммуны 1534–1535 гг. и уничтожения последних остатков революционных анабаптистов, в Германских землях наступила реакция и режим жесточайших репрессий в отношении любого недовольства и сопротивления (причем как в католических, так и в протестантских княжествах), — режим, который в течение двух — двух с половиной столетий сделал германский народ на редкость законопослушным. Однако во второй половине XVII — первой половине XVIII вв. социальный протест в германских землях получил новый импульс. И, конечно, на фоне всех этих событий здесь оживились отряды «разбойников». В Южной Германии под руководством Матиаса Клостермайера, а также в некоторых других местах они нападали на богатых и брали под защиту бедных. Народная память о таких разбойниках отложилась в устных рассказах, балладах и легендах и заняла заметное место в германской художественной литературе (например, новелла Г. Клейста «Михаэль Кольхаас», драма Ф. Шиллера «Разбойники», роман В. Редера «Пещера Лейхтвейса» и др.).

В драме Ф. Шиллера «Разбойники» убедительно показано, как образованный молодой человек знатного дворянского происхождения, студент Карл фон Моор, в силу жизненных обстоятельств становится на путь социального разбоя (и не рядовым разбойником, а предводителем шайки), но, исчерпав на этом пути все возможности борьбы за торжество справедливости, измотанный и опустошенный, прекращает свою разбойничью деятельность, однако при этом пытается совершить свое последнее доброе дело — предлагает бедняку сдать его властям, чтобы тот получил награду.

Своеобразными «идейными разбойниками» были нидерландские лесные и морские гёзы. Так, хронист характеризовал лесных гёзов как бесстрашных и решительных людей, которые объявили войну судейским чиновникам и католическим попам. Первых они чаще всего истребляли, за вторых обычно брали выкуп. «Они не причиняли никакого ущерба крестьянам и испольщикам, — добавляет хронист, — которые по ночам доставляли им продовольствие». Из этого небольшого отрывка отчётливо видно, что лесные гёзы были подлинно народными мстителями, народ их любил и помогал им, видя в них своих защитников [32, с. 444].

В Скандинавии, особенно в Швеции, лесные разбойники довольно активно действовали в XVII в. и были известны под названием «вольных стрелков». Действия их отрядов разворачивались на фоне массового крестьянского сопротивления: волнений и восстаний против возрастающих повинностей и налогов, массового дезертирства. Наиболее активные из крестьян уходили в леса и оттуда совершали налёты на богатые усадьбы и органы власти, а также грабили на лесных дорогах богатых путников [33, с. 234–239].

Движение опришков в угнетаемой польскими панами Восточной Галиции, как один из видов антикрепостнической борьбы, началось в конце XVI в., продолжаясь и сохраняя свои основные черты в последующие XVII и XVIII века. В конце XVII — начале XVIII вв. оно набирает силу особую силу. Отряды опришков нападали на панские имения, грабили купцов и богатых крестьян, вступали в боестолкновения с властями, а в случае большой опасности скрывались в труднодоступных горно-лесных районах Карпат. Религиозная «Брестская уния» к этому времени здесь победила, греко-католическая религия в жизни местного русинского крестьянского населения укоренилась, и «в Галичине XVIII в сфере религиозных отношений наступило вынужденное затишье», поэтому движение носило в основном антифеодальный характер, лишь с отдельными, почти незаметными чертами сопротивления национального и религиозного [9, с. 51, 63–65].

Олекса Довбуш

Одним из самых известных и прославленных предводителей опришков стал Олекса Довбуш (1700–1745), выходец из бедной крестьянской семьи. В течении 10 лет отряд Довбуша активно действовал на обширной территории Восточных Карпат, наводя страх на польские власти и помещиков и вызывая сочувствие, поддержку и надежду угнетённых слоёв населения. Власти объявили на него настоящую охоту, и в 1747 г. он был предательски убит одним из местных жителей, крестьянином.

На рубеже XVII–XVIII вв. в местностях на стыке Трансильвании и Восточной Галиции на протяжении около 10 лет активно действовал отряд гайдука-опришка Григора Пынти Храброго, оставшегося в памяти трех народов: румынского, венгерского и русинского (западноукраинского). В 1711–1713 гг., после победы Габсбургов над сторонниками независимости Венгрии и Трансильвании, в венгерских и словацких землях империи Габсбургов развернулось партизанское движение батьяров («разбойников») — местных крестьян. Наиболее известен отряд под руководством народного вожака Юрия [Юрая] Яношика (участника недавней Освободительной войны куруцев в венгерских владениях империи). К «разбойничьим шайкам» Яношика присоединилось немало венгерских, чешских и польских крестьян [27]. В этнической Польше (в Западных Карпатах или Бескидах) подобные разбойничьи группировки стали известны под именем бескидников.

В начале XVIII в. в польской части Украины (Правобережная Киевщина, Подолия и Волынь) на смену казацкому сопротивлению, к этому времени жестоко здесь подавленному, приходит и активно разворачивается партизанское по форме и национально-освободительное по содержанию антифеодальное движение гайдамаков (первые его акты отмечены 1716 годом). Здесь, в отличие от движения опришков, к антифеодальному содержанию присоединился значительный элемент религиозного и национального антипольского сопротивления. Наиболее известными предводителями гайдамацких ватаг в середине XVIII в. были Игнат Голый (Гнат Гулый), Кузьма Гаркуша, Иван Борода, Харитон Каняхин, Михаил Сухой, Прокоп Таран, Павел Мачула, Олекса Лях, Мартин Тесля, Иван Вовк, Алексей Майстренко, Василий Малешко, Павленко, Дубина, Гапон, Канищенко, Бородавка, Невенчанный, Беркут, Середа [34].

Именно вокруг небольших, но дерзких гайдамацких ватаг весной — летом 1768 г. сложились повстанческие отряды и полки «Колиивщины» — крупнейшего антифеодального и национально-освободительного восстания в «польской» Украине XVIII в. (однако известные лидеры Колиивщины Максим Железняк и Иван Гонта, будучи народными повстанческими вождями, социальными разбойниками при этом не являлись). И «Колиивщина», и отдельные остаточные отряды гайдамаков были жестоко подавлены польскими властями при поддержке войск Российской империи.

Глубокое недовольство народных масс в югославянских землях турецким господством, протест против социального, национального и политического гнета турецких властей и феодалов находили выход в освободительном движении, которое в течение XVI–XVIII вв. неуклонно нарастало. Оно выражалось в двух основных формах: в восстаниях и в гайдуцком движении — своеобразной партизанской борьбе против поработителей [35, с. 205].

Подобные партизаны действовали в конце XVI–XVIII вв. в османских владениях на Балканах (гайдуки в Болгарии, Сербии, Македонии, клефты в Греции) и сопредельных подвластных османам местностях (опять же гайдуки в Валахии и Молдове, хайдуки в Венгрии). Элементы социального разбоя можно усмотреть у хорватских, далматинских, словенских и сербских ускоков на Балканах в XVI–XVII вв. (в переводе с сербско-хорватского — беглецы, перебежчики) — военных поселенцев в Хорватии XVI–XVII вв., в большинстве — беженцев из находившихся под властью турок югославянских земель.

В Сербии, Боснии, Македонии во время турецкого господства существовали районы, где постоянно обитали гайдуцкие отряды (четы). Эти отряды обычно насчитывали по несколько десятков, а иногда — по несколько сотен человек. Гайдуки устраивали засады на дорогах, грабили и убивали турецких чиновников, феодалов, нападали на торговые караваны. Крупные гайдуцкие отряды совершали даже налёты на города. Народ, и особенно крестьяне, всегда видели в гайдуках своих защитников, смелых героев, боровшихся против иноземных поработителей. Гайдуки и их подвиги поэтизировались и прославлялись в народных песнях и сказаниях [35, с. 205].

Действия гайдуков не отличались постоянством. Их отряды создавались, как правило, лишь на лето, к зиме же гайдуки обычно возвращались к родным очагам, растворяясь в крестьянской среде. Поэтому связь гайдуков с деревенской массой была очень прочной, в каждом селе они имели надёжных укрывателей («ятаков»). «Без ятака нет гайдука», — гласила народная пословица [36, с. 401].

Аналогичным образом разворачивалось движение гайдуков в Болгарии, где на местный манер их называли хайдутами. Обычно отряды болгарских гайдуков были совсем небольшими (15–30 человек), но очень подвижными. Каждый отряд имел свое знамя и знаменосца (байрактара). Гайдуки добровольно связывали себя клятвой верности и взаимопомощи. Всё это делало их почти неуловимыми и непобедимыми. Иногда отряды гайдуков численно разрастались и совершали нападения на города. Так, весной 1595 г. две тысячи гайдуков совершили нападение на Софию [37, с. 193–194].

Похожая ситуация складывалась в ряде районов Греции, также покоренной османами. В ряде районов Греции постоянно действовали скрывавшиеся в горах по сути партизанские отряды беглых крестьян, которых турки и их приспешники называли клефтами, т. е. ворами. Однако для истерзанного и забитого греческого крестьянства клефт являлся единственным защитником против притеснений и насилий властей и богачей. Отряды клефтов нападали на турок и греческих землевладельцев. Много раз турки пытались очистить греческие горы от клефтов, однако вместо уничтоженных отрядов возникали новые. [27, с. 458–459].

Активизация гайдуков (хайдуков, хайдутов, клефтов) в турецких владениях на Балканах была часто связана с нарастанием массового крестьянского и антитурецкого национального протеста, а также с наступлением на Османскую империю европейских государств: Австрии, Венеции, России [23, с. 309, 333, 385–387; 35, с. 206, 211, 324, 606, 610; 37, с. 194–196].

Широкое распространение деятельность гайдуков получила в XVI–XVIII вв. в вассально зависимых от Османской империи дунайских княжествах Валахии и Молдове. Источники содержат многочисленные упоминания о них. Власти обоих княжеств принимали жесточайшие меры против гайдуков. Так, во время правления молдавского господаря В. Лупула (середина XVII в.) было казнено около 40 тысяч бунтовщиков, в том числе гайдуков. Но, несмотря на такие меры, ряды гайдуков постоянно пополнялись. Сохранились имена некоторых предводителей гайдуцких отрядов Валахии и Молдовы XVII–XVIII вв.: Гурий, Цыган, Дмитрий Попоця, Григорий Рэул, Ионаш Рацу, Баба Новак, Детинка, Бурла. Движение продолжалось и в более поздние времена. В начале XIX в. большую известность своими действиями приобрел гайдук Бужор. В дунайских княжествах, как и на Балканах, гайдуки снискали любовь и поддержку трудовых масс [38, с. 62–63; 39, с. 221, 222–224, 33].

Одним из первых широко известных разбойников в Московской Руси — России являлся Кудеяр, происхождение и деятельность которого полулегендарны, а то и просто легендарны. Предводитель Великой крестьянской войны 1670–1671 гг. Степан Разин в 1660‑е гг. начинал как разбойник, действовавший в Поволжье: он со своей ватагой грабил на Волге и её берегах купцов (еще со времен ушкуйников Волга и Поволжье — заповедный край для разбойников, благородных и не очень).

Разбой или татьба принимают заметный размах в Московской Руси уже в XV в. и проявляются на протяжении веков. Разумеется, нельзя любой случай разбоя рассматривать как проявление именно классовой борьбы. Однако несомненно, что в некоторых случаях и социальный протест крестьян принимал форму разбоя. Об этом с большой степенью вероятности свидетельствуют факты нападения разбойников именно на феодалов, а также захват или уничтожение при этом различных документов, которые вряд ли могли интересовать обычных разбойников [40, с. 153].

Крестьяне России продолжали использовать эту тактику партизанской войны на протяжении всего периода крепостничества. Так, во второй четверти XVIII в. уход в леса и образование разбойничьих отрядов охватили 54 уезда в 10 губерниях Центральной России [41, с. 161]. «Все большие леса служили тогда притонами для разбойничьих шаек, с которыми земская полиция должна была вести постоянные войны. Некоторые атаманы отличались такой удалью, что их имена гремели по целым уездам и губерниям, пока они не складывали, наконец, своих буйных голов под солдатской пулей или на плахе, — пишет историк-народник Л. Шишко. — Но среди тяжёлой и беспросветной жизни русских крестьян даже такая печальная судьба, даже тяжёлая и печальная участь придорожных разбойников казалась им заманчивой и привлекательной по своему широкому приволью, и о ней в народе часто слагались удалые песни» [42, с. 282].

В Сибири среди широко распространенного разбоя, преимущественно уголовного, встречаем и отдельные проявления социального, иногда довольно отчетливые. Так, начиная с 70‑х гг. XVIII в. эти проявления заметно усиливаются: просматриваются моменты социального мщения и попытки распределения имущества. Наиболее ярким фактом такого разбойничества явилась деятельность Афанасия Селезнёва, который уже при жизни стал легендарным героем, и память о котором сохраняется в народе в течение двух с половиной столетий. Родом из алтайских крестьян-старожилов, в 1747 г. приписанных к Колыванским заводам, он совершил побег, собрал группу таких же отчаянных беглецов и, действуя главным образом в предгорьях Алтая, начал грабить местных богатеев, заезжих купцов и т. п. В случае опасности уходил в чернь (алтайская тайга) или ещё дальше — в Бухтарминское «Беловодье»: уникальный вольный край беглых в Алтайских горах, на стыке глухих задворок Российской и Цинской (Маньчжуро-Китайской) империй, существовавший в 1740‑х — начале 1790‑х гг. Для крестьянства действия Селезнёва отожествлялись с разбойничеством особого рода. Трудовое население, в глазах которого Селезнёв являлся народным мстителем и заступником, оказывало ему всестороннюю поддержку. И он был не единственным в Сибири разбойником именно такого рода. В 1771 г. «беглые воры и злодеи» Петр Бочаров и Егор Алымов на красноярской дороге ограбили проезжавших иркутских купцов, а деньги и товар роздали окрестным заводским крестьянам. Летом 1798 г. «партия беглых» во главе со Степаном Тюменевым в районе Верхотомского острога грабила богатых крестьян и купцов, раздавая деньги сочувствующим «шайке» крестьянам. Вообще отношение крестьян к таким разбойникам часто носило характер солидарности, которая проявлялась в разных формах: в содействии разбойникам; в нежелании давать показания об их местонахождении; в отказе участвовать в облавах и давать подводы воинским командам [13, с. 117–119].

Разбойничество или же его традиции в русской жизни надеялись использовать в революционных целях некоторые наиболее радикальные народники. По мнению печально знаменитого С. Нечаева, разбой являлся «одной из самых уважаемых, почетных форм русской народной жизни» [43, с. 39]. Обсуждая эту тему, М. А. Бакунин в письме к Нечаеву в 1870 г. высказывал мнение, что «…при первом крупном народном восстании бродяжнически-воровской мир, глубоко вкоренённый в нашу народную жизнь и составляющий одно из её существенных проявлений, тронется, и тронется могущественно, а не слабо» [44, с. 543]. Знаменитый лозунг «Грабь награбленное!» появился и закрепился у российских анархистов начала XX в. совсем не случайно.

Разбойники и их дела попали даже в русскую художественную литературу, в том числе классику: благородный разбойник Владимир Дубровский; отчаявшийся ветеран-инвалид Отечественной войны 1812 г. капитан Копейкин; молодой интеллигентный неонародник Александр Погодин, он же атаман Сашка Жегулёв.

Социальный разбой получил распространение и на национальных окраинах Российской империи. В течение 23 лет, с начала 1813 г. по 1835 г. на Правобережной Украине, в основном в Подольской губернии, действовал отряд разбойника Устима Кармелюка [Кармалюка], нападавший на помещичьи имения и органы власти, грабивший дворян, купцов, богатых арендаторов и раздававший награбленное беднякам. Кармелюк, беглый крепостной, пользовался симпатией и поддержкой со стороны обездоленных, которые помогали ему чем могли: вступали в его отряд, снабжали продуктами, развединформацией, укрывали от властей. В силу такой поддержки отряд был практически неуловим. Наибольшей активности действия этого партизанско-повстанческого отряда достигли в 1832–1835 гг., однако во время одного из нападений на поместье Кармелюк был убит из засады помещиком. Следствие установило, что к деятельности «шайки» в той или иной форме оказалось причастными до 20 тысяч человек [12].

После вхождения в 1812 г. в состав России восточной части Молдовы — Бессарабии, традиции гайдучества на данной территории продолжали существовать. Но теперь это движение было направлено в основном против бессарабских помещиков, то есть стало более классовым. Большую угрозу для помещиков и царских чиновников в первой четверти XIX в. представляли отряды Бужора, Войку и Урсула. Во второй четверти XIX в. активно действовали отряды Тобултока, Баргана, Грозеску, Никиты Мунтяна, Устины Литто. Во второй половине XIX в., в условиях быстрого развития капиталистических отношений, гайдуческое движение в Бессарабской губернии постепенно утихает. Это объяснялось не только усилением полицейских карательных мер, но и тем, что для новой капиталистической формации оказались характерны и новые формы классовой борьбы [39, с. 423–425]. Тем не менее, традиции гайдучества давали себя знать еще довольно долго. Напомним, что «последним гайдуком» Молдавии считается Григорий Иванович Котовский, вооружённая группа которого в условиях царского режима гайдуцкими методами действовала в Бессарабской и Херсонской губерниях (с перерывами) с 1904 по 1915 г.

В Литве во второй половине XIX в. прославленным справедливым разбойником стал крестьянин Тадас Блинда. На Российском Кавказе в XIX — начале XX вв. действовали абреки, хотя и далеко не все из них являлись благородными разбойниками, но в народной памяти остались лучшие. Были свои «благородные разбойники» и в других национальных регионах России.

В Китае, Японии, Монголии, Индии, этнической Турции социальный бандитизм был также известен на протяжении веков, хотя и отличался некоторыми национальными и цивилизационными особенностями и часто уступал бандитизму уголовному.

В XVII–XVIII вв. тяжёлый гнет феодалов, усиление эксплуатации и ухудшение жизненных условий народных масс вызвали нарастающую волну недовольства и антифеодальных выступлений не только в покорённых регионах Османской империи, но и в собственно этнической Турции. Крестьяне уходили в леса и горы, где, объединившись в небольшие отряды, держали в страхе некоторые местности в Анатолии и Румелии, при этом их действия чаще всего были направлены против феодалов. Они убивали владельцев тимаров и частных поместий, грабили их имущество, жгли дома и хозяйственные постройки, угоняли скот. Нападали они и на сборщиков налогов, управляющих поместьями, богатых купцов [45, с. 249].

В истории Китая бандитизм вообще и социальный бандитизм как его часть можно встретить на протяжении многих столетий, начиная с седой древности и вплоть до середины XX в. Приключениям и подвигам 108‑ми «благородных разбойников» посвящен классический роман «Речные заводи», одним из авторов которого является Ши Най-ань. Роман был написан в XIV в., а его действие происходит на фоне реальных исторических событий XII в. В 1912–1914 гг. «китайский Робин Гуд» Бай Лан возглавил мощное крестьянское восстание в северных провинциях Китая.

В Монголии в XVIII — начале XX вв. действовали сайнэры (дословно — добрые молодцы) — разбойники-конокрады, грабившие богатых и делившиеся добычей (лошади, рогатый скот, имущество) с бедными. Чаще всего объектами нападения сайнэров становились богатые князья, зажиточные семейства и китайские купцы. У сайнэров существовал свой «кодекс чести»: никогда не грабить только ради собственной наживы; воздерживаться от убийств; не заниматься торговлей; охранять простой народ от угнетения маньчжурских властей и т. п. [46].

В Латинской Америке, где переплелись традиции многих народов, в том числе южно-европейская традиция бандитизма, в XVIII — начале XX вв. мы встречаем это явление под разными названиями и почти во всех регионах. Наиболее яркие примеры дают здесь Бразилия, Мексика и, отчасти, Аргентина. Бразильские кангасейрос (большинство которых, правда, являлись обыкновенными уголовными бандитами), действовали даже ещё и в начале XX в. Часть из них постепенно перешла на положение наёмных отрядов местных латифундистов [47, с. 62, 79]. В это же время часть мексиканских разбойников, подобно бразильским кангасейрос, служила угнетателям, и во время революции 1910–1917 гг. перешла на службу реакционных сил. Однако другая их часть влилась в ряды революционных войск и геройски сражалась против реакционеров, латифундистов и американских интервентов. Самый известный и прославленный из них — Франциско (Панчо) Вилья [48].

Сложнее дело с благородными разбойниками обстояло в США. Своеобразие американского бандитизма состояло в том, что он вышел на историческую арену лишь в XIX в. и был изначально нацелен практически исключительно на наживу. Сотни фильмов в жанре «вестерн», основанные на вымысле и фантазии сценаристов, могут показать зрителю всё что угодно, но что было на самом деле? Опираясь на солидный массив источников, исследователь «Дикого Запада» Ю. В. Стукалин убедительно показывает, что за бытующими о том или ином гангстере легендами скрывается неприглядная, а порой и ужасающая реальность. «В действительности благородный Уайетт Эрп вдруг оказывается содержателем публичного дома и хвастливым лгуном; защитник простого народа Хоакин Мурьета — кровожадным палачом, убивающим всего за несколько монет…» [49].

Если «благородные разбойники», «народные мстители» существовали «на суше», то они должны были рано или поздно, но неизбежно появиться и на речных, морских и океанских просторах, и они закономерно там появились. Среди них: Клаус Штёртембекер, совершавший в XIV в. смелые набеги на северогерманские земли, грабивший богачей и помогавший бедным; капитан Сэмюэл Белами (Западная Атлантика, начало XVIII в.) с его неукоснительным кодексом чести, прообраз литературного капитана Блада; полумифические Миссон и Карачиоллисо со своей знаменитой (и тоже полумифической) базой на Мадагаскаре — чарующей воображение Либерталией. К благородным морским разбойникам можно также отнести определенную часть морских гёзов. В романе Анны и Сержа Галон «Анжелика» благородным морским разбойником волею судьбы и авторов становится муж главной героини — граф Жофрей Франсуа де Пейрак.

Громкую славу снискали сеньские (ценгские) ускоки на приморском участке «Военной границы» между турецким и христианским мирами. Более столетия они были грозой Адриатики и наносили из своей неприступной крепости чувствительные потери не только Османской империи, но и Венецианской республике [50, с. 159–160]. Аналогичным образом прославилось и раннее казачество — уникальнейшее явление не только российской и украинской, но и всей мировой истории. Первые ватаги казаков XV — первой половины XVI вв., как и первые ускоки-граничары «Военной границы», действовали не только на суше, но и на реках и на море. Вначале это были во многом чисто разбойничьи ватаги, и не случайно в русском языке глубоко укоренилось выражение «казаки-разбойники».

Мотивы разбоя вообще, в том числе конкретно социального разбоя, были довольно разнообразны: бедность и нищета; социальное сопротивление и жажда справедливости; личная месть, нажива и обогащение; удаль (или, как бы сейчас сказали, авантюризм и экстрим). Для отдельных представителей разбойничества нельзя исключать и психологическую девиантность. Но нас интересуют прежде всего и в основном те разбойники и те их качества, которые характерны или тяготеют именно к социальному бандитизму.

Бедность и нищета. Эти мотивы ухода в разбойники Ф. Бродель рассматривает применительно к XVI в. как одни из главных [3, с. 546]. Необходимо принимать во внимание то, что эксплуататорское общество зачастую не обеспечивало трудящимся не только жизненных перспектив как таковых, но и, временами, вообще перспектив физического выживания, ставя на грань голодной смерти. Здесь также уместно вспомнить П. А. Сорокина, который в работе «Голод как фактор» показал, что недостаток питания и угроза голодной смерти серьезно влияют на сознание людей, радикально меняя все их поведение. «Может показаться, — рассуждает по близкому поводу А. В. Коротаев, — что к современности это [существование на грани голодной смерти] никакого отношения не имеет. И действительно, в полностью модернизированных обществах логика меняется. Однако дело в том, что отнюдь не все общества сегодня модернизированы. …В странах тропической Африки очень простая закономерность: если три года среднее потребление продуктов питания составляет 1850 ккал на человека в день — ждите гражданской войны, поскольку это уже грань голодного выживания. В такой ситуации находятся многие народы: собрав урожай, люди понимают, что до следующего урожая не доживут. И если рядом какая‑нибудь банда или отряд повстанцев, то присоединиться к ним — это просто рациональный выбор. <…> Этот простой механизм действовал все тысячи лет существования человечества и продолжает действовать. Правда, сейчас — преимущественно в тропической Африке…» [51, с. 96].

Личная месть, жажда справедливости, социальное сопротивление. Эти три мотива часто взаимосвязаны и накрепко переплетены. В одной из мексиканских народных песен [48, с. 7] говорится:

Нажива и обогащение. Этот мотив был характерен прежде всего для банальных разбойников, но он почти неизбежно примешивался и к благородному разбою. Каждый разбойничий атаман должен был иметь свой «золотой запас», желательно немалый, и не обязательно только для себя, но и для общего дела. Даже если такого запаса не удавалось реально создать, то народ всё равно наделял атамана таким богатством в песнях и преданиях. Практически каждому известному разбойнику молва приписывала богатые клады и схроны, и до настоящего времени некоторые энтузиасты с упорством, достойным лучшего применения, ищут эти разбойничьи (и пиратские) клады.

Удаль. Авантюристы и экстремалы существовали во все времена, и в отношении некоторых разбойников нельзя исключать наличие в том числе и таких мотивов.

Конечно, правильнее было бы говорить о комбинации в разных пропорциях всех перечисленных выше мотивов и причин.

Рядом с социальным разбоем был и просто разбой (беспринципный, в отличие от социального), хотя грань между первым и вторым была тонка и подвижна. Известно немало случаев, когда тот или иной отряд социальных разбойников вырождался в банальную уголовщину, гангстеризм и т. п.

Здесь нужно уточнить, что даже обычный разбой, известный с незапамятных времен, не будучи социальным движением в собственном смысле слова, являлся несомненным симптомом социального брожения низов, проявлением назревавшего в них протеста, готовности к социальной борьбе. Сам факт существования большого числа вооруженных отрядов партизанского типа (банд, шаек, ватаг по традиционной общепринятой терминологии властей) достаточно показателен: он свидетельствует о распространенности подобного выражения неприятия социальной действительности.

Для социальных разбойников, и особенно для их предводителей, был характерен и в известной мере обязателен определенный набор поведенческих черт, или же «комплекс Робин Гуда», означавший смелый вызов несправедливой власти и готовность вести борьбу для защиты угнетенных, а не только в пользу лично себя. В этой связи атаман должен был обладать определенным набором личных харизматических качеств: мужеством и решительностью; рассудительностью и выдержкой; справедливостью (пусть даже иногда и жестокой, это прощалось); известной долей альтруизма и великодушия. Мужественность атамана и его авторитет должна была подчеркивать и оттенять женщина — жена или же подруга: красивая и смелая, готовая разделить с предводителем его судьбу — успех и славу, неудачи и поражения, а иногда и смерть.

Восхищавший многих романтический альтруизм благородных разбойников отчасти (именно отчасти, а не совсем) объяснялся весьма прозаическим прагматизмом: им нужна была всесторонняя народная поддержка, без которой ни одно партизанское формирование прочно существовать и активно действовать не может. Хотя, конечно, народные массы поддерживали благородных разбойников и помогали им не только и не столько из-за денег.

Государство в конечном счёте всегда сильнее, и те разбойники, которые пытались оставаться верными своим социальным протестным идеалам справедливости до конца, изначально были обречены на разгром. В этом и фатализм, и трагический героизм социальных разбойников. Даже их главный козырь — неуловимость и внезапность — в конечном счёте рано или поздно давал сбой, поскольку государство использовало целый набор средств: агентуру, денежные награды (немало случаев, когда атамана предавал кто‑то из числа его сподвижников, в том числе и ближайших), спецотряды, наконец, армейские части (вспомним развязку в литературной истории с ватагой Дубровского).

Кроме того, иногда власть прибегала и еще к одному известному с древних времен и многократно испытанному приему: «разделяй и властвуй». Дело в том, что подобные ватаги по предложению заинтересованных властей иногда шли на своеобразный союз с государством (особенно в зонах хронической геополитической неустойчивости, на границах миров и цивилизаций: здесь сотрудничество было выгодно обеим сторонам). Для разбойников это был шанс более-менее достойного выживания, но они после этого уже переставали быть социальными разбойниками. Так появились: реестровые и служилые казаки в Московской Руси и Речи Посполитой; ускоки, граничары и служилая часть хайдуков на «Военной Границе» Габсбургов с Османской империей (Балканы); арматолы в османской Греции.

В качестве такого примера может служить, в частности, судьба ускоков. Главными центрами их размещения были города-крепости Клис и Сень (Цень, Ценг) на Адриатическом побережье и Жумберка на хорватско-словенской границе. Ещё в 1521 г., после падения Белграда, и далее сербские, боснийских и восточно-хорватские беглецы стали переселяться на австрийскую территорию под названием влахов, сербов, рашчан, краишников, ускоков. Последнее наименование закрепилось за краишниками Жумберацкой и Сеньской капитаний. Основное ядро военных поселений Сеня составили ускоки, переселившиеся сюда из Клиса после его падения в 1537 г. Источниками существования ускоков являлось собственное хозяйство и военная добыча от нападений (наскоков) на сопредельные турецкие владения. Но, поскольку османское наступление на Европу в XVI в. продолжалось, ситуация для ускоков становилась всё сложнее. В 20‑х гг. XVI в. туркам удалось овладеть важнейшими хорватскими крепостями в Далмации — Обровацем, Книном и Синем, а в 1537 г. пало последнее хорватское укрепление в Далмации — Клис, который в течение многих лет ускоки героически обороняли [35, с. 229, 237].

Уже в 1535 г. поселенцам-ускокам были дарованы Фердинандом I большие привилегии и свобода от податей. Во время военных действий ускоки стали получать денежное вознаграждение и имели право на 2/3 военной добычи. Таким образом, в XVI в. в пограничных районах империи Габсбургов постепенно сложилась укрепленная пограничная полоса, так называемая Хорватско-Славонская Крайна (или «Военная Граница»), имевшая определенную автономию, но всё больше приобретавшая подчиненный Габсбургам характер. Крайна была заселена полусвободным населением — ускоками, «краишниками», «граничарами» и т. д. Сходство с Украиной проявлялось не только в названии «Крайна». Сложившееся здесь крестьянское население очень напоминало украинское (и южнорусское) казачество, выполнявшее очень сходные военно-политические функции. В начале XVII в. за вольными поселенцами Крайны закрепилось наименование граничар [36, с. 392; 52, с. 117–118].

Нечто подобное произошло и с венгерскими хайдуками в приграничной полосе Венгрии: в начале XVII в. 10 тыс. хайдуков за доблесть и заслуги в борьбе с османами по инициативе полководца князя И. Бачкаи были переведены властями в сословие мелких дворян. Однако после смерти Бачкаи венгерские феодалы организовали нападение на хайдутские поселения, на что хайдуки ответили восстанием [23, с. 309, 310–311, 333].

Похожие процессы на Балканах шли и по ту сторону границы. В конце XVII в. турецкое правительство было вынуждено легализовать часть отрядов клефтов, признав за ними функции внутренней стражи. Те из клефтов, что вступили в соглашение с турецкими властями, стали называться арматолами. Командир такого отряда — капитан — имел военную власть в пределах определенного района — арматолука. Он удерживал в свою пользу часть налогов, собиравшихся с жителей армоталука. Со временем должность капитана стала передаваться от отца к сыну. Эти капитанские династии играли важную, хотя и противоречивую роль. Туркам иногда удавалось использовать арматолов для борьбы с их вчерашними товарищами — клефтами. Но, несмотря на это, отряды вооруженной райи (покоренного народа, буквально — стада. — А. Ш.) всегда оставались на подозрении у турок. Нередки были конфликты между капитанами арматолов и турецкими пашами, и иногда арматолы вновь становились клефтами, а в случае открытых восстаний могли присоединяться к повстанцам [27, с. 459].

И конечно, как тут не вспомнить о служилых казаках в Московской Руси — Российской империи и о реестровых казаках в Речи Посполитой. Правительство последней в течение нескольких десятилетий вплоть до восстания Б. Хмельницкого 1648–1654 гг. старалось привлечь на свою сторону часть запорожских казаков в качестве так называемых реестровых, количество которых оно старалось удерживать в рамках не более 6 тысяч (в то время как вольные [низовые] казаки составляли число примерно на порядок выше). Но вскоре поляки пришли к неутешительному выводу: «легче землю на волке пахать, чем заставить казаков с казаками воевать». Уже в самом начале восстания большинство реестровых перешли на сторону Б. Хмельницкого.

В начале XVIII в. на «польской» Правобережной Украине казачество было поляками уничтожено, и как явление прекратило там свое существование. Но на смену пришло родственное ему, хотя и довольно своеобразное движение гайдамаков. Тогда польские власти попытались переманивать на свою строну некоторых гайдамацких атаманов и использовать их в борьбе с остальными; впрочем, все это оказалось почти всегда безуспешным (самый известный удачный для властей случай — история с Саввой Чалым).

И среди «классических» итальянских бандитов на протяжении всего существования данного явления находилось немало таких, кто шёл на службу баронам и начинал действовать не только против непокорных крестьян, но своих вчерашних братьев по борьбе. Подобные типы встречаем в классическом итальянском романе Алессандро Мандзони «Обручённые: Миланская хроника XVII века, найденная и обработанная её издателем». В Испании, будучи помилованным, по предложению властей перешёл к ним на службу знаменитый разбойник Эль Темпромильо. Он стал командиром Андалузского эскадрона общественной безопасности и погиб в 1833 г., преследуя бандита Эль-Барбарелло [31].

Имели место попытки правителей ряда европейских стран (Англии, Франции, Нидерландов) принимать на службу и морских разбойников — пиратов. Вспомним, например, «Одиссею капитана Блада», где английские колониальные власти, вынужденные считаться с силой и авторитетом капитана Блада и его команды, пытаются привлечь их в ряды королевского флота: ситуация почти классическая. В реальности было несколько таких случаев, наиболее известный из которых — переход на службу королевскому английскому флоту известного предводителя Генри Моргана, в котором власти нашли верного слугу в борьбе с вольным пиратством в Карибском море [53]. Чуть позднее его дело продолжил другой бывший пират — Бенджамин Хорниголд.

В итоге длительных и драматических исторических перипетий некоторая часть социального разбойничества трансформировалась в обыкновенный банальный разбой и бандитизм (уголовщину, гангстеризм, наёмничество или, как бы сейчас сказали, наёмное киллерство). Примером здесь с оговорками могут служить: бразильские кангасейрос, североамериканские гангстеры и другие подобные явления, в которых не было недостатка. Это был тупиковый путь, заведомо обречённый на гибель, причем ещё более быструю, чем бандитизм социальный.

Достойным выходом для социального бандитизма в разные времена могла стать какая‑либо объективно возникшая историческая перспектива. Варианты такой перспективы: присоединение к антифеодальному восстанию, крестьянской войне или войне национально-освободительной (часто эти типы войн взаимно переплетались) и, наконец, интеграция в начавшуюся революцию: буржуазную, буржуазно-демократическую, национально-демократическую и, в отдельных случаях, социалистическую. Такие случаи известны, хотя и здесь были свои варианты: кто‑то смог сделать военно-политическую карьеру (Теодорос Колокотронис, Григорий Котовский, Франциско [Панчо] Вилья, некоторые кавказские абреки и китайские бандиты). Но часто бывало и так, что революционная власть начинала тяготиться такими союзниками (или, вернее, попутчиками) со всеми вытекающими из этого последствиями. Уж очень неуправляемыми и самостоятельными могли они этой власти казаться.

XX век — время угасания последних сполохов социального бандитизма, который в это время частично выродился или в банальный уголовный разбой, или же в политический бандитизм (как левый, так и, в порядке исключения, в правый), или же в ряде случаев обернулся уходом в революцию и в соответствующую военно-политическую деятельность в рамках структур новой власти и новой исторической парадигмы.

Общими причинами заката данного явления явились: смена социально-экономических и политических реалий, повлёкших за собой и новые формы классовой борьбы; рост и совершенствование правоохранительной, в том числе репрессивной системы современного государства, в своих основных деталях сложившейся к концу XIX в. и продолжающей развиваться по сей день; появление революционных идеологий, партий, политических движений, дающих иные, более предпочтительные, эффективные и цивилизованные возможности для борьбы за социальную справедливость.

Исторически социальный бандитизм являлся для угнетенных, прежде всего крестьян, свидетельством возможности осуществления и торжества хоть какой‑то справедливости в несправедливом обществе. Поэтому, несмотря на все издержки, иногда довольно существенные, которые угнетенные претерпевали от социального бандитизма, они чаще всего его поддерживали, а самих народных разбойников и их предводителей романтизировали.

Дементий Шмаринов.

Иллюстрация к роману А. С. Пушкина «Дубровский»

Партизанская по существу борьба / война социальных разбойников как самостоятельное явление могла предшествовать крупным крестьянским, городским и комбинированным восстаниям, крестьянским / гражданским / национально-освободительным войнам, способствуя их генезису, а в условиях их развёртываний была способна превращаться в их органическую часть. В случае неудачи этих высших форм борьбы она могла вестись в русле арьергардных боев и становится вновь самостоятельной формой. По сути это была архаическая, ранняя партизанская форма классовой борьбы / войны угнетенных, иногда приобретавшая черты гражданской войны или, при известных обстоятельствах, прямо перерастающая в неё. В этом прежде всего и состоит её историческое значение со всеми характерными плюсами и минусами.

1. Баллады о Робин Гуде. Л.: Детгиз: Лен. Отд-ние, 1959. 96 с.

2. Braudel F. Misereetbanditisme au XVI-e siècle // Annales E. S. C. 1947. N 2. P. 134–139.

3. Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II: В 3 ч. Ч. 2. Коллективные судьбы и универсальные сдвиги: пер. с фр. М.: Языки славянской культуры, 2003. 808 с.

4. Hobsbawm E. J. Social Banditry // Rural Protest: Peasant Movements and Social Changes. London. 1974. P. 142–155.

5. Хобсбаум Э. Разбой как социальное явление // Великий незнакомец: Крестьяне и фермеры в современном мире / Пер. с англ. М.: Издат. группа «Прогресс-Академия», 1992. С. 228–229.

6. Хобсбаум. Бандиты / Пер. с англ. М.: Ун-т Дмитрия Пожарского — Русский фонд содействия образованию и науки, 2020. 224 с.

7. Косачевская Е. М. Народные мстители — галицкие опришки // Вестник ЛГУ, 1948. № 3. С. 46–64.

8. Черепнин Л. В. Формы классовой борьбы в Северо-Восточной Руси в XIV–XV вв. // Вестник Московского университета. 1952. № 4. Серия общественных наук. Вып. 2. С. 111–124.

9. Дракохруст Е. И. Опришки. (Из истории крестьянских движений в Западной Украине XVI–XVIII веков) // Труды гос. ист. музея. Вып. XXVII. Из истории крестьянства XVI–XIX веков: Сб. статей. М.: Госиздат культурно-просвет. Литературы, 1955. С. 31–68.

10. Бернадская Е. В. Из истории итальянского крестьянства XV–XVI вв. // Средние века (Москва). 1958. Вып. XI. С. 108–114.

11. Поршнев Б. Ф. Феодализм и народные массы. М.: Наука, 1964. 520 с.

12. Канивец В. В. Кармалюк. М.: Молодая гвардия, 1965. 208 с.

13. Мамсик Т. С. Побеги как социальное явление. (Приписная деревня Западной Сибири в 40–90 гг. XVIII в.). Новосибирск: Наука, 1978. 206 с.

14. Чиколини Л. С. Социальная утопия в Италии XVI — начала XVII в. М.: Наука, 1980. 392 с.

15. Висiцька Т. Опришки. Легендиi дiйснiсть. Ужгород: Лiра, 2007. 312 с.

16. Рыбакова А. В. Бандитизм на Юге Италии в XVI–XIX вв. как социокультурный феномен. Проблемы исследования // Вестник Московского университета. Сер. 8: История. 2000. № 1. С. 7–21.

17. Классовая борьба в Древнем мире / А. М. Малеванный, Е. А. Чиглинцев, А. С. Шотман. Казань: Изд-во КГУ, 1987. 112 с.

18. История Европы с древнейших времен до наших дней. Т. I: Древняя Европа. М., 1988. С. 633.

19. История Средних веков: в 2 т. / Под ред. С. Д. Сказкина. М.: Высшая школа, 1977. Т. I. 471 с.

20. История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма. В 3 т. Т. I. Формирование феодально-зависимого крестьянства. М.: Наука, 1985. 608 с.

21. Хрестоматия по истории Средних веков: в трех томах / Под ред. С. Д. Сказкина. Т. I. Раннее Средневековье. М.: Соцэкгиз, 1961. 690 с.

22. История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма. В 3 т. Т. II. Крестьянство Европы в период развитого феодализма. М.: Наука, 1986. 695 с.

23. История Венгрии: в 3 т. Т. I. М.: Наука, 1971. 644 с.

24. Энгельс Ф. Введение к английскому изданию «Развития социализма от утопии к науке» // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 22. С. 294–320.

25. Стендаль. Прогулки по Риму // Стендаль. Собр. соч.: в 12 т. Т. 10. М.: Правда, 1978. 446 с.

26. Шеллер-Михайлов А. К. Царства двух монахов // Полное собрание сочинений: в 16 т. Т. 16. СПб.: Издание А. Ф. Маркса, 1905. С. 5–206.

27. Новая история. Т. 1. (1640–1789 гг.). М.: Мысль, 1964. С. 568 с.

28. История Италии: в 3 т. Т. I. М.: Наука, 1970. 428 с.

29. Бондарчук В. С. Генезис капиталистических отношений в сельском хозяйстве Пьемонта во второй половине XVIII века // Проблемы генезиса капитализма: Сб. статей. М.: Изд-во «Наука», 1979. С. 34–103.

30. Ravindranathan T. P. Bakunin and Italians. Kingston and Montreal: McGill-Queen’s Press, 1988. 332 p.

31. Засилье бандитов в Испании // https://dzen.ru/a/X9-VSfOmCRaMJOY (дата обращения: 11.01.2023).

32. Чистозвонов А. Н. О некоторых «концепциях» истории Нидерландской революции в новейшей английской буржуазной историографии // Средние века (Москва). 1955. Вып. VI. С. 428–446.

33. Кан А. С. Антифеодальные выступления шведского крестьянства в XVII веке (1620–1650 гг.) // Средние века (Москва). 1955. Вып. VI. С. 228–253.

34. Гайдамаки // https://ru.wikipedia.org/wiki/Гайдамаки (дата обращения: 21.12.2022).

35. История Югославии: в 2 т. Т. I. М.: Изд-во АН СССР, 1963. 736 с.

36. История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма. Т. III. Крестьянство Европы в период разложения феодализма и зарождения капиталистических отношений. М.: Наука, 1986. 591 с.

37. История Болгарии: в 2 т. Т. I. М.: Изд-во АН СССР, 1954. 576 с.

38. Краткая история Румынии с древнейших времён до наших дней / Отв. ред. В. Н. Виноградов. М.: Наука, 1987. 541 с.

39. История Молдавской ССР: в 2 т. Т. I. Кишинёв: Картя Молдовеняскэ, 1965. 660 с.

40. История крестьянства СССР с древних времен до Великой Октябрьской социалистической революции: в 5 т. Т. 2. Крестьянство в период раннего и развитого феодализма. М.: Наука, 1990. 616 с.

41. История России с древнейших времен до конца XX в. / под ред. А. Н. Сахарова: в 3 ч. Ч. 2. История России с начала XVIII до конца XIX в. М.: АСТ, 1996. 544 с.

42. Шишко Л. Рассказы из начальной русской истории. М.: МТ «Фирма АРТ», 1991. 368 с.

43. Адлер Г. Анархизм. Спб.: Мысль, 1906. 48 с.

44. Бакунин М. А. Философия. Социология. Политика. М.: Правда, 1989. 623 с.

45. История стран Азии и Африки в Новое время. Часть 1. М.: Изд-во МГУ, 1989. 384 с.

46. Сайнэры // https://ru.wikipedia.org/wiki/Сайнэры (дата обращения: 12.01.2023).

47. Фако Руй. Бразилия XX столетия / Пер. с браз. М.: Иностранная литература, 1962. 304 с.

48. Лаврецкий И. Р. Панчо Вилья. М.: Молодая гвардия, 1962. 256 с.

49. Стукалин Ю. В. По закону револьвера. Дикий Запад и его герои. М.: ЭНАС, 2007. 312 с.

50. История человечества. (Всемирная история) / Под ред. Г. Гельмольта / [Пер. с нем.]: в IX т. Т. V. Юго-Восточная и Восточная Европа. СПб.: Тип. Тов-тва «Просвещение», 1904. 710 с.

51. Социальное насилие в прошлом и настоящем: материалы семинара // Историческая психология и социология истории (Москва). 2008. № 1. С. 96. С. 79–120.

52. Белявская И. М. История южных и западных славян. М.: Изд-во МГУ, 1969. 535 с.

53. Блон Ж. Великий час океанов. Т. I. Флибустьерское море; Средиземное море; Индийский океан. / Пер. с фр. М.: Славянка, 1993. 543 с.