Осенний лес потерял краски. Потускнела опавшая листва. Стволы берез, казалось, распухли от дождей, кора покрылась светло-серым налетом. Дождь шел вперемежку со снегом, все чаще задували северные ветры. В лесу ветер терял силу, но пронизывающей колючести в нем не убывало, он проникал под одежду, вызывая неприятную дрожь. Семушкин пригласил Рощина, и они сели на ствол вывороченной с корнем ели. Падая, дерево обломило тонкоствольную осину, подмяло под себя вершины густо росших здесь небольших берез. Майор Рощин часто курил. На ствол ели он присел, попыхивая папироской, держа ее в пригоршне, прикрывая огонек ладонью.
— Я не признаю недоговоренности, Юрий Николаевич, — начал разговор Семушкин, — поэтому хотел бы вернуться к инструкции, которую вы получили, к тому, о чем мы с вами говорили.
— О моей, как вы мягко выразились, скованности? — понял Рощин.
— Да, и об этом.
— Вы деликатны, — сказал Рощин. — Скованность, настороженность. Извините меня, Иван Захарович, но если быть откровенным, надо пользоваться другими словами. Подозрительность — вот самое точное определение. К себе, к новому человеку, к людям тебя окружающим.
Рощин задумался. Он отчетливо вспомнил, как разговаривали с ним в особом отделе фронта; когда посылали на поиск штаба армии, каких страстей наговорили о тех, кто выходит из окружения. Вернее, о том, как под видом окруженцев идут и идут к нам вражеские агенты и какую сверхбдительность надо проявлять, чтобы не попасть в хитро расставленные сети вражеских лазутчиков. О том же предупреждали десантников. О личной ответственности предупреждали особо. Рощин не думал, что подобных предупреждений избегал вновь прибывший старший лейтенант. Однако действовал он довольно свободно, что и расположило к нему майора. Захотелось выговориться до конца.
— Я поверил вам, — сказал Рощин. — Подумал о том, что если придется отвечать, то разложится на двоих, а это уже легче.
— Война снимет с вас остатки неуверенности, — словно раздумывая, медленно произнес Семушкин. — Не только с вас. Война учит…
Рощин вновь закурил. Затягивался он глубоко, дым выпускал тоненькой струйкой.
— Я почему вернулся к этому разговору. Тот инструктаж, который вы получили, остается в силе.
Я ухожу, вы остаетесь на базе. Неожиданности могут быть. У гитлеровцев опыт. Они забрасывали и забрасывают своих шпионов, засылают лазутчиков под видом беженцев, окруженцев, и вам здесь придется наладить проверку всех лиц, которые прибывают, особенно в одиночку.
— Да разве я этого не понимаю? — громко спросил Рощин. — Я против всеобщей подозрительности, повального недоверия. Доверяя, надо проверять, я это знаю.
— И отлично, — сказал Семушкин. — Значит, я уйду со спокойной душой.
Морозы могли вот-вот ударить. Шел снег. Прорвалось небо. Успеть бы, пока не суются гитлеровцы в глубинки. Трудно представить судьбу раненых. Октябрь на исходе. Три недели, как прорван фронт. Лютуют оккупанты. Стреляют людей. Тех, кто укрылся от плена, кто помог одеждой, едой. Раненых, военных и гражданских, всех, кто вызывает хоть какое подозрение. Худые вести сочатся, как кровь из незаживающей раны. Нечисть из щелей вылезла. Счеты с Советской властью сводит. Советская власть в каждом, вот и лютуют над всеми. Может быть, и нет госпиталя. Может быть, придут к пепелищу. Все равно проверить надо. Вдруг цел госпиталь, не добрались до него фашисты. Тогда вывозить надо раненых, и немедленно. Куда? Вариантов было несколько, остановились на Баевом болоте. Топкое болото, трудное. Посреди остров есть. Мало кто видел тот остров, не подобраться к нему, но и надежное убежище, если топи преодолеть. Лишь бы не опоздать, считал Семушкин, ходко вышагивая по лесу. Вместе с ним шли десантники. Чуть впереди Никонов и Лаврентьев. Это они добыли планшет с документами, перехватив на дороге связного. Москвичи. Добровольцы. Ребятам не исполнилось еще и двадцати лет. Коренастые, плотные. Неторопливы. Идут легко. Остальные из разных городов, разными путями попали в группу. Чхеидзе из Кутаиси. В Москву приехал на соревнование по легкой атлетике. Порывистый, горячий парень. Высокий, ладный. Острый глаз, белозубая улыбка. Армянин Гавалян из Дилижана, азербайджанец Кязимов из Шемахи. Два белоруса. Иванецкий, Ребрович. Оба довоенного призыва. Почти земляки. Иванецкий из Калинковичей, что под Мозырем, Ребрович — Бобруйский. «От Мозыря до Бобруйска, — говорит Саша Ребрович, — рукой подать». Коростылев из Ленинграда, Лузгин — ярославский, Задоров с Урала из Златоуста. Сержанты и красноармейцы. Разные, но в чем-то и одинаковые, похожие друг на друга. Все спортсмены в прошлом, хорошо подготовлены. Груз большой, но идут нормально, с шага не сбиваются. Облегчили ношу военврача Алексея Александровича Петрова, разложив часть инструмента и медикаментов по своим вещмешкам. Врач тоже выдерживает высокий темп перехода. Идет след в след за Семушкиным, не спотыкается. Дышит ровно. Опытного врача прислали из Москвы, хотя по внешнему виду этого не скажешь. Двадцать восемь человеку, а выглядит лет на двадцать с небольшим. Светловолосый, румяный. Руки пухлые. Но твердые. Видел Семушкин, как оперировал Петров раненого на базе. Знает свое дело. На службе с тридцать восьмого года. Награжден орденом Красного Знамени. Такие награды зря не даются. Человек, судя по всему, решительный. Когда они с Рощиным думали, брать ли врача с собой, сомнения были. В госпиталь готовились идти, там свой медицинский персонал. Петров проявил настойчивость. «Идти надо, — сказал Алексей Александрович. — Неизвестно, в каком состоянии раненые. Неизвестно, к чему придем». Он уже воевал. И с белофиннами, и в июне, июле с гитлеровцами, то есть с первых дней. Знает, что говорит.
По следам группы движется отряд капитана Светлова. Сложная задача поставлена перед Светловым. С ним подводы для раненых. Дорог выбирать не приходится, да и нет в этой глухомани дорог. Идут по корневищам, по нехоженому лесу. Хорошо, погода стоит ненастная. Ненастье для отряда прикрытие. Немцы в последние дни стали кружить над лесом. Вынюхивают, высматривают. Чувствуют, что в лесах укрылись окруженные части. Продержалось бы это ненастье. Хотя бы несколько дней. Но погоду не закажешь. Как не закажешь удачу, благополучного, без преследования, исхода, если цел госпиталь, если успеют. Успеть бы. Об этом все мысли, в этом слове вся боль.
Война начинается с первых выстрелов, смертей, с первой крови. Но одно дело, когда гибнут бойцы в окопах под бомбами, артиллерийским огнем, и совсем другое, если уходят из жизни люди, пережившие огонь атаки, поверившие, что теперь-то им не дадут помереть, на то, мол, они и врачи. И все-таки бойцы умирали. Даже те из них, кого еще можно было спасти. Потому что не осталось лекарств. Бинты, марля, белье, простыни стирались и перестирывались. Потому еще, что, кроме Вяткиной, не осталось в госпитале ни одного врача. Она да медицинские сестры, нянечки. И сознание безысходности положения, в котором они очутились. Больше всех мук терзали немые вопросы раненых. Они знают о безысходности. Одни устраивают истерики, другие — замкнулись, ушли в себя. На лицах многих печать обреченности. Чем успокоить, ободрить? В первые дни Вяткина еще надеялась на что-то. С каждым новым днем надежда таяла предрассветным, исчезающим на глазах туманом. Выйдет на крыльцо, оглянется, кажется, что каждый кустик, каждый еще не упавший листочек на дереве, каждая травинка опечалены. Не враз поверила, что пришла помощь. Увидела незнакомых людей. Приняла за окруженцев. Такое было. Отдельные группы и раньше выходили к госпиталю. Оставляли раненых, сами шли дальше. Пригляделась внимательнее, ощутила слабость. Ноги подогнулись, стоять не могла. Узнала Семушкина. Слабость длилась мгновение. Не помня себя, рванулась из кабинета, пробежала вестибюль, слетела с крыльца.
— Вы!
— Нина!
Не могла говорить. Не получалось. Только первые буквы слов выговаривала. Обхватила Семушкина за шею, уткнулась в его шинель. Билась о грудь Семушкина ее голова, мелко тряслись плечи. Сквозь спазмы горла выдавливался и стон, и плач.
— Господи! Иван! Товарищи!
Хоть какие слова смогла произнести.
— Иван!
Когда его к ним в клинику привезли, когда она к нему в палату вошла, сердце само подсказало ей — он. Но Иван ушел. Ушел, чтобы не вернуться. На долгие годы ушел. Сказал, что навсегда. Так и написал в том единственном письме. Она не поверила. Знала. Была убеждена в том, что не может уйти навсегда тот, для которого ты, можно сказать, на свет родилась. Радость, восторг, боль, обида, страх — все, что могут испытывать люди в разные периоды своей жизни, выплеснулось на нее разом, она не сдержалась, разревелась до истерики, до такой степени, что Петрову пришлось срочно распаковывать вещмешок, успокаивать женщину с помощью лекарств.
Несколькими часами позже во дворе госпиталя появился отряд Светлова с подводами, и тут уже все поняли, что пришла помощь. Из главного корпуса, из складов и подсобных помещений выбегали сестры, няни. Обнимали бойцов. Целовали. Причитали. Несмотря на холод, распахнулись окна. Выглянули раненые. Те из них, кто мог двигаться, выскакивали в исподнем во двор. Мелькали костыли, палки.
Из рассказа Н. А. Вяткиной
26.10.41 г.
«…Трудно говорить, понимаешь, здесь такое творилось. Страшно было. Шестого октября… В понедельник… Связной прискакал с приказом об эвакуации. Часов в десять или около того, точно не помню. Машины подошли. Мы погрузились быстро. Часа в два уже поехали. Лес миновали, на дорогу выбрались. Тогда-то все и произошло. Будто ждали они нас. Танки появились, мотоциклы. Стреляли в упор. Не посмотрели, что машины санитарные, видели, что колонна с ранеными, и стреляли. Танки сбрасывали машины с дороги, давили гусеницами людей… Не могу… Такое творилось… Мне плохо стало. Очнулась в лесу. Рядом на траве генерал Веденеев лежит. Его к нам накануне доставили. Он без сознания был. Ранение тяжелое, крови много потерял. Ему ведь только-только операцию сделали, а тут эвакуация. Я огляделась, вокруг меня сестры, няни в голос ревут. Успокаивала, как могла. Раненых надо было собирать. Тех, кто жив остался. Веденеев жив был, значит, и другие могли остаться в живых. Сестры сказали, что я это Веденеева на себе тащила, когда немцы ударили. А я и не помнила. Видела только, как гусеницами они по людям… Что же за нелюди-то такие, Ваня? Как же жить они после этого могут? Спать, есть, воздухом дышать… Зверь такой жестокости себе не позволит…
Делать надо было что-то. Пошли раненых собирать. Перед глазами такое открылось. Мертвым лица от ужаса свело. Опушка леса в крови. Кровь, остатки тел на деревьях чернели. Трава от крови утяжелела, полегла. По крови мы и шли.
Из врачей я одна осталась, остальные погибли. А какой из меня врач, только звание воинское. Терапевт я. Но и людей надо было спасать. Машины целой не осталось. Нам колхозники помогли. Узнав про беду нашу, подводы пригнали, помогли раненых перевезти. Мы сорок девять раненых привезли. Это из двухсот-то сорока. Бои тогда не прекратились, гремело кругом. Трудно было. Ни лекарств, ни продуктов после разгрома не осталось. Раненых к нам несли и везли. Тут полковника Бородина привезли. Тоже тяжелый. Узнали мы от бойцов, что штаб разгромлен. Страшно стало вдвойне. Ждали, что с нами станет. Подняться бы да уйти… Куда? На чем? Раненых не оставишь. Хорошего не ждали. После того, что случилось, после того, чему стали свидетелями, надеяться на жалость, на гуманное отношение не могли и выхода не видели. Так и жили с надеждой на чудо. А где оно, чудо, в чем? Армия погибла, не до нас — это мы понимали».
Базальт — Топазу
26.10.41 г.
«…В ЛЛОШ (Лиховской лесной оздоровительной школе) 106 раненых, один врач, отсутствие продовольствия, медикаментов. Живы Веденеев, Бородин. Эвакуирую госпиталь в квадрат 34–70 (Баево болото). На время перехода связь прекращаю. В эфир выйду по окончании эвакуации».
Базальт —
Двадцать седьмому (Рощину)
через Центр
26.10.41 г.
«…Начинаем эвакуацию госпиталя. Действуйте в соответствии с ранее разработанным планом».
Было, он помнит. Мучительно давалось то единственное письмо к ней, которое отправил из санатория. Обвинял себя в отступничестве, оправдывал стремительностью развивающихся в мире событий. Думал о ней в Озерном, том далеком лесном поселке, где восстанавливал здоровье и силы после санатория, работая в сапожной артели. Отбросить бы сомнения, поехать, увезти. Куда? В санатории он начал тренировки. Продолжил их в Озерном. Чувствовал, знал, что и эта болезнь и вынужденный отдых — явление временное. Два чувства столкнулись в нем. Одно, естественное, требовало остановки. Шел четвертый десяток лет. В то же время память выхватывала из прошлого события, когда приходилось жить на пределе сил. Вспоминался весь путь от «сиротского дома» до последнего поединка в Бендершахе. Сознание кричало: хватит, остановись! Остановка сулила неузнанное. Жизнь среди своих, создание семьи. Думалось об этом постоянно, до головной боли. Но та же боль и предостерегала, возвращая мысли на круги своя. Привыкнув подвергать анализу не только события, но и собственное состояние, Иван Захарович считал подобные желания проявлением слабости, последствием заболевания. Перемелется — мука будет. МукА или мУка? В Озерном он думал, что чувство его пройдет, как прошло оно после отъезда из Стамбула. Перемелется — обойдется, так надо понимать народную мудрость. Он помнил Лейлу, то, как тоска по любимой женщине глохла, любовь перешла в милые сердцу воспоминания о ней, которые с годами становились все реже и реже. С Ниной было сложнее. Вернее, в отношении Нины. Сказывался, по всей видимости, возраст. Чем он только ни глушил свои чувства к Нине. Назревали события в Испании. Началась гражданская война. Он уехал в эту страну. Вернулся. Работал на Урале. Вот тогда-то, в коротком промежутке времени между возвращением из Испании и началом большой войны, к которой шла Европа на протяжении всех последних лет, появилось в нем чувство собственной обделённости. Рушился монолит, который воздвиг он в молодые годы, определив раз и навсегда свое особое место в жизни. Перемелется — мука будет. Мука или мука? Получалось так, что не перемололось. Он готов был вернуться к началу, но на пути к возвращению встало 22 июня 1941 года. Воскресный день ворвался в жизнь бомбами, вторжением, не оставил ни времени для раздумий, ни выбора.
Было. Он уходил от нее, мучился, а она рядом оказалась, посреди огня. Всегда была рядом. Могла быть. Не от нее он уходил, от себя, так получалось. От сознания ошибки было горько и больно. Как бывает больно от удара, от безжалостно сорванного бинта с незаживающей раны. Поговорить бы, все объяснить. Не до разговоров. Оба врача, и Петров, и Нина, стали осматривать раненых. Многим требовались срочные операции. Эвакуация — дело нешуточное. Идти лесом, по бездорожью. Пока шел осмотр, Семушкин готовил оборону на случай появления гитлеровцев. Госпиталь они не обнаружили, но это чистая случайность. Они могут появиться в любой час, в любую минуту. Семушкин отдал распоряжение, и на лесной дороге бойцы устроили завалы, заминировали подходы к госпиталю. Выставили дозоры. Петров тем временем закончил осмотр.
— Есть раненые, — доложил он, — о транспортировке которых не может быть и речи. В том числе и генерал-майор Веденеев.
— Сколько времени уйдет на операции? — спросил Семушкин.
— Минимум сутки, — ответил Петров.
Сутки. Что может произойти за это время. Нина вспомнила и рассказала о чрезвычайном происшествии, которое произошло в госпитале накануне.
Из рас сказа Н.А. Вяткиной
26.10.41 г.
«…Я уже говорила тебе, что продуктов не осталось. Жили тем, что девчата из деревни принесут. Но был у нас и неприкосновенный запас. Сахар, масло, мука, сухофрукты. Эти продукты мы расходовали только для тяжелораненых. Хранили отдельно. Хотя и не запирали особо. Не могли предположить, что на нашу последнюю надежду у кого-то рука может подняться. И все-таки нашелся такой. Санитаром назвался. Он перед тем недели за полторы у нас объявился. Сказал, что к своим пробивается. Никанор Трифонович Глушков. Я тебе не могу объяснить, какой он. Обыкновенный. В годах. Тихий. Слова не повысит. Он и забрался в кладовку. На месте преступления его застали. Чуть было не застрелили. Но это же самосуд. Разве я могла допустить такое. С отчаяния или как. Люди мы и судить должны по-человечески. Приказала запереть его. Ночью он сбежал. Охраны у нас не было. Кроме пограничников. Но они все в дозоре, возле дороги, подходы к госпиталю охраняли. Вот он и сбежал».
Семушкин познакомился с пограничниками, о которых говорила Нина. Шесть бойцов под командованием старшины Шувалова. Старшина служивый, из сверхсрочников. Лет сорок ему. К госпиталю вышли три дня назад. Да мало ли, по словам Нины, выходило к госпиталю бойцов. Оставляли раненых, а сами шли дальше. Эти остались. Было их десять человек. Троих старшина Шувалов отправил по деревням с заданием собрать сколько можно подвод, найти добровольцев из населения, чтобы помогли вывезти раненых подальше в лес, а если повезет, то и связаться с партизанами. Пограничники охраняли лесную дорогу к госпиталю с единственной целью, если нагрянут немцы, дать им бой, увлечь их за собой, прочь от госпиталя. Было у пограничников два ручных пулемета, противотанковое ружье, трофейные автоматы. Шли они долго, от самой границы, решали и так и эдак, но остались. После побега Глушкова приготовились к худшему. «Как гам ни крути, но эта сволочь наведет гитлеровцев на госпиталь», — сказал Шувалов. Семушкин думал о том же. Из опыта работы в разведке Иван Захарович знал, что при малейшем подозрении на провал, если это не было паникой впечатлительных людей, менялись или замораживались явки. Опыт работы партизанской войны в Испании заставлял немедленно сменить дислокацию. Но именно последнего он и не мог сделать. Сутки Петров просил на операции. Еще одни на то, чтобы раненых выдержать в покое. Завалы, минирование — все это полумеры. Как быть дальше?
Люди тогда воюют самоотверженно, когда перед ними поставлена конкретная цель, каждое подразделение, каждый боец знает свою задачу. Семушкин привел людей для того, чтобы эвакуировать госпиталь. Об этом знает каждый боец. Каждый готов был к неожиданностям. К тому, что могут застать лишь пепелище, нарваться на засаду, подвергнуться преследованию. Неожиданностей не произошло. Жив, действует госпиталь. Есть подводы, определен маршрут. Задержка на двое суток — риск, и не малый. Тем более если учитывать побег Глушкова. Как отнесутся к задержке люди? Что скажут командиры?
Семушкин сидел за столом в кабинете начальника госпиталя, как о том говорила табличка на двери, внимательно просматривал списки раненых. Против каждой фамилии стояла пометка Петрова. Легких раненых не было. Ампутированные конечности, осколочные и пулевые ранения в голову, в грудь, в брюшную полость. Из ста шести человек только двадцать два могли идти с помощью и при поддержке здоровых людей. Остальные — лежачие. Светлов пригнал тридцать подвод. Мало, если даже учесть, что некоторые раненые могут ехать сидя в телегах. Лежачих много — вот в чем дело. С таким обозом не поскачешь в лесу по бездорожью. Если навалятся немцы, если идти придется, оставляя горячие следы.
Темнело. Долгие осенние сумерки опускались на лес. За окном падал и падал снег. Шел он густо. Видны были только близстоящие деревья да очертания строений бывшей школы, двор с подводами, с людьми, хлопотавшими возле лошадей. В кабинет вошли Светлов и Шувалов. Иван Захарович объяснил обстановку. От лесной оздоровительной школы до Баева болота сорок семь километров. Раньше так считалось, до прихода оккупантов. С оккупацией, когда дороги контролируются, расстояние значительно удлинилось. Пробираться придется по целине, реки переходить вброд. Не исключено, что уже сегодня немцам известно о существовании госпиталя. Нападения можно ждать в любое время, а начинать эвакуацию нельзя. Семушкин показал командирам список раненых.
— И все-таки я считаю, что мы должны немедленно подниматься и уходить, — сказал Светлов.
Шувалов молчал.
— Во всех случаях, — продолжал говорить Светлов, — нам придется пересекать дорогу Вязьма — Лиховск, иначе к Баеву болоту мы не попадем. Эту дорогу гитлеровцы перекроют сразу, как только узнают о нашем движении. Что тогда? — спрашивал Светлов. — Гибель всего обоза? Потеря всех раненых?
— Да, но часть раненых мы потеряем, если двинемся немедленно, — напомнил Семушкин.
Шувалов молчал.
— Война есть война, — сказал Светлов. — Когда выставляются заслоны при отводе войск, людей посылают на смерть, чтобы сберечь основные силы.
В словах Светлова была логика. На войне приходится жертвовать частью, чтобы уберечь целое. Но на войне должно быть, есть и всегда было особое отношение к раненым. Об этом он и напомнил Светлову.
Шувалов молчал. Семушкин разглядывал карту. Он был далек от мысли, что Светлов беспокоится о собственной судьбе. Думал он и предлагал действовать по схеме, им самим не раз проверенной, когда он вел людей из окружения.
— Мы потеряем больше, если задержимся, — стоял на своем Светлов.
— Потеряем или можем потерять? — спросил Семушкин. — Выходить немедленно — обрекать тяжелораненых на верную смерть, так сказал врач. В задержке есть риск. Но есть и надежда. Мы все-таки исходим из вероятного предательства Глушкова. Мы не должны забывать и о том, что госпиталь в стороне от дорог. Я не сомневаюсь, что гитлеровцы придут сюда, вопрос — когда?
— А если сейчас? В ночь или утром?
— Придется принять бой, — объяснил Семушкин. — Мы подготовились. Оборудованы позиции, устроены завалы, подходы к госпиталю заминированы.
— Этого хватит на несколько часов, — возразил Светлов.
— Как раз, чтобы добраться до дороги и пересечь ее с обозом раненых, — сказал Семушкин.
— Я и говорю о дороге, — настаивал на своем Светлов. — С таким обозом разве ее перейдешь?
— Жить, конечно, всем хочется, — подал голос старшина Шувалов.
Сказал и замолчал. Не понять — за немедленную он эвакуацию раненых или против. Долгий путь проделала группа Шувалова. Встретился госпиталь — остались. Готовились драться с немцами. Но надежда растет с появлением шансов.
— Совесть тоже надо иметь, — все так же глухо продолжал говорить старшина. — Мы, когда на госпиталь наткнулись, тоже решали: дальше идти или оставаться. Остались. Как жить потом, если уйти.
— Вы за то, чтобы ждать? — спросил Семушкин.
— Каждый раненый вправе надеяться на жизнь, — ответил Шувалов. — Если надо ждать, куда от этого денешься. Только не следует всем здесь торчать. Кого можно, надо сегодня же в ночь, а нет, с утра переправить через дорогу. И отряд с ними отправить. Маленькой группе легче будет уйти.
— Все так, — сказал Семушкин. — Но маленькой группе и отбиться будет тяжелей.
За окном послышалось движение. Шувалов ближе всех сидел к окну, выглянул во двор.
— Похоже, мои вернулись, — сказал он.
Во двор въезжали подводы, правили ими женщины и подростки. Прибыло двенадцать подвод.
— Соколов! — крикнул Шувалов, распахнув окно.
На зов старшины отозвался высокий сутулый младший сержант. Он махнул рукой в знак того, что понял, сказал что-то красноармейцу рядом, заторопился на зов. Вскоре он докладывал старшине о выполнении задания. Собрали, что могли. В некоторых деревнях уже побывали немцы. Не то что лошадей, кур не оставили. Партизаны, говорят, есть, действуют, но найти их не удалось.
Сержант Соколов докладывал своему старшине о поиске, но чувствовалось, что ему не терпится самому спросить у Шувалова, откуда во дворе столько много подвод, откуда пришла помощь.
— Мы, выходит, зря искали, товарищ старшина? — спросил он Шувалова, скосив глаза на командиров.
— На войне зря ничего не делается, если с умом, товарищ сержант, — ответил старшина. — Не приведи товарищ старший лейтенант Госбезопасности отряд, очень бы пригодились ваши подводы.
— Как теперь-то с ними? — кивнул сержант на окно. — Там женщины, пацаны, два деда.
— Люди могут вернуться домой, товарищ сержант, — сказал Семушкин. — Нам необходимы только подводы.
Иван Захарович, подумал о том, что теперь, когда транспортных средств достаточно, и даже с избытком, можно будет разбить отряд, как это только что предложил Шувалов. Основную, большую часть раненых можно отправить за дорогу Вязьма — Лиховск. С обозом отправить Светлова. Группу старшины Шувалова, десантников оставить при себе для обеспечения перехода тяжелораненых. На случай появления немцев, на случай преследования организовать ложный маневр. Его обеспечат десантники. Они пойдут замыкающими, сопровождая пустые подводы, постоянно демаскируя себя, прокладывая след в направлении Колотовских торфоразработок и тем самым увлекая немцев в противоположную от Баева болота сторону.
Семушкин поделился мыслями с командирами.
— Есть, — ответил на это Шувалов.
Светлов молчал. Он подумал о том, что его только что высказанные сомнения в нецелесообразности задержки выглядят так, будто он пекся о своей жизни. Несправедливо.
— Почему именно я должен уходить первым? — спросил Светлов.
— Приказы не обсуждаются, — напомнил Семушкин.
Светлов так сжал челюсти, что обозначились желваки на скулах. Семушкин понял его состояние.
— Так надо, капитан, — сказал он. — Не держите в голове дурного. Если проведете обоз через дорогу и немцы вас не заметят, — это будет спасением и для нас.
Светлов попытался настоять на своем, говорил о том, что у него опыт, но в конце концов с мнением Семушкина согласился. Стали разрабатывать предложенный Семушкиным план.
Начальник тылового района сорокасемилетний полковник Вильгельм Хубе просматривал рапорты и донесения. Грузный, лысеющий, он сидел в глубоком кресле, за широким дубовым столом, стараясь сосредоточиться на документах. Хубе нервничал. Разговор по телефону со Смоленском, с особо уполномоченным СД в группе армий «Центр» полковником Гансом Кристаллом вывел Хубе из себя, внес в его душу смятение. Хубе распорядился никого не впускать в кабинет, разложил перед собой карту района, рапорты, донесения комендантов, командиров специальных подразделений. Хубе хотел понять закономерность. По его глубокому убеждению, боевые действия в тыловом районе, которые приходилось вести отрядам безопасности, есть не что иное, как стычки с выходящими из окружения частями Красной Армии. В Берлине его предупреждали, что русские сражаются до конца. Он отмахнулся от предупреждений. Когда разбита армия, считал Хубе, сопротивление отдельных подразделений может носить временный характер. Основная масса разбитых войск сдается в плен. Так было во все времена, во всех войнах. Могут возникать лишь отдельные очаги сопротивления. Отметки на карте, рапорты и донесения говорили о другом. Предупреждения приобретали видимые черты. Войска безопасности несли потери. Подвергались нападению воинские части, следующие на фронт. Были попытки нападения на отдельные гарнизоны. Причем количество стычек, засад постоянно росло. Обращает на себя внимание тот факт, что в боях участвуют не только солдаты, но и гражданские лица. Подобное не укладывалось в сознании. Население принимает ту власть, на стороне которой сила. Так тоже было во все времена, во всех войнах. Хубе помнит, как отнеслись в Берлине к первым сообщениям о появлении партизан в Белоруссии. Директивы предусматривали появление партизанских соединений только на Украине. Но плану «Барбаросса» считалось, что население Белоруссии останется нейтральным. Считалось также, что для подавления сопротивления населения оккупированных районов будет достаточно устрашающих акций со стороны охранных войск. Партизанская война в Белоруссии разгорелась с первых дней оккупации. Похоже, что и здесь, на землях Смоленщины, она может принять угрожающие размеры. Те события, которые виделись за строчками документов, наталкивали Хубе на подобные выводы, в которые он со своей стороны не мог поверить. В глубине души Хубе надеялся, что сопротивление русских в его тыловом районе явление временное. На оккупированной территории остались партийные и советские руководители, штабы разбитых частей. Они и направляют, руководят действиями солдат, преступников из лиц гражданского населения. Именно преступников, ибо выступать с оружием в руках против власти — преступно.
Управление тыловым районом находилось в имении какого-то русского князя. Усадьба старая, но теплая. Перед войной здесь размещался Дом пионеров. Хубе застал шкафы с моделями самолетов, танков, на стенах висели вышитые полотна, детские рисунки. Он приказал очистить помещение, оборудовать так, чтобы ничто не отвлекало от работы. К зданию протянули линии связи. Нижний этаж заняли солдаты охраны. На втором этаже оборудовали кабинет. Здесь же были жилые комнаты начальника тылового района. Из окон открывался вид на старинный живописный парк. Парк раскинулся на берегах небольшой речушки, которая образовывала каскад прудов. Пруды соединены между собой постоянно журчащими стоками, через которые перекинуты арочные мосты. На берегах прудов, в затаенных местах парка светятся легкие с решетчатыми вставками беседки. Дорожки ухоженные, сухие. Деревья огромные, хмурые. Липа, сосна, ели, березы. Между ними заросли кустарника. Начальник охраны просил было разрешения на то, чтобы вырубить парк. В целях безопасности. Хубе разрешил свалить только те деревья, которые подступали к дому.
В должность начальника тылового района Вильгельм Хубе вступил сразу, как только войска ворвались в город. Он с трудом получил это назначение. Желающих было много. Многие стремились попасть на Восток, не опоздать. Хубе буквально выклянчил эту должность. Помогли связи, друзья. Засчиталось то, что к движению он примкнул в самом начале. Полковника Хубе пока еще не смущало то обстоятельство, что осуществление плана «Барбаросса» задерживается. Главное, считал Хубе, снова прорван фронт, русские отступают, передовые части вермахта вышли наконец на ближайшие подступы к столице большевиков. Поход вот-вот закончится. На Красной площади состоится парад победителей. Участников похода на Восток ждут награды, повышения в чинах, новые должности. Назначение Хубе начальником тылового района, сравнимого по территории с европейским государством, открывало возможность стать генералом. Засиделся он в полковниках. Пять лет без движения в звании. За это время многие обошли Хубе. Другие — сравнялись с ним. Тот же Ганс Кристалл. До тридцать шестого года он ходил в подчиненных у Хубе. В тридцать шестом его послали к Франко. Вернулся полковником. Полковник в тридцать лет.
Воспоминания о Кристалле напомнили Хубе о звонке особо уполномоченного группы армий «Центр» из Смоленска. Кристалл говорил по телефону резко и грубо. Он требовал пресечь деятельность сил сопротивления в тыловом районе, намекал, что в противном случае Хубе ждут неприятности. Эти требования и вывели Хубе из себя. Он ли не старался для партии, когда этот выскочка Кристалл под стол пешком ходил. Работал не где-нибудь на периферии — в Берлине. С цепями и кастетами ходили на демонстрантов. Жгли книги на площадях. Громили синагоги. Брали коммунистов, им сочувствующих. Рвали глотки врагам нации, вытягивали из них жилы. Старались, а потом многих из движения оттерли, как оттерли самого Хубе. Поставили в вину якобы добрые отношения с Рэмом, с этим дерьмом. Хубе не знал, что сотворил Рэм и его окружение, но они пошли против фюрера, а значит, и против нации. Таким не место в рядах национал-социалистической партии. Об этом Хубе говорил всюду, но до конца отмыться от налипшей грязи не смог. В итоге каждый выскочка теперь требует с Хубе. Требует и угрожает, вот что обиднее всего.
Взгляд Хубе уперся в дверцу сейфа. Большой в полстены сейф солдаты притащили из местного отделения банка. Хороший сейф. В кабинете стояла мебель. Большие, под потолок, часы в шкафу из красною дерева — достопримечательность местного музея, стулья из гарнитура старинной работы, большой кожаный диван. Висели картины. Многие из них были подлинными. Статую какого-то древнего римлянина принесли ему в кабинет. Но главным был сейф. Хубе любил сейфы. В них он видел олицетворение власти, надежности своего положения, над которым нависла угроза. Именно угроза, ибо из телефонного разговора Хубе понял, что особо уполномоченный группы армий «Центр» Ганс Кристалл готов подставить под удар кого угодно, лишь бы самому предстать в выгодном свете перед командованием. Спрос за безопасность тылов с него. С таких, как он, в первую очередь. Чтобы как-то выкрутиться, Кристалл будет искать козлов отпущения. Так надо понимать его угрозу. Хубе достаточно знал Кристалла. Этого выскочку вытащил из Мюнхена Гиммлер. Гиммлер послал Кристалла в Испанию к Франко, откуда тот вернулся полковником. Кристалл всегда ровный. Не в его манере выказывать свои чувства. И если дело дошло до угроз, дело швах. Значит, и руководство армейскими соединениями, и Берлин обеспокоены положением в тылах. Кристалл знает, откуда дует ветер.
Хубе разглядывал карту. Постепенно ему удалось сосредоточиться на документах, на той мысли, что есть, обязательно должен быть организующий центр и, чтобы пресечь деятельность сил сопротивления в тыловом районе, как о том сказал Кристалл, надо найти этот центр. Рядом с картой лежал листок из ученической тетради. Хубе долго не обращал на него внимания. Вдруг его словно что подтолкнуло. Он взял листок, исписанный корявым почерком, перевернул его, вчитался в строчки перевода. Это было сообщение одного из местных жителей о размещении в деревне Заборье штаба русской армии. Оно поступило восьмого октября. Тогда же в районе этой деревни был выброшен воздушный десант. Хубе хорошо помнит тот день. На помощь десантникам пришлось посылать специальный отряд. Каким-то чудом русским удалось вырваться. Но ведь штаб остался в тыловом районе. Они не могли уйти далеко. Хубе вспомнил поездку в деревню Качаново. Возле этой деревни нарвался на засаду отряд зондеркоманды обер-лейтенанта СС Ганса Торпа. Около ста убитых и раненых вынесли из леса. Тогда он воспринял стычку, как одну из многих, не усмотрев за ней особенностей. Теперь просматривалась закономерность.
Хубе поднялся рывком, подошел к сейфу. Извлек докладную Торпа, схему боя, объяснительную записку. Вернулся к столу. По мере того, как разбирался и сопоставлял документы, в нем росла уверенность — он был рядом с целью. Штабы армий охраняют специальные подразделения. На одно из таких подразделений и нарвался отряд Торпа. У них автоматическое оружие, снайперы. Они в совершенстве владеют тактикой скоротечного боя. Они охраняли штаб, которому удалось уйти из Заборья. К таким выводам пришел Хубе. В тот же день комендантам Лиховска, Подворья, Кутова, командирам всех подразделений охранных войск тылового района ушло распоряжение. Хубе приказывал разработать мероприятия по поиску штаба армии русских.
Несколько дней Хубе провел в Смоленске. Вернулся озадаченный. Многие начальники тыловых районов, с которыми он разговаривал, приехали в штаб группы армий «Центр» с просьбой о помощи. Плохо дело, впервые подумал Хубе. Москву не взяли, тревожно в тылах. Сколько усилий потрачено на то, чтобы восстановить полотно железной дороги, взорванное русскими при отступлении, взрывы, однако, продолжаются, летят под откос воинские эшелоны. Бои, нападения, потери. Гибнут солдаты. Не на фронте — в тылу. Он вернулся к себе, и здесь его ждали новые сообщения. Комендант Лиховска обер-лейтенант Карл Вигон сообщал: «Подтверждение о докладных от 17.10.41 г. не получил. В обусловленное графиком время не явился унтер-офицер связи Адольф Рейнхальт». «Не явился, — произнес вслух Хубе. — Он исчез — этот унтер-офицер, и перехватили его русские». Хубе говорил сам с собой. Другие коменданты докладывали о выведенных из строя линиях связи, о нападениях, о перехваченных русскими документах. Картина складывалась неблагоприятная, но больше всего волновало исчезновение связиста. Выходило, что русские берут под контроль дороги. Выходило, что по дорогам можно передвигаться только с охранением, под прикрытием танков и бронетранспортеров. Начальник тылового района отправил Вигону письмо. «Сообщаю для информации и принятия неотложных мер, — писал Хубе. — Унтер-офицер связи Адольф Рейнхальт с пакетом был отправлен в соответствии с графиком 19.10.41 г. в 14.00. Контрольный пост 44-В миновал и 14.25. С патрульным бронетранспортером встретился в 14.50. Другими сведениями не располагаю. В пакете содержались следующие документы: подтверждение о получении ваших докладных от 17.10.41 г., распоряжение о подготовке и проведении мероприятий, связанных с поиском штаба русской армии, инструкция о проведении особых акций устрашения населения, распоряжение комендантской службы об изменении порядка учета прибывающих и отбывающих солдат и офицеров, приказы службы тыла от 15 и 16 октября сего года. По делу исчезновения унтер-офицера связи Адольфа Рейнхальта назначено расследование, Окажите помощь и содействие следственной группе…»
Время бежало зримо, как сыпучий материал в песочных часах. Постоянно несколько раз в день звонил из Смоленска Кристалл. С него, похоже, слетает заносчивость. Он не угрожает. Он теперь просит навести порядок. Хубе вновь побывал в Смоленске. Кристалл принял его и разговаривал с ним, как с товарищем. Он сидел за столом прямой, как штык, был все такой же непроницаемый, но что-то изменилось в нем. Он говорил на равных. А ведь совсем недавно Кристалл старался всячески отодвинуться от старых, проверенных кадров. «Время ваших мелких погромов прошло, — говорил он одному из старейших членов партии, — наступил наш час — час большой политики и глобальных действий». Каково было слушать такое. Мол, вы свое дело сделали, надо готовиться править миром, а это не для вас. Теперь он говорит другие слова. Внимательно выслушал предположение Хубе о том, что силы сопротивления направляются центром и этот центр здесь, на оккупированной территории. Скорее всего — это штаб русской армии, который так и не удалось захватить. «Если ваше предположение верное, — сказал Кристалл, — у них должна быть рация». Он сам связался с командиром отряда радиоперехвата капитаном Мейтенфиллем, попросил сосредоточить внимание специалистов отряда на прослушивании эфира, помог Хубе получить передвижной радиопеленгатор.
Из Смоленска, не заезжая к себе, Хубе направился в Подворье, Кутово, Лиховск, лично встретился с комендантами, командирами специальных подразделений. Хубе действовал. По приказу начальника тылового района, по его, Хубе, приказу захватывались и расстреливались заложники, совершались показательные казни, сжигались деревни. Русские должны понять, постоянно напоминал подчиненным Хубе, что отныне у них нет выбора, они могут только подчиняться, иначе всех их ждет смерть. Смерть, смерть, смерть! Когда Хубе произносил это слово, он стучал по столу кулаком, лицо его наливалось кровью, глаза смотрели на подчиненных не мигая, и это производило впечатление. Хубе был уверен, что его приказы будут выполнены. Начальник тылового района вернулся к себе, но здесь его догнал рапорт коменданта Лиховска. «Сегодня, в 15.05 на дороге Лиховск — Сужма, — сообщал Вигон, — патруль задержал неизвестного в форме рядового Красной Армии без знаков различия и без оружия. При допросе задержанному пригрозили пыткой третьей степени, надобность в которой отпала. Неизвестный показал следующее. Рядовой Никифор Трифонович Глушков был призван в армию в июле сего года, направлен для прохождения службы в хозяйственный взвод сорок седьмого полка двести восемнадцатой стрелковой дивизии. Советами недоволен. В 1935 году судим за растрату. Новым властям объявляться не хотел. Рассчитывал найти родственников в Лиховске, выправить гражданские документы, открыть торговлю. По показаниям задержанного, в помещениях бывшей лесной оздоровительной школы, в двенадцати километрах от Лиховска, размещен госпиталь. Раненых больше ста. Охрана — десять человек, пограничники, под командованием старшины Шувалова. Вооружены пулеметами, трофейными автоматами, гранатами. Медицинскому персоналу помогают местные жители из деревни Кутово. Для проверки показаний задержанного, а также для проведения особой акции мною в район деревни Кутово и лесной оздоровительной школы направлен подвижной отряд зондеркоманды 5-В обер-лейтенанта СС Г. Торпа…»
Мой бог! Скоро исполнится месяц, как прорван фронт, а неожиданности следуют одна за другой. Комендант Подворья сообщает о новых нападениях. Уничтожена колонна. Погибло пять офицеров, сто тридцать девять (!) солдат. Подбито два бронетранспортера, сожжено пятнадцать автомашин. В районе Кутова пропал обоз с продовольствием. Перебита охрана обоза. Обнаружен госпиталь. В нем лечат солдат. Лечат, чтобы вернуть в строй, чтобы они смогли вновь взять оружие. И где? В двенадцати километрах от Лиховска! Негодованию Хубе не было предела. Он и раньше не отличался сдержанностью, а тут дал волю гневу, кричал на подчиненных, издал грозный приказ всем комендантам, всем командирам подразделений охранных войск. Хубе требовал активных действий.
К вечеру, в сумерках, начальник тылового района выходил в парк. Он взял себе за правило каждый день гулять в парке. Без этих прогулок он не мог спать, спокойно думать. Ходил не торопясь. Дышал глубоко. Прогулки успокаивали, создавали определенный настрой. Он шел от дерева к дереву, останавливаясь, разглядывая пушистые кроны могучих сосен. Шел дальше. Подолгу стоял на небольшом арочном мосточке, прислушиваясь к журчанию воды, под ним. Подмораживало. Деревья, казалось, сделались еще стройнее. Привычка гулять по парку переросла в потребность. Хубе чувствовал себя разбитым, если не удавалось прогуляться по парку. В последнее время, особенно после поездки по тыловому району, и прогулки усталости не снимали. Тишина парка казалась обманчивой. То и дело Хубе ловил себя на мысли, что заросли старинного парка являются идеальным местом для засады. Он стал испытывать страх. Это чувство впервые пришло к нему в дороге, когда он возвращался из Лиховска. Ехал он уже в сумерках, справа и слева тянулись бескрайние заросли. Глядя на них, Хубе подумал о разности положений, в которых с одной стороны находятся охранные войска, с другой — те силы сопротивления, которые действуют в тыловом районе. Под контролем одних — населенные пункты и дороги, на стороне других — топи, болота, заросли, в которых они могут не только укрыться, но и подготовиться к нападению, наблюдать за дорогами, за тем, что делается в населенных пунктах. Хубе вспомнил охоту на волков с самолета на севере Канады, где ему удалось побывать в молодости. Волчья стая бежала, стремясь во что бы то ни стало скрыться, но каждый хищник был обречен. Гремели выстрелы, азарт охватил охотников, летал и летал самолет. Подстреленные волки кружились, ползли, поднимали к небу оскаленные морды и затихали. Они не могли ни уйти, ни скрыться. Их слишком хорошо было видно охотникам. При воспоминании о той охоте, при виде этих хмурых российских лесов и появился тот первый страх, который все чаще и чаще накатывал на Хубе. Мы видимы со всех сторон, думал Хубе, и в этом преимущество русских. Чтобы вырвать это преимущество, необходимы дополнительные силы, помощь фронта. Но где эта помощь и будет ли она оказана? Хубе внимательно следит за сообщениями. Они полны победного тона, но темпы наступления упали. Продвижение армий исчисляется немногими километрами. На отдельных участках войска вынуждены перейти к обороне. Получается порочный круг, из которого трудно выбраться. С одной стороны — не обойтись без помощи фронта, с другой — фронту необходима помощь. И ее неоткуда взять. Самим приходится туго. Тревожное положение во всех тыловых районах, не говоря о Белоруссии, где до сих пор не прекращаются боевые действия, где на борьбу с партизанами брошены части из войсковых соединений. Мысли Хубе все чаще возвращались к этим боевым действиям, к тому обстоятельству, что и на территории подчиненного ему тылового района борьба становится все ожесточеннее. Почему они воюют, пытался понять Хубе. Все живое подчиняется силе, рассуждал он. Мышь замирает в когтях кошки. Удав лишь посмотрит на свою жертву, и та покорно ждет своей участи, даже не пытаясь убежать. Потому что и кошка, и удав — сила. Он, Хубе, тоже сила. Стоит во главе мощного карательного аппарата. Покорности тем не менее нет. Рушилась логика рассуждений. С каждым днем он отмечал, что водоворот сопротивления расширяется, захватывая все новые и новые силы. Откуда они берутся? Кто ими руководит? Что движет людьми? Наступит ли конец налетам, засадам, нападениям? Вопросы росли снежным комом, рухнувшей с гор лавиной, выстраивались бесконечно длинным рядом. Ответов не было. Как не было уверенности и в том, что завтра, сегодня, сейчас не откроются новые неожиданности типа обнаруженного под боком у Лиховской комендатуры госпиталя русских или чего-то другого, чего и не предположить.
Начальнику тылового района
567, полковнику СД В. Хубе
Сов. секретно. 567.
№ 17-В, 28.10.41 г.
«…Расследованием исчезновения унтер-офицера связи Адольфа Рейнхальта установлено следующее. Рейнхальт пропал 19.10.41 г. в промежутке времени от 14.50 до 15.20 на сорок седьмом километре патрулируемой дороги Вязьма — Лиховск. Косвенные улики дают возможность предположить, что мотоциклист был сбит с машины натянутой через дорогу проволокой. Ни тела унтер-офицера, ни мотоцикла обнаружить не удалось.
Подвижной отряд зондеркоманды 5-В обер-лсйте-нанта СС Г. Торпа проверил показания задержанного Глушкова. В помещениях лесной оздоровительной школы обнаружены остатки военного госпиталя. Тщательный осмотр местности позволил определить следы движения многочисленного обоза в сопровождении отряда. Направление движения: Киреева слобода. Этот вывод подтверждается донесением «Крота» — агента из деревни Кружилиха. 27.10.41 г. около одиннадцати часов мимо деревни прошел обоз в сопровождении отряда. В деревню заходили разведчики. Они уточняли дорогу к торфоразработкам. В тот же день отряд Торпа настиг обоз. В завязавшейся перестрелке погибло девятнадцать солдат. Обильный снегопад, отсутствие проводника не позволили продолжить преследование.
В деревнях Кружилиха, Сысоево, Марьино проведены особые акции. Повешено — девятнадцать, расстреляно — двадцать человек. Сожжено тридцать четыре дома. К. Вигон».
Прочитав сообщение коменданта Лиховска, Хубе отбросил документ, зло выругался, затих. Оперся локтями о край стола. Обхватил руками голову. Странное оцепенение нашло на него. Боль обручем стиснула верхнюю часть лба. Подобное Хубе испытал в тридцать пятом году. Всю ночь он допрашивал арестованного коммуниста Герхарда Кесслера. Бил, пытал электрическим током, жег. Кесслер много знал. Он организовал типографию, когда коммунистов загнали в подполье, редактировал нелегальную газету. Казалось, Хубе сделал все, чтобы вытащить из Кесслера показания, но этот тщедушный болезненный человек, кроваво-черный слизняк, как обзывал его Хубе, молчал. Он издевался над Хубе своим молчанием.
В подвале была плохая вентиляция. Хубе тошнило от запаха горелого мяса, от бессонницы, от вида этого окровавленного существа. Кесслер не говорил ни слова. Иногда он терял сознание. Но когда взгляд коммуниста прояснялся, он снова и снова смотрел на Хубе. Смотрел и молчал. И Хубе первый не выдержал. Он разрядил в Кесслера обойму. Не мог остановиться. Жал и жал на спусковой крючок пистолета, не понимая, что кончились патроны. Шатаясь, вышел из подвала, добрел до кабинета, рухнул в кресло. Тогда так же, как и теперь, боль обручем схватила верхнюю часть лба.
Военные люди на новом месте обживаются быстро. Бывало, только отведут батальону позицию, сразу начинается работа. В ход идут саперные лопатки, топоры, пилы. Посмотришь, уже и землянки готовы. В два и в три наката. Как повезет. Смотря какой материал под рукой окажется. Чтобы не только от огня уберечься, но и соснуть можно было бы. Бойцы Рощина обжили и этот лес: незнакомый, хмурый, густой. Нет, кажется, ни одной нехоженой тропки, знакомо в нем каждое дерево. Трех недель не прошло, а ощущение такое, будто эти Егоркины горки, землянки, подходы к ним, позиции для обороны на случай нападения немцев готовились загодя, а сами они: и бойцы, и командиры — давние старожилы здешних мест. Военные люди быстро сходятся. Сказывается специфика ратного труда. Военный человек и в дни мира живет в постоянной готовности к бою, а в бою очень важно знать, кто с тобою рядом находится. Придет, бывало, в батальон пополнение, тут же и рассосется, не сразу найдешь новичка. Особенно если тот земляка встретил. Причем признаки землячества у военных людей свои. В расчет принимаются не только деревни, города, но и республики, целые географические районы. Особенно если это Урал, Сибирь, Дальний Восток. Один боец из Омска, другой из Иркутска, а тянутся друг к другу, будто оба с Арбата. Как же, земеля, что значит — земляк. Иные учились в одних и тех же лагерях, воевали рядом. Такое сближение, считал Рощин, помогает военным людям в их нелегкой службе. Особенно в войну. Известно, как сближает людей беда. Случись пожар — каждый спешит с помощью. А тут пожар из края в край полыхает. Из всех бед главнейшая на страну обрушилась. Опять же отряд создается заново. При комплектовании боевых групп Рощин учитывает и землячество, и совместную службу красноармейцев в частях, и принадлежность к родам войск. Пережив неудачное начало войны, командир отряда к подобным вопросам относился с пониманием. Он и раньше замечал, как стремились бойцы попасть в свою часть после госпиталя. Не принимал положения, при котором отзывались и перебрасывались в другие подразделения командиры, а ставшие на ноги раненые отправлялись на другой фронт. Основное требование на войне, при отступлении особенно, стоять насмерть. Жестокое требование, и люди понимают необходимость именно такой постановки вопроса, но несправедливо и их лишать права выбора.
Отряд тем временем разрастался. Росли и заботы командира. Прибывали группы, одиночные бойцы. Появились беженцы. Люди бегут из сел, из городов. Появились бойцы и командиры, познавшие плен. Что ни пополнение — рассказ. За каждой исповедью — трагедия. Человека, семьи, подразделения, деревни, города. Вспыхнет дерево — ни одной веточке не уцелеть. Огонь на дерево жизни перебросился. Пощады нет ни малому, ни старому, о военных людях и говорить не приходится. На военных людях враг в первую очередь отыгрывается. За то, что встали стеной, за то, что бьются до конца. Но и военные люди, хватившие лиха, становятся отчаянными, ненавидят врага лютой ненавистью. «Я ж их, гадов, руками душить готов», — говорил недавно Рощину младший лейтенант Кулагин, требуя задания. Он пришел в отряд сам, осунувшийся, небритый, с трофейным автоматом в руках, привел с собой двадцать восемь бойцов. Оборванные, голодные, злые. Документов — ни у кого нет. Три автомата принесли с собой, две винтовки. Все вместе бежали с этапа. Немцы гнали пленных колонной. Раненых, тех, кто не мог идти, пристреливали, как собак, как сломавшую ногу лошадь. «Стреляли походя, так, между прочим, — горько рассказывал Кулагин. — Пристреливали короткой очередью. Привычно. Почти не глядя, не выпуская сигареты изо рта». Кулагин артиллерист. Командовал батареей. Часть выходила из окружения, артиллеристы прикрывали отход. Стояли до конца. Когда Кулагин очнулся, всюду были немцы. Ходили по позиции, пристреливали тех, кто не мог встать. У Кулагина сил хватило. Сил и злобы. В тот момент, когда пришел в сознание, увидел немца, понял, что тот шарит по карманам, он схватился за кобуру, но пистолета уже не было. Как не было на нем сапог, планшетки, часов на запястье. Гитлеровский солдат отскочил, навел автомат. Кулагин поднялся. С единственной целью, чтобы броситься на этот автомат, на этого круглолицего с тонкой щеткой усов фашиста. Получил сильный, обидный до слез пинок сзади. Упал в пыль. Готов был принять смерть, а получил удар, услышал хохот. Они не стреляли, нет. «Встафай, встафай, — говорил тот, что ударил. — Ты есть трофей». Под руку попался камень. Рывком Кулагин схватился за этот камень, но тот, с усами, наступил на руку сапогом. С маху ударил мыском в грудь. В глазах у младшего лейтенанта помутилось от боли. Звон стоял в ушах. Ломило голову. «Встафай!» — приказал гитлеровец и выстрелил. Пуля ударилась рядом, отлетевшие песчинки полоснули щеку. Но он надеялся, что они его пристрелят. Встал, чтобы броситься, но получил еще один обидный пинок третьего немца, который подошел сзади. Снова упал. Понял, что они не станут в него стрелять и если он не пойдет, будут измываться над ним, пока им это не надоест, а потом поволокут с собой, потому что уловили его желание умереть. Кулагин встал и пошел. Шел сначала один в сопровождении автоматчиков, потом в группе, потом в колонне. Ночевал вместе со всеми под открытым небом в загоне из колючей проволоки, под светом прожекторов. Снова шел. Шлепал по пыльной дороге босыми ногами и только изредка вскидывал голову, с завистью глядя на ястреба, парящего в небе, свободного в своем нескончаемом полете. Гул в голове прошел. Мучительно хотелось пить. Думал о смерти. Приглядывался к охраннику. Хотел выбежать из строя, и тогда наверняка охранник пристрелит его. Так ему казалось. Но он понимал и то, что не он один попадет под выстрелы. В конце колонны раздавались короткие автоматные очереди. Там добивали обессиленных. Каждый пленный знал, что его ждет в случае, если откажут ноги. Кулагин увидел в этом выход. Он был готов к тому, чтобы упасть на дорогу, прикинуться обессиленным, когда колонна вступила на большой деревянный мост через реку. И тут произошло замешательство. Раздались выстрелы. «Бежим, братцы!»— раздался чей-то пронзительный крик, и Кулагин рванулся к охраннику. Тот успел нажать на спусковой крючок, пламя вырвалось из ствола, но на какую-то долю секунды младший лейтенант опередил немца, отвел ствол, схватил охранника за грудь, вжался в него, тесня к перилам, перевалил через перила, не выпуская из рук, плюхнулся вместе с ним в воду и уже в воде, перевернув гитлеровца, схватит его сзади за горло, стал душить. Не хватало воздуха. Он сделал слишком маленькой глоток перед тем, как войти в воду. Но он задушил вражину. Сорвал с шеи его автомат. Вынырнул на поверхность. Сменил воздух в легких и сразу же ушел под воду, по которой свинцовым дождем стучали, поднимая фонтаны, пули. Мощное течение само относило Кулагина от моста. Он перестал грести. Экономил силы. Когда становилось невмоготу, всплывал, выдыхал и вдыхал воздух, вновь погружаясь в воду. Сначала удары пуль о воду гулко отдавались в барабанных перепонках. Потом удары ослабли. Но он все равно старался держаться под водой. Все так же экономил силы. Только когда окончательно стихло, он позволил себе всплыть и оглянуться. Река была не в пример его родной Волге, но довольно широкая и быстрая. Впереди она круто поворачивала, там густел спасительный лес. Мост смотрелся далеко, не разобрать, что творится на нем. Недалеко от себя Кулагин увидел вынырнувшего из воды бойца. Он был плох, совсем плох. Всплывал, погружался под воду, голова его вновь показывалась на поверхности. «Все… кранты, браток… не дотянуть…» — разобрал Кулагин. «Держись! — громким шепотом приказал Кулагин, заметив рядом бревно. — Помогу». Одной рукой он подгреб к бревну, обхватил его той, в которой держал автомат, часто-часто заработал ногами, направляя спасительное дерево бойцу. «Держись!» Боец ухватился за бревно, откинул голову. Дышал судорожно, рывками. «Держись, держись, брат, выберемся». — «Зацепило, слышь, думал, хана», — с трудом выговаривал боец. «Молчи, молчи, брат, — советовал Кулагин, — береги силы. Еще немного. Терпи». Течение сносило их все дальше и дальше. Теперь уже по обоим берегам тянулся лес. Настоящий матерый лес. С поваленными деревьями, с густыми труднопроходимыми чащами. Работая одними ногами, Кулагин направлял бревно к берегу. Течение помогало ему. Прибрежные кусты подступали все ближе и ближе. Но он продолжал работать ногами, пока не нащупал дно. Не поднимаясь, подтащил бревно к берегу. «Что у тебя?» — спросил бойца. «Сил нет, — ответил боец, — зацепило, похоже». Кулагин осмотрел бежавшего. Его действительно задело, справа, в предплечье, но не глубоко. Кулагин стянул с себя гимнастерку, нижнюю нательную рубаху, разорвал ее, перевязал бойца. «Слышь, младшой, что делать-то будем?» — спросил раненый. «Погоди, дай очухаться», — ответил Кулагин. Он лежал в воде, все еще не веря в освобождение, глядя на реку, на противоположный отлогий берег. Нежданный побег, купание воспринимались как очищение. Недавняя усталость сменялась бодростью, Тело наливалось силой. Страшно захотелось пить. В реке, задыхаясь от недостатка воздуха, он совсем забыл о жажде, о том, как шел, глотая пыль, кусая вкровь распухшие губы. Кулагин наклонился к воде, напился. Их вынесло на повороте реки. «Слышь, младшой, глянь, — сказал раненый. — Плывут». Над рекой действительно маячили головы. Течение само несло плывущих к берегу. Было их не меньше десяти. «Одиннадцать», — насчитал раненый боец. Кулагин вошел в воду по грудь. Он принимал плывущих. Потом они долго шли. Половину августа, сентябрь, часть октября.
Враг вызвал лютую ненависть, думал Рощин. Тот же Кулагин, например. Ему двух дней хватило на сон, на отдых. На третий день он стал проситься на задание. Рощин понимал состояние младшего лейтенанта, людей, которые, подобно Кулагину, подверглись позору, издевательствам, однако поручать им задания не спешил, был тверд в своем решении. Человек должен перекипеть. Голая ненависть без расчета, без осознания ответственности за себя и за людей ослепляет, может привести к непоправимому. Спадет с Кулагина возбуждение, можно посылать на задание. Так же и с другими. В чем, в чем, а в этом допускать ошибки нельзя. Здесь психология, без нее не обойтись. Четыре месяца воюет Рощин, тоже всякое видел. Войну встретил комбатом. С армией, которая вновь попала в окружение, на поиск штаба которой его направили, он отступал от границы. Рощин вполне мог оказаться на месте тех, кого разыскивает, если бы не случай. В августе, когда Кулагин оказался в плену и бежал, Рощина встретил генерал-майор Цыганков. К этому времени бывшего комдива назначили начальником оперативного отдела штаба фронта. Генерал обрадовался встрече, тому обстоятельству, что Рощин жив. Таким образом Рощин оказался в штабе фронта. Его забрал к себе Цыганков. Вскоре был прорван фронт. Попала в окружение армия, в составе которой Рощин принял боевое крещение под Минском. Своя, родная. Там оставались товарищи, друзья. Рощин знал командующего армией генерал-лейтенанта Захарьева, начальника штаба Веденеева, полковника Бородина. Знал многих бойцов, командиров. Потому его и послали на поиск пропавшего штаба армии. «Найди штаб, командование армии, — говорил Цыганков. — Сам был в таком положении, знаешь». Что правда, то правда. Знает. Досталось лиха. Вместе с Цыганковым выходил из окружения. На всю жизнь осталась в памяти изнуряющая жара, непрерывные атаки немцев, которым так и не удалюсь смять оборону дивизии. Чадно коптили подбитые немецкие танки. Солнце едва просвечивало сквозь маслено-черный дым. От густого артиллерийского огня оползли стенки окопов. Редкие на склоне холма деревья опалились, почернели, потеряли листву. Смрад стоял над позицией. Тошнотворный запах разлагающихся трупов вызывал рвоту. Мутилось сознание. На людей набрасывались полчища насекомых. Они жалили, кусали, пили кровь, но не было времени отмахнуться. Лица бойцов распухли. Пыль перемешивалась с потом. Губы кровоточили. Бинты чернели коростой. Не осталось воды. Поле перед позицией батальона в трупах. Немцев, однако, ничего не останавливало. Они лезли и лезли. В атаку шли под прикрытием танков. Бомбили неустанно. Летали безнаказанно. Снижались до бреющего и поливали землю свинцом. Охотились за каждой машиной, за каждым всадником, за каждым отдельным бойцом.
Ночью батальон отошел в лес. Комдив собрал командиров. Ставил задачу на прорыв из окружения. Невысокий, поджарый, похожий на подростка генерал говорил мало, суть излагал четко. Он был доволен действиями подразделений в обороне. Наступил новый этап. Дивизия блокирована, особенно прочно с востока. Отход в лес не выход. С утра вновь появится авиация противника, начнется бомбометание по площадям на полное уничтожение. Дивизия подвергнется интенсивному артиллерийскому обстрелу. Единственный выход — пробить брешь. Пробиться на запад, в тыл противника. Направление движения — Зеленковские болота. Оттуда и только оттуда выходить на соединение с частями армии. Маршрут на карте не наносить. На подготовку к прорыву два часа. «Винтовка, штык, граната, пулемет и ПТР — вот все, что есть для прорыва, — сказал тогда комдив. — Раненых несем и везем с собой. Действовать стремительно, спасение в скорости. Помните об этом». Рощин отчетливо помнил только это указание комдива. Все остальное — смутно. Отчаяние обреченных. Два слова приходило к нему на ум, когда он пытался вспомнить подробности того ночного боя. С отчаянием обреченных ворвались они в траншеи гитлеровцев. Мелькали фигуры и лица. Свои и чужие. Слепили вспышки гранат. Мелькали руки. Саперные лопатки отсекали головы, кроили черепа. Мат, крик, стон. Взмахи прикладов и хруст костей. Автоматные, пулеметные очереди, означенные трассирующими пулями. Хлопки одиночных выстрелов. Вспоминался бег. До боли в груди, до полного отупления. Бег с обозом раненых по своим и чужим телам. Четко в памяти отпечатались только эти мертвые тела, раздавленные колесами, тысячекратно ступившими на них сапогами. «Спасение в скорости, помните об этом». Слова комдива, надежда на спасение толкали вперед, и они вырвались. С боями, но добрались до Зеленковских болот, вышли к своим.
Было. Всякого было. Жизнь учила жертвовать частью, чтобы сохранить целое. Принимать самостоятельные, порою рискованные решения, ориентируясь на единственный маяк — целесообразность действия с целью не только и не столько для того, чтобы выжить, но обязательно победить. В окружении, при отступлении, в обстановке, когда, казалось бы, не может быть выхода. Как это случилось с дивизией под Минском и позже, под Ельней, когда удалось не только остановить врага, но и стать свидетелем поражения гитлеровских дивизий. Бои под Ельней дали многое. Пожалуй, впервые с начала войны не только задержали немца, но и поперли его назад, дали сдачу. Из окопа многого не увидишь. Но когда они поднялись, погнали ненавистного врага, рассекая его оборону, охватывая и блокируя очаги сопротивления, захватывая пленных, брошенные в бегстве орудия, танки, автомашины, боеприпасы и снаряжение врага, открылось и увиделось многое. Оказалось, что можем не только стоять насмерть, но и стремительно наступать, поступать сообразно с обстановкой, спрашивать и отвечать без оглядки на дутые авторитеты. Под Ельней и землю освободили, и себя очистили. От неудач, от слоя накипи довоенных ошибок и просчетов.
Занятый делами, Рощин все реже и реже вспоминал прошлое, горькие дни отступления, старался меньше думать о том, что было. Груз прошлого подобно камню на шее пловца может утянуть на дно. Воспоминания необходимы, как урок, из которого надо делать правильные выводы. К первому он пришел в начале воины, когда вместе с Цыганковым прорывался из окружения. Война поражает пассивность в первую очередь. Во всем, всегда и везде необходимы активные действия. Ко второму выводу он пришел после встречи с Иваном Захаровичем Семушкиным. Каждую неудачу следует рассматривать, как некую отправную точку, после которой скорость продвижения к цели должна значительно возрастать.
Рощин старался ускорить становление отряда, использовал для этого все возможности. Заговорила явка в Качанове. С помощью Михаила Степановича Жукова удалось связаться с партизанами. Их пока немного — двести пятьдесят активных бойцов, но ценность контакта с народными мстителями в том, что все они местные жители, есть у них люди в Лиховске, Подворье, Кутове, налаживается связь с подпольем. Уходя к госпиталю, Семушкин советовал найти место для запасной базы отряда. С помощью местных товарищей такое место определено, туда отправлена группа. Создаются новые запасы продовольствия. Перехвачено несколько обозов противника. «Не спускайте глаз с дорог и многое узнаете», — советовал Иван Захарович. Следуя этому совету, Рощин установил постоянное наблюдение за дорогами. Наблюдение, захваченные в плен гитлеровцы, отбитые у врага документы дают ценную информацию. Получены новые данные о переброске немцами армейских соединений из-под Ленинграда на московское направление. В районе Лиховска, Подворья, Кутова создаются склады боеприпасов, горючего, снаряжения и продовольствия, то есть на главном направлении удара немцы подтягивают свои силы. Рация работает с полной нагрузкой. Все сведения немедленно передаются фронту.
Не хватало времени. Но на войне, как заметил Рощин, время — главный дефицит. Бывает, ждешь, но более всего выкраиваешь. На сон ли, на еду, на то, чтобы окопаться, чтобы успеть выстрелить первым. На войне вся жизнь идет на пределе, и постепенно Рощин привыкал к перегрузкам, научился разумно использовать каждую минуту. Его постоянно видели гладко выбритым, аккуратным. Глядя на него, подтягивались люди. Дисциплина в отряде приближалась к войсковой. Из отряда группы уходили на задания. Одна за другой совершались вылазки. Были и неудачи. Немец, как стал замечать Рощин, становится все более осторожным. Он укреплял гарнизоны в городах и в крупных деревнях, осторожничал на дорогах. Реже удавалось перехватить одиночную автомашину, усилилось охранение передвижных средств. Трезвел немец, и это обстоятельство радовало. Значит, доходят до врага их удары. Одно заботило — не было вестей от Семушкина.
Утром двадцать девятого октября к Рощину прибыл наконец связной. Десантник Никонов примчался верхом на коне, без седла, управлял разгоряченным конем самодельной уздечкой. Вид имел довольно разухабистый. Шапка сбита на затылок, полушубок расстегнут, на груди отечественный автомат, за плечами — трофейный. На ремне, как и положено, десантный нож, гранаты. Он лихо осадил коня возле землянки командира, соскочил на землю. Вытянулся, доложил о прибытии. Рощин понял, что Никонов привез хорошие известия. Пригласил десантника в землянку.
В землянке командира появились новые трофеи — это сразу заметил Никонов. Чугунная печь — прежде всего. Невысокая, пузатая, на кривых ножках, с большими латинскими буквами на дверце. Печь топилась, в землянке было тепло и сухо. На стене висел барометр. В углу, на самодельной табуретке, стоял патефон, стопкой на нем — пластинки, на которых тоже латинскими буквами выведено название фирмы: Колумбия. На лежаках сено укрыто немецкими плащ-палатками, сверху на них брошены планшеты, документы, точно такие же, какие захватили они с Лаврентьевым, когда сбили проволокой с мотоцикла унтер-офицера связи Адольфа Рейнхальта. На темной пятнистой плащ-палатке, поверх планшетов и документов, лежал, сверкая никелированными клапанами, большой белый аккордеон.
— Садись, рассказывай, — кивнул Рощин Никонову.
Десантник сел не сразу. Он подошел к аккордеону, нежно погладил инструмент.
— Вещь, — сказал, обращаясь к Рощину.
Рощин согласился. Никонов примостился рядом с аккордеоном, но так, чтобы, не дай бог, не задеть. Дорогая, красивая вещь требовала деликатного обращения.
Живы Веденеев и Бородин. С этого известия начал рассказ Никонов.
— Самочувствие? — спросил Рощин.
— Тяжелое, — ответил Никонов, но тут же успокоил. — И Веденееву и Бородину сделаны операции. Военврач сказал, что переход они выдержат.
Об эвакуации госпиталя. Ее пришлось провести в два этапа. Сначала отправили большую группу в сопровождении капитана Светлова. После перехода дороги Вязьма — Лиховск Светлов отправил раненых под охраной к Баеву болоту, сам с частью отряда прикрытия остался ждать Семушкина, установив тщательное наблюдение за дорогой, готовый к отвлекающему маневру.
— Чем была вызвана необходимость усложнять операцию? — перебил Никонова Рощин.
Десантник объяснил. Задержались по просьбе врача. Меры безопасности, однако, приняли. В госпитале оставались десантники и группа пограничников.
— Большая группа? — спросил Рощин.
— Почти такая же, как наша, десантная, — подчеркнул Никонов. — Они раньше нас пришли к госпиталю.
Дальнейшие события разворачивались так. Двадцать шестого октября к госпиталю приблизились гитлеровцы, гнавшие куда-то скот. Почему-то они свернули на лесную дорогу, хотя она вела только до госпиталя и никуда более. Вероятнее всего, они сбились с пути. Шли на завалы, на минированные участки. Пришлось устроить засаду. Охрану уничтожили, гурт захватили. В тот же день стадо погнали в район Колотовских торфоразработок. Погонщики переоделись в немецкую форму, почти десять километров шли по шоссе на виду у едущих на автомашинах немцев. Встретился патрульный бронетранспортер, но не остановился. Утром двадцать седьмого дозорные доложили, что к госпиталю приближается отряд гитлеровцев. Раненые готовы были к эвакуации. В бой вступать не имело смысла. Ушли тихо. Рассчитывали на то, что гитлеровцев задержат завалы и минированные участки. Шоссе Вязьма — Лиховск пересекли без осложнений. Встретились с капитаном Светловым и его людьми. Снег повалил. Семушкин приказал Светлову выполнить ложный маневр, торить след в сторону Колотовских торфоразработок. Сам он пошел к Баеву болоту. Пограничников забрал с собой, десантников передал Светлову. Никонов шел с десантниками. Утром двадцать восьмого добрались наконец до деревни Кружилихи, а там до Колотова рукой подать, километров десять. Погода установилась летная. Над деревней появился самолет. Немецкий летчик засек и ложный обоз, и стадо, которое нагнали возле Кружилихи. Во второй половине дня, на подходе к Колотовским торфоразработкам появились немцы. Снова пришлось делать завалы. Снова пошел снег. Стадо погнали дальше, сами остались. Немцы было сунулись в лес, но, попав под огонь, отошли к своим машинам на дорогу. Ночью Никонов по приказу Светлова поскакал к Рощину. Светлов спрашивал, что делать со стадом, куда его девать.
Десантник сидел в теплой землянке, скинув полушубок, разомлев от тепла. Этапы перехода излагал последовательно, опуская малозначительные детали, оживляясь лишь тогда, когда дело касалось стычек с немцами. «Коровы шарахаются, мычат, овцы блеют», «Гранату кто-то бросил, бык рванул, сбил фрица вместе с лошадью», «Ребята переоделись в немецкое, ну, не отличишь, вылитые гансы». О встрече с отрядом гитлеровцев возле Колотова. «Снег такой повалил, будто в молоко нырнули. Светлов приказал не зарываться, а то, — он кивнул на трофейный автомат, — мы бы их там больше положили. Черные они, их хорошо на снегу видать». На вопрос Рощина, где Никонов научился управлить лошадью, он же москвич, боец ответил, что москвич он лишь по названию, жил в пригороде, к лошадям приучен с детства. Лицо у Никонова открытое, чистое. Зубы белые, ровные. Улыбка мягкая. Добродушный парень. Рощин присматривался к десантникам перед отправкой в тыл, в том числе и к Никонову. Майору хотелось подобрать людей стреляных, злых. Саша Никонов под эту мерку не подходил. Так же, как и его товарищ по команде, тоже штангист, Володя Лаврентьев. Пороха они не нюхали — вот что смущало. Готовились к соревнованиям, когда началась война, чуть позже прошли спецподготовку. Овладели теорией, но Рощину хотелось, чтобы в его группе были практики. Ребята тем не менее оказались настырные. Хотели воевать именно в тылу врага, добились своего, попали под начало к Рощину. Не растерялись в первом бою. Действовали стремительно, четко.
Светлов задание выполнил, можно возвращать людей. Но куда деть стадо? Часть его надо отправить к Баеву болоту: питание раненых отныне забота отряда. Остальной скот перегнать поближе к базе. Но так, чтобы не навести немцев. Скот перегонять мелкими партиями, в непогоду. Место приготовить. Укрыть животных от снега, от морозов. Зима нагрянула. Хорошо, что перехватили лошадей. Партизаны передали Рощину сведения о тайниках с продовольствием, созданных при отступлении наших войск, до морозов бы перевезти картофель, зерно. Упрятать бы понадежнее, поближе к базе. Сено собрать и вывезти надо. Ближние к деревням да дорогам стога немцы уже вывозят. Но сено есть и на дальних делянках, осталось оно и в лугах.
Рощин посмотрел на Никонова. Тепло разморило парня. Ему бы поспать. Нельзя. Надо отправлять. Там люди. Светлов ждет приказа.
— Обратный путь выдержишь? — спросил Рощин десантника.
— Так точно, товарищ майор, — встал Никонов.
— Действуй.
Только ускакал Саша Никонов, на базе появился связной от Семушкина. Тоже верхом на коне. Оба разгоряченные: и конь, и посыльный, сержант Куркин. Рощин помнил этого сержанта. Он выходил из окружения с остатками батальона старшего лейтенанта Мухина, когда десантники прыгнули на Коростелевский лес. Куркина невозможно не запомнить. Маленький, шустрый, черный как жук. Так же, как Никонов, он зашел в землянку, увидел аккордеон, осторожно дотронулся до сверкающей поверхности музыкального инструмента.
— Когда воевали в финскую, — сказал сержант, — финны такие штучки подбрасывали. И минировали. Они много чего нам подбрасывали. Дурачков искали.
— Проверено, мин нет, — усмехнулся Рощин.
— Да это я так. Вспомнилось, — сказал Куркин.
Вести он привез хорошие. Раненые на острове.
Как только Семушкин оповестил Рощина радиограммой о том, что госпиталь цел, командир отряда отправил старшего лейтенанта Мухина к Баеву болоту готовить средства переправы на остров. Такая у них была договоренность. Старший лейтенант Мухин с заданием справился. Раненых переправляли по гатям. Приготовили для них землянки. Работать пришлось день и ночь, но успели. «Старший лейтенант Госбезопасности, товарищ Семушкин, всем объявил благодарность», — доложил Куркин.
Передал Семушкин и поручение. Первое. Беженцев, женщин с детьми в первую очередь отправить на остров Баева болота. Укрытие надежное, женщины, кроме того, помогут выхаживать раненых. Переправить на остров часть запасов продовольствия. Второе. Рацию с надежным охранением перебазировать в район Колотова. Выходить в эфир радист должен только из района Колотовских торфоразработок. Об этом они не договаривались, и Рощин пытался понять, для чего необходим подобный шаг. Семушкин опасается немецких пеленгаторщиков или за этими опасениями кроется что-то другое? Он отправил гурт к торфоразработкам, направил туда же Светлова, чтобы тот со своей группой проторил видимый след. Именно видимый, и немцы преследовали группу. Семушкин не может не догадываться об этом. Отправлять рацию в район, который немцы возьмут теперь под постоянное наблюдение — риск. Для чего он необходим? Третье. «Старший лейтенант Госбезопасности, товарищ Семушкин, велели передать, что они пошли в Демьяновку», — сообщил сержант. Фраза условная. Она обозначала, что документы штаба не уничтожены, они спрятаны и Семушкин знает где. Веденеев или Бородин, по всей вероятности, что-то сообщили Сёмушкину. По словам сержанта, Иван Захарович отправился в сопровождении пограничников. Отправились верхом.
Короток осенний день. Не успеет солнце взобраться на горку, скатывается вниз, готовься к сумеркам. Живут в лесу. Здесь и рассвет тянется дольше, и темнеет значительно скорее. Особенно в непогоду, когда в небе нет ни одного просвета. С одной стороны, вроде бы и хорошо: в снегопад, в темень самолеты не летают. Но ведь и свет необходим. Работы непочатый край. Рощин распорядился готовить беженцев к переходу, а сам — на коня да рысью по лесу к линии внешнего охранения базы, туда, где уже который день работали все свободные от заданий люди.
Как-то Семушкин обмолвился, что ему пришлось побывать в Испании. Рощин с первых дней догадывался, что прибывший старший лейтенант Госбезопасности имеет опыт работы в тылу врага, слишком четко он действовал. Когда же узнал о работе Семушкина советником в центре по обучению республиканцев методам партизанской войны, стал прислушиваться к его советам более внимательно. Составляя оперативный план боевых действий отряда с целью отвлечения внимания гитлеровцев от эвакуации госпиталя, Семушкин считал необходимым разбить отряд на мелкие группы. «На данном этапе, — говорил он, — мы должны создать видимость нашей многочисленности, заставить немца метаться в поисках наших основных сил. Эвакуируем госпиталь, соберем группу как пальцы в кулак, нанесем концентрированный удар. Такой, который заставит гитлеровцев оттянуть с фронта значительные силы. Тогда надо быть готовым к обороне, к маневру. Чтобы и задержать врага и уйти без потерь». Госпиталь эвакуирован. Рощин ехал на линию обороны.
Шел снег, скакать можно было открыто, не опасаясь появления немецкого самолета-разведчика. Командира отряда дважды остановили постовые. Оба раза, останавливая, спрашивая пароль, постовые оставались невидимыми. Лес зимний, оголился, осыпав листву, но много стояло хвойных деревьев, взрослых и подростков, малолеток, было где укрыться. Рощин уже не раз отмечал, что место для базы выбрано удачное. С запада лес упирался в болота. В случае нужды, той необходимости, о которой предупреждал Семушкин, можно отойти в топи. Разведаны проходы, заготовлены сборно-разборные гати. В случае преследования их можно тащить с собой. Болото охватывает район Егоркиных горок и с юга, подходя топкими берегами к реке Ловати. Река отгораживает базу с востока. На ее берегу уже успели создать оборонительный пояс. Берег там поднимается, нависает над рекой крутыми песчаными откосами. Преграда для танков, автомашин, другой техники, без которой немцы воюют слабо. На карте лесной массив Егоркиных горок выглядит мешком с горловиной на север, где и велись сейчас оборонительные работы.
На линии обороны Рощина встретил бывший начальник штаба отдельного саперного полка девятнадцатой армии полковник Сабеев, приземистый, широкий в плечах человек. Лицо круглое, приплюснутое, и на нем узкие, с хитринкой глаза, широкий, как бы раздавленный нос. В длинной до пят шинели, он более всего походил на кавалериста, нежели на сапера, дело, однако, знал, в мирной жизни был инженером-строителем, к кавалерии отношения не имел. В отряде он появился недавно. Его с группой командиров и бойцов вывел на базу «маяк». Шли они не в пример другим группам организованно, каждый сохранил документы, личное оружие. Хотели было идти дальше, но Рощин, следуя приказу фронта подчинять выходящих из окружения бойцов и командиров независимо от звания, оставил их на базе. Сабеев согласился не сразу. Они рассчитывали отдохнуть на базе, но не оставаться. Он потребовал радиограмму, внимательно прочитал текст, только после этого остался. Сразу же возглавил оборонительные работы.
— Здравствуйте. Показывайте, что вы здесь наворотили, товарищ полковник, — сказал Рощин, соскакивая с коня.
Сабеев повел командира отряда по позициям, показывая линию обороны, отрытые окопы, ячейки, западни для танков и бронетранспортеров на участках возможного проникновения противника, древесно-земляные огневые точки, ямы-ловушки для пехоты, все то, что успели сделать за эти дни. Шел рядом с Рощиным, рассказывая и объясняя, отвлекаясь, если замечал непорядок. «Думать, думать надо, товарищи бойцы, — говорил он чуть осипшим голосом, указывая на промахи. — Чаще ставьте себя на место врага. Вот ты немец, — подходил он к бойцу, — тебе надо наступать, бежать вперед, а тут огонь, ты ищешь укрытия. Где? — спрашивал Сабеев, оглядывался, указывал рукой на дерево. — Чем не прикрытие? Туда ты и побежишь, и плюхнешься с ходу под ствол. Здесь и надо копать ловушку». Сабеев пережил контузию, когда они выходили из окружения, стал глуховат, старался говорить громко, отчего и сел его голос. Задачи тем не менее ставил интересно, объяснял предметно, бойцы к нему прислушивались. Сабеев сам придумал ямы-ловушки, показывал их Рощину не без гордости. Эти ямы копались во всех секторах обстрела. Глубина полтора-два метра. В дно каждой ямы заколачивались заостренные колья. Острые концы кольев вымачивали в воде, чтобы они замерзли, стали крепче. Ямы укрывали ветками, тонким слоем дерна. Ловушки сооружались за бугорками, за пнями, за стволами деревьев, то есть за каждым естественным укрытием. Сооружались завалы. «На безрыбье и рак рыба, — говорил Сабеев, — но в нашей обстановке мы должны использовать каждую возможность». Рощин с ним согласился. Сабеев свое дело знает, за линию обороны можно не беспокоиться.
В сумерках Рощин вернулся в землянку. Надо было готовить к переходу радиста. Если бы он не отправил Никонова, можно было бы срочно отозвать десантников и им поручить сопровождение и охрану рации. Десантников под рукой не было. Боевые группы ушли на задание. Семушкин запретил выход рации в эфир с базы. Кого послать? Более всего для этой цели подходил младший лейтенант Кулагин. Он немного отошел после встречи с немцами, побега из колонны военнопленных, прыжка с моста в реку, скитания по лесам, всего того, что ему пришлось пережить. Ему бы, конечно, поручить другое задание, связанное с нападением на немцев, ему отомстить надо за себя, за те унижения, которые пришлось пережить, но и охрана рации задание боевое, неизвестно, как обернется. Район Колотовских торфоразработок немцы не могли не взять на заметку. Об этом Рощин помнил постоянно. Возможно, что немцы станут прочесывать лес под Колотово. Возможно, предстоят тяжелые бои. Кулагин выполнит задание, в нем много накипело. Рощин вызвал младшего лейтенанта, вместе с ним они стали отбирать людей для предстоящего перехода и охраны рации.
Генерал-майор Веденеев, полковник Бородин лежали в одной полуземлянке. Пахло сеном, на котором лежали раненые, смолой от лапника, устилавшего земляной пол. Сквозь единственное окно проникало достаточно света, чтобы разглядеть бревенчатые стены, подобие стола у окна, чурки для сидения, печь. Печи были во всех землянках. Удивительное дело, думал Семушкин, оглядывая землянку, забрались в такую глухомань, под рукой ни кирпичей, ни других строительных материалов, а умельцы нашлись. Раздобыли глину. Часть печек изготовили из железных бочек, другие — выложили из того, что нашли, что оказалось под рукой. В ход шли лемехи от плугов, опорные плиты минометов, щиты от пулеметов, ржавые, искореженные, неизвестно где и кем подобранные. Кирпичи заменили камни-кругляши. В общем, голь на выдумки хитра, что было под рукой, то и использовали. Вытяжные трубы сделали из пустых орудийных гильз, отрезая донную капсюльную часть, наращивая их, вставляя одну в другую. Получилось. Тянут трубы, топятся печи, выгоняя сырость из полуземлянок.
Веденеев плох. Длинный, худой, бледный. Лежит не шевелясь, тяжело дышит. Часто впадает в забытье. Бородин спит. По словам военврача Петрова, чувствует он себя лучше Веденеева. Он моложе, крепче, ему не пришлось пережить того потрясения в послеоперационный период, когда автоколонну с ранеными буквально раздавили немецкие танки. Отправляясь на задание, Семушкин видел фотографии руководителей армии, в том числе и полковника Бородина. Запомнились крупные черты лица, родинка над левой бровью, твердый взгляд, широкий, как бы раздвоенный подбородок. Сейчас и подбородок вытянулся, лицо удлинилось, поблекла родинка. Болезнь не красит человека. В лесной оздоровительной школе Бородин настаивал перед Петровым, чтобы к нему пришел командир отряда. Военврач не разрешил. Сразу после осмотра раненых стали готовить к операциям. Потом был переход. Пробирались такими чащами, что людей, перенесших операции, снимали с телег, несли на руках. Не до разговоров было. Только здесь, на острове Баева болота, Петров разрешил встречу. Семушкин пришел к полковнику, а тот заснул.
И Семушкин, и Петров стояли возле полковника, решая, как быть. Ждать, когда Бородин проснется, или уйти? В это время полковник открыл глаза. Пристально, как показалось Семушкину, посмотрел на него. С лица перевел взгляд на петлицы. Иван Захарович, в свою очередь, скосился в сторону Петрова. Военврач кивнул, подходи, мол. Оставил их одних. Семушкин сел на высокий чурбак возле лежака Бородина.
— Старший…
— Старший лейтенант Госбезопасности Семушкин, товарищ полковник, — доложил Иван Захарович.
Бородин попытался приподняться, Семушкин поправил подушку, помог полковнику устроиться поудобнее.
— Вы откуда? — спросил Бородин.
— Из Москвы, товарищ полковник.
Семушкин назвал Григорьева.
— Петр Иванович…
Глаза у Бородина ожили, по лицу пробежало подобие улыбки. Он знал Григорьева. Удовлетворился ответом Семушкина. Так понял Иван Захарович улыбку полковника. Понял и то, с каким трудом даются Бородину слова. На лбу у раненого выступили мелкие капли пота. Семушкин достал носовой платок, осторожно промакнул капли пота.
— Вам тяжело, товарищ полковник, — предупредил он, — может быть, перенесем разговор?
— Нет… Возьмите мой планшет… Под подушкой…
Семушкин достал планшет.
— Код «Астра» вы знаете? — спросил Бородин.
— Да, — кивнул Семушкин.
— Достаньте запись.
Семушкин достал вчетверо сложенный листок бумаги, испещренный четырехзначными колонками цифр.
— Мы успели закопать сейф, — все так же тяжело, с присвистом, скорее шептал, чем говорил Бородин. — Там… в Заборье. Место указано…
— О том, что произошло в Заборье, о десанте, о судьбе командующего армией мы знаем из рассказа майора Хвостова, — поторопился объяснить Семушкин, но полковник, похоже, пропустил эти слова без внимания.
— В сейфе… Оперативные документы штаба… Личные дела комсостава… Список людей, оставленных в Лиховске, на железнодорожной станции Кутово. Мы не успели им передать рации… Они спрятаны… Вы узнаете из записей… Проверьте этих людей… Обеспечьте их связью… Данные зашифрованы тем же кодом… «Астра».
Бородин прикрыл глаза, левое веко у него чуть подрагивало. Снова выступили капли пота. Чувствовалось, что на разговор он потратил слишком много сил. Семушкин приподнялся с чурбака, склонился над полковником. Он не услышал от Бородина ни просьб, ни вопросов о положении на фронте, понял, что личная судьба волнует полковника меньше, чем судьба дела, которое он должен был довести до конца. Семушкин не мог уйти, не приободрив раненого, не сказав ему успокаивающих слов.
— Не произносите никаких слов, товарищ полковник, вам это тяжело. Сосредоточьте внимание на том, что я скажу. Фронт отошел к Москве, но он держится, положение стабилизируется. Наносятся ответные удары. Ждем перемен. Ударим сильнее, чем под Ельней. Поиск штаба вашей армии контролирует Ставка Верховного Главнокомандования. Есть, действует аэродром, мы принимаем самолеты. Как только позволит состояние вашего здоровья, вас немедленно отправят за линию фронта. Вывезем всех тяжелораненых. Ваше задание будет выполнено.
Семушкин хотел было уйти, Бородин вновь открыл глаза.
— Запомните… От Заборья до Лиховска пять километров… В Лиховске были немцы, когда мы расположились в Заборье… Через три часа появился десант… Есть связь… Кто-то предупредил немцев о нашем появлении. Проверьте… Будьте осторожны.
Вошел военврач. Он хотел было сделать замечание Семушкину, мол, нельзя же так долго разговаривать с тяжелораненым человеком, но предупредительным жестом Иван Захарович дал понять Петрову, что разговор окончен. Вышли они вместе с Петровым. Тут же к Веденееву и Бородину скользнула дежурившая снаружи сестра.
— Вы нарушили договоренность, товарищ старший лейтенант, — сказал Петров. — Нельзя же так. Для него, — кивнул он в сторону землянки, — каждое слово может стоить жизни.
— Молчание для него еще хуже, — успокоил врача Семушкин. — То, что сообщил полковник, очень важно. Он волновался. Теперь ему станет легче, поверьте мне.
В тот же день Семушкин отправил связного к Рощину. Мысль о переводе рации в район Колотовских торфоразработок пришла к нему не сразу. Вначале, после того как он отправил гурт скота в направлении Колотова, а чуть позже в сторону бывших торфоразработок проложил след капитан Светлов со своим отрядом, увлекая немцев, Семушкин думал только о безопасности раненых, о том, чтобы свести риск на нет. Он был уверен: Светлов с заданием справится. Группа налегке, идут, сопровождая пустые подводы, хорошо вооружены. Но гитлеровцев, думал Семушкин, неудача не остановит, они будут искать и госпиталь, и пропавший гурт скота, и Светлова, разумно полагая, что за всеми действиями стоят организованные силы. Станут искать центр. Установят постоянное наблюдение за эфиром. На базе опытный радист, график его выхода в эфир жесткий. Одновременный сеанс связи продолжается не больше десяти минут. Радист постоянно меняет волну, время выхода в эфир. Случайности тем не менее не исключены. И если немцам суждено запеленговать рацию, то пусть пеленг выводит их в Колотово, в большой лесной массив, в котором можно скрыться. Госпиталь вывезли и укрыли, так что все обойдется. Бывало и хуже. В Испании, например. Когда приходилось выводить людей через горы из Каталонии во Францию после падения республики, после последних схваток с фалангистами частей прикрытия. Фалангисты трое суток шли по пятам. Они устроили на пути засады, сквозь которые приходилось пробиваться. Блокировали перевал. Две трети бойцов, которых вел Семушкин, имели ранения, и большинство из них — тяжелые. Раненых несли на себе. Встретив мощный заслон перевала, Семушкин свернул с дороги. Он повел людей тропой, труднепреодолимой, но менее охраняемой. На пути встретилась одна засада, которую он и уничтожил. Сам. Без помощников. Казалось, что еще немного, и они пробьются, но тропа оборвалась. Фалангисты подорвали шаткий мосток над ропастью и, что не менее важно, уступ скалы, с которой можно было бы навести переход. Остались две площадки, вровень, а между ними — пропасть. И тогда все поняли, почему фалангисты прекратили преследование, отстали наконец, почему встретился всего лишь один заслон. Они приготовили ловушку. Теперь им ничего не стоит занять вершины гор, перестрелять всех до одного, не понеся потерь, или уморить голодом, заставить сдаться. Отчаяние овладело людьми. Надо было идти на риск. Семушкин рискнул. По его приказу у кромки площадки, разбившись на монолитные четверки, встали, крепко обхватив друг друга восемь самых рослых бойцов. Еще по два бойца вскарабкались им на плечи. Они раскачали Ивана Захаровича, с силой бросили на противоположную площадку. Оставалось натянуть канаты, соорудить временный переход, что они и сделали, выбравшись из каменной ловушки.
Кончался октябрь, второй месяц осени, зима, похоже, устраивалась основательно. Все чаще шел снег. Он устилал землю крупными хлопьями, укрывал тропинки, следы, оседал на ветвях деревьев. По ночам небо иногда прояснялось, подмораживало, матово светила луна. Лес в лунном свете приобретал фантастические, прямо-таки лунные очертания, четко отпечатывались на белом снегу черные тени. Воздух казался прозрачным, хрупким, как хрупок бывает первый лед на застывшей тихой речке, как тонкая корочка ломкой слюды.
Для Семушкина наступила последняя ночь на острове. За дальнейшую судьбу раненых он не беспокоился, Есть хороший врач, уход, питание. Сестрам скоро станут помогать женщины, которые придут с базы, те беженцы, что собрались сейчас на Егоркиных горках. Связной передаст Рощину просьбу Семушкина. Есть аэродром, связь с Большой землей. Это много значит. Факт возможности быть отправленным в тыл, за линию фронта в случае серьезного ранения благотворно действует и на здоровых бойцов. Ободрились раненые. У людей повысилось настроение, а настроение в боевой обстановке один из решающих факторов. Иван Захарович помнит, какое воздействие оказывали на республиканцев в Испании приходящие из нашей страны теплоходы, каждый раз, когда поступала помощь. Республиканцы понимали, что воюют они не одни, что ни при каких обстоятельствах они не будут брошены на произвол судьбы. Так же, как и здесь, в зловещем окружении, в значительном удалении от фронта. У людей появляется надежда, она окрыляет, дает силы.
Последняя ночь, последнее задание. Ивану Захаровичу осталось проверить явки, «задействовать», как сказал Григорьев, те наличные силы, которые оставались в тылу у немцев. Задание, правда, усложнилось. Иван Захарович расшифровал записи Бородина. Сейф зарыт в коровнике на окраине деревни Заборье, в правом углу, возле кирпичного опорного столба. Обе рации, о которых сказал Бородин, тоже спрятаны, их предстоит отыскать. Одна на берегу Ловати под Лиховском, другая — в Кутово, закопана во дворе дома номер семь по улице Урицкого. Указаны явки, фамилии людей, обговоренные пароли и отзывы. Завтра он отправится в путь. А пока есть ночь, последняя перед дорогой встреча с Ниной, его судьбой и любовью, с которой за все время не удалось даже толком поговорить. Из лесной оздоровительной школы Нина ушла с первым обозом раненых. Он нагнал ее на острове, но на долю врачей выпала такая нагрузка, что они валились с ног от усталости. Только сегодня укрыли последнего раненого, только сегодня удалось разместить всех людей.
Было, есть, будет. Память бережно хранит не только слова, которые она говорила, но и тропинки госпитального парка, по которым они бродили вдвоем, ее жесты, каждое движение.
Однажды он сбежал из госпиталя. Сбежал, как мальчишка с уроков, как необученный новобранец в самовольную отлучку, которому пока еще неведома ответственность за нарушение. Ему можно было уйти вполне легально, предупредив лечащего врача, но что-то толкнуло его на безрассудство. То ли зов далекого, прерванного жизнью в «сиротском доме» детства, то ли проблески намечающегося выздоровления. Он и впрямь, как мальчишка-шалун, пробрался в палату, сменил госпитальную одежду на костюм, вернулся в парк. Боялся, что его увидят, прятался. Пришлось вжаться в нишу, когда мимо по коридору проходила медицинская сестра. Его состояние передалось Нине. Можно было идти по парку не таясь, но они тайно пробирались по нему до лаза в ограде, проникли через этот лаз, вышли к трамвайной остановке. Он навязал ей игру, она поддержала эту игру, им было весело, интересно. От Сокольников до центра они ехали трамваем. Тогда он еще не знал Москвы, просил Нину показать ему столицу. Они побывали на Красной площади, обошли Кремль. Задержались у Большого театра. Потом стали просто бродить по широким и узким московским улочкам. Одни из них были безупречно прямые, другие — изгибались, горбатились, круто скатывались к набережным или поднимались к многочисленным церквам, над которыми хороводились, отчаянно галдели черные галочьи стаи. Улицы, по которым они шли, были очень разными. Одни — напоминали южные портовые города, которые всегда бегут к морю, другие — хмурились стенами казарм, фабричных корпусов. На каждой улице свой устоявшийся запах. То человеческого жилья, то аромата кондитерских изделий или горьковато-кислого запаха котельных, производства кожи, красок, всего того, чем дышит большой рабочий город. Брели не торопясь, смотрели и говорили. Отдыхали на вытертых до блеска скамейках в укромных уголках бесчисленных дворов, вступая в разговор с добрыми, охочими к вопросам, древними, как сама Москва, старушками. Нина говорила тогда, что она не представляет себе Москвы без этих улочек, дворов, без этих ветхих старых женщин, любит бродить по столице особенно в сумерки, особенно в пасмурную погоду под ситничком, то есть под мелким-мелким частым дождем. Без всего этого, говорила она, нет Москвы. Они ее душа, общение с которой и успокаивает, и лечит.
Ближе к вечеру он позвонил в госпиталь, поскольку Нина пригласила его к себе, предупредив о том, что ночевать он останется у нее. Причем сказала об этом, как о чем-то давно решенном: твердо и определенно. Они долго ехали, пересаживаясь с трамвая на трамвай, пока не добрались наконец до ее дома с тихим двориком, точно таким же, в которых они отдыхали. Во дворе росли большие с черной замшелой корой, дуплистые от старости деревья. И забор, и эти деревья приглушали шум улицы. Они поднялись на второй этаж по деревянной скрипучей лестнице с лощеными перилами, остановились перед дверью. Дверь массивная, высокая. На черной коже — эмблема страхового общества. На косяке табличка с указанием фамилий квартиросъемщиков и кому из них сколько раз звонить. Вяткина в этом списке стояла последней, звонить ей надо было пять раз. Они что, каждый раз подсчитывают количество звонков, подумал было Иван Захарович, удивляясь такому порядку, чувствуя за ним какую-то разобщенность людей, живущих в этой квартире. В это время Нина открыла дверь. Прихожая оказалась большой и загроможденной. Слева видна была кухня. Рядом с нею дверь, за нею, скорее всего, туалет. Справа нависала стена с вешалками по количеству семей, под каждой вешалкой стояло по сундуку. Прямо тянулся длинный коридор, по обе стороны которого и в торце темнели двери комнат. На кухне, когда они вошли в нее, Иван Захарович увидел много столов, на них примусы и керосинки. В углу кухни белела раковина, из стены, клювом, выпирал водопроводный кран. Здесь же на кухне началось знакомство с соседями. Рабочий день кончился, женщины хлопотали возле примусов и керосинок, было чадно, несмотря на распахнутые окна, вытяжку в серой прокопченной стене. Ощущение разобщенности, испытанное им под дверью, навеянное строгим списком жильцов и количеством звонков к ним, прошло, как только Нина представила его своим соседям. Он попал в мир, где все и всё друг о друге знали, вошел в жизнь открытую, на виду, очень скоро понял, что Нина любима и уважаема, отчего и приняли его как своего, как давнего, хорошего знакомого. Все это было внове тогда, с подобной открытостью раньше он не встречался, чувствовал себя вначале скованно, как замерзший за зиму росток. Эта скованность, однако, держала его недолго, он оттаял, почувствовал себя легко и свободно. Нина провела его в свою комнату, которая находилась в торце коридора. Окна ее комнаты выходили во двор, тот самый, который они пересекли. Комната не большая, но и не маленькая, в два окна. Мебель не ахти какая, но необходимое есть. У стены — никелированная с высокими спинками кровать, горка подушек на ней, напротив — диван. Посреди комнаты — стол. Меж окон — этажерка с книгами, сверху патефон, пластинки. На стене висели фотографии хозяйки. Девочка, девушка, женщина. На всех фотографиях очень печальный взгляд.
Дверь оставалась открытой. Входили и выходили люди. Уже знакомые и пока еще не знакомые. Представлялись, произносили фразы о погоде или что-то другое, необязательное; о футболе, о самочувствии, шли курить в прихожую. Принесли еще один стол, стулья, табуретки, толстую неструганую доску, которую тут же и обернули газетами, закрепив края газет кнопками. Семушкин обратил внимание на то, что все жители этой большой, густонаселенной квартиры отнеслись к предстоящему неожиданному торжеству с готовностью людей, готовых вмиг собраться и на свадьбу, и на пожар, то есть людей не безразличных. Мужчины задвинули в угол большой трехстворчатый шкаф с зеркальной створкой посредине, под которым оказалась пыль и паутина, женщины принесли ведро, тряпку, прибрались, стали накрывать стол.
Очень скоро начался праздник. Иван Захарович был весел, шутил, подпевал, не зная слов многих песен, удивляясь то грустной мелодичности одних, то безудержной лихости других, с первых куплетов которых люди оставляли стол, пускались в пляс, вовлекая в круг и малых, и старых. Он плясал вместе со всеми, выбивал ногами дробь, не выпуская из поля зрения Нину, перехватывая ее взгляд, забыв о болезни, ощущая в себе крылатую легкость птицы в мощном восходящем потоке воздуха, свою причастность к жизни этих людей, к этому дому, к городу, по которому бродил весь день.
Мужчины готовы были веселиться и дальше, но женщины заговорили о том, что завтра рабочий день, пора расходиться. Они помогли Нине прибраться, удивительно быстро навели порядок. В комнате стало буднично. Но ощущение праздника не прошло. Оно осталось в душе Ивана Захаровича и тогда, когда Нина вернулась с кухни, когда наконец они остались одни.
— Сегодня я такая счастливая, — сказала Нина, легко дотрагиваясь до его щеки ладонью, закрывая ему глаза, поглаживая кончиками пальцев его брови.
Вновь он ощутил дрожь. Как тогда, в клинике, при первом осмотре, когда она спросила его: не холодно ли ему? Он взял ее ладонь, поцеловал. Она обвила его за шею, приникла к нему: легкая, гибкая, как лозинка под ветром. Зашептала ласковые слова. Приблизила губы к его губам. Поцелуй длился так долго, что у обоих перехватило дыхание, гулко заколотилось сердце.
Ожидая Нину возле землянки старшего лейтенанта Мухина, которого он оставлял на острове в качестве командира отряда обеспечения госпиталя, Иван Захарович вспоминал подробности той ночи, все, что случилось потом. Обострение болезни, жизнь в санатории, отношение к Нине. Ради дела он многим жертвовал. Добровольный отказ от Нины все более казался ему глупейшей из ошибок, которые он совершал.
Из землянки вышел Мухин.
— Жена ваша все еще не освободилась?
От вопроса старшего лейтенанта Иван Захарович почувствовал тепло в груди. Для всех этих людей, для тех в особенности, кто видел его встречу с Ниной во дворе лесной оздоровительной школы, они были мужем и женой. Рассказ об этой удивительной встрече передавался и пересказывался.
— Нет, — ответил Семушкин, тревожась за задержку.
— Тогда я это… В пятую землянку пошел. В случае чего, там я буду.
— Хорошо, — ответил Семушкин и в это время увидел на заснеженной тропинке Нину.
Было. Но совсем не так, как тогда, в ее московской квартире. В их жизнь вошла война. Их встреча — война. Труднейший из переходов с ранеными по лесу — тоже война. Ночь, как подарок судьбы — война, от которой не отгородишься, не отвернешься. Милые, нежные слова стали рядом с неизбежным вопросом: «Скажи, тебе бывает страшно?» — спросила Нина, когда они лежали расслабленные, умиротворенные, всматриваясь в непроницаемую темень, вслушиваясь в шорохи песка за бревенчатыми стенами землянки.
Страшно? У него было особое определение смысла, который стоял за этим словом. Страшно подумать о невыполнении задания. Не преодолеть кажущуюся невозможность. Поддаться слабости. В жизни так много страхов. Один человек боится ночного леса, другой — ищет и находит в нем спасение. В Индии, когда англичане стали расправляться с мирным населением за «соляной поход», за восстание в Шелопуре, убивали ни в чем не повинных женщин и детей, страшно было от сознания собственного бессилия. Страшно было отступать в Испании, оставляя мирных жителей фалангистам. Но вот в Швейцарии, когда Клаус Лерк настиг, готов был по приказу господина Масару Синдо убить ею, страха он не испытывал. До сих пор отчетливо помнит свой маленький особняк на окраине города, каменную с металлическими воротами ограду возле него, заросший сад, оглушительную тишину ночи. Возвращаясь, он приблизился к калитке, но сразу в нее не зашел. Миновал свой собственный дом, приглядываясь, прислушиваясь и принюхиваясь к запахам. Иван Захарович не курил, у него было обостренное чувство запаха, которого он достиг, так же, как и многого другого, специальными тренировками. Он не пользовался ни одеколоном, ни кремами, даже после бритья, предпочитая всем этим ароматическим веществам простую воду. Среди нежных запахов цветов он различил присутствие человека. Он понял, что кто-то проходил через калитку. Возможно, человек стоял за ней. По расчетам Ивана Захаровича Лерк должен был действовать один. Но Лерк, такую возможность тоже допускал Семушкин, мог обеспечить себе прикрытие, он обладал для этого достаточной властью. В особняке был запасной выход. Семушкин им воспользовался. Он пробрался в сад собственного особняка через соседний участок, тайно проник в свой дом. Обнаружил Лерка. Тот стоял за шторой у окна в темной гостиной, прикрывшись этой шторой. Иван Захарович кинул нож. На профессиональном языке этот прием называется «сегал». Прием, который чаще всего используют на тренировках по манекенам, когда есть время изготовиться для броска. Лерк развернулся, готовый рухнуть на пол, но Семушкин помнил о прикрытии; мягким бесшумным прыжком подскочил к Лерку, подхватил слабеющее тело, опустил его на пол. Так же тихо обошел весь особняк. Ориентируясь по запахам, обнаружил помощника Лерка. Тот стоял, спрятавшись в нише веранды. Семушкин убрал его так же бесшумно, как и Лерка, приблизившись к нему вплотную, приемом «Гарсус», с захватом головы противника и одновременным ударом ребром правой ладони в основание шейных позвонков. Спустился в сад. Двигался медленно. Дважды вступал в борьбу. Постоянно помнил о том, что малейшая ошибка может стоить жизни. Противник в отличие от него может воспользоваться огнестрельным оружием, ибо в делах подобного рода штурмовики заранее договаривались с полицией, а он должен был избегать огласки.
Страшно ли было? Нет. В ту ночь страха он не испытывал. Была жестокая, весьма редкая в его работе необходимость действия не столько ради сохранения собственной жизни, хотя, конечно, все живое до конца сражается со смертью, сколько ради дела, которому он служил. Точно так же, как и в Испании, когда приходилось вступать в поединки с танками, оставаясь один на один с бронированными чудищами, приобретая опыт, подрывая их связками гранат, сжигая бутылками с бензином. Жизнь его была борьбой. На его глазах рушились города. Он видел сожженные деревни, обгорелые, растерзанные трупы женщин, детей. Понимал состояние Нины, впервые столкнувшейся с преднамеренной жестокостью, но ответить на ее вопрос однозначно не мог, потому что одно это слово несло в себе много понятий, восприятий, отношения к тому, что происходило, происходит и еще будет происходить.
— Ты не хочешь говорить со мной? — шепотом спросила Нина.
В ее голосе он вдруг почувствовал слабый оттенок той легкости, непринужденности, с которой она разговаривала с ним до войны в госпитале, обеспокоенная его болезнью. Удивился. Провел ладонью по ее лицу. Приподнялся. Стал целовать волосы, лоб, глаза. Ответил в тон ей, тоже шепотом: «Я одного хочу от тебя. Чтобы ты родила мне сына». Замолчал. Ждал ее ответа. Не дождался. «Или дочку. Такую же красивую, как ты», — прошептал он ей в самое ухо. Она обвила его за шею руками, с силой перевернула на спину. Целовала подолгу, отрываясь, чтобы вздохнуть, произнести скороговоркой, жарко, как в лихорадочном бреду: «Я рожу тебе сына. Я рожу тебе дочь. У нас будет много детей. Мы будем жить, Ваня. Ты слышишь, любимый, родной. Мы будем жить». Нина плакала. Слезы капали обильно, падали на его лицо, попадали на губы, он их слизывал, чувствуя горькую соленость слез. Чуть позже, засыпая, Нина произнесла еще одну фразу. «Как же можно гусеницами давить живых людей?» — спросила она, не требуя ответа, тяжело, прерывисто дыша. Он лежал рядом. Не спал. Не мог уснуть, потому что рядом с ними, на этом жестком ложе землянки лежала война.
Утром они простились. Нину знобило. Она куталась в платок, зябко поеживалась. Уходить не хотелось, но надо было. Оставил он ее с тяжелым сердцем.
Вновь была дорога. Встречи. Желательные и нежелательные. Однако самым сложным оказалось задание полковника Бородина. Документы штаба они закопали на окраине деревни. Большой деревни, стоящей недалеко от оживленной трассы, а значит, и с гарнизоном. По словам Бородина, до того, как в эту деревню вошли немцы, у них был в ней свой человек. Он и только он сообщил немецкому командованию о появлении штаба армии. «Запомните, — предупреждал Бородин, — от Заборья до Лиховска пять километров… Через три часа появился десант… Есть связь…» Да, связь угадывалась. В Лиховске были немцы. Наши части были окружены, но оказывали сопротивление. Чтобы избежать неожиданностей, немцы могли прибегнуть к десанту. Слова Бородина требовали проверки.
К деревне Заборье Семушкин с группой пограничников вышел днем тридцать первого октября. До сумерек наблюдали за деревней. Отметили малолюдье, отсутствие гитлеровцев. Как и то, что гарнизон деревни составляли полицаи. Сколько их? Патрульных с повязками на рукавах, с карабинами за плечами прошло две пары. Но их могло оказаться и больше. Деревня на сто с лишним дворов. Дома, хозяйственные постройки крепкие. Возле скотных дворов водонапорная башня. Видно, хорошо здесь жили люди до войны.
В сумерках Семушкин, Шувалов и Соколов, тот самый сержант, который пригнал подводы к госпиталю, проникли в коровник. Он был пуст. Неожиданно они услышали слабый скрип. Пошли на этот звук. Пробирались осторожно, стараясь не выдать себя. В пристройке, бывшей комнатой отдыха для доярок, увидели женщину. Женщина вскрывала половицы пола в комнате. Вскинула голову, вскрикнула. Семушкин поспешил успокоить.
— Свои мы, гражданка, не шумите, — сказал он.
Женщина увидела форму, знаки различия, заплакала. На вид ей можно было дать лет сорок, но, возможно, она была и моложе. Ее очень старила одежда. Видавший виды брезентовый плащ, подпоясанный выцветшей тряпкой, изношенный до дыр платок на голове, рваная до пят юбка.
— Вот… У себя свое воруем, — сказала женщина.
Познакомились. Из разговора выяснилось, что немцы ввели обязательные поставки. В первые дни оккупации они забрали весь скот, перебили всю птицу. Чуть позже очистили погреба. В последние дни прошлись по домам, отобрали теплые вещи. Грабить местное население им активно помогали полицаи. Их в деревне — восемь. Вместе со старостой, Иваном Солодовым. Зовут женщину Мария Ивановна, фамилия — Копейкина. Помня наказ Бородина, Семушкин попросил Марию Ивановну рассказать о старосте, о полицейских. Кто они и давно ли в деревне.
Иван Егорович Солодов был в свое время раскулачен и выслан. В деревню вернулся за две недели до прихода немцев. «Тихим пришел, церковные песни пел, — говорила Мария Ивановна. — Немцы появились, перевернулся. Чистым зверем сделался». Вместе с немцами к нему приехал помощник. Пан Паныч. Так он велел себя называть. «Морда красная, пьет, лютует». «Колька Сазонов. Откуда только взялся. Он же сгинул. Пять лет не объявлялся, а тут на тебе, появился. Глумится над всеми, с криком, с угрозами». Петька Ярыгин. «Этот и раньше пил без просыху, теперь у него власть. Чистый лиходей». Гладизь и Фалинов приезжие. «Тоже не приведи бог. Над девками насильничают». Колька Петухов и Ванька Рыжиков «тихие, беды от них нет. Молоденькие. Им и восемнадцати нет. Насильно их записали в полицию. Пригрозили, как же. Сказали, что и матерей, и сестер постреляют».
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Персональные книжные рекомендации
Что почитать?
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги