Базальт идёт на Запад

— Соколов! — позвал Семушкин сержанта, дежурившего у входа в коровник.

— Есть.

— Собирай группу.

Сержант подал условный сигнал, появились пограничники. Откопали сейф. Перенесли его в лес. Можно было уходить из Заборья, но рассказ женщины, желание докопаться до истины в истории разгрома штаба армии заставили Семушкина принять другое решение. Он должен был расследовать все обстоятельства гибели командующего армией.

Сержанта Соколова, красноармейца Ефимова Семушкин оставил охранять документы. С группой пограничников Шувалова пошел в деревню. Бойцы блокировали дом старосты; Семушкин приблизился и заглянул в окно. Увидел Солодова. Тот стоял посреди комнаты и о чем-то разговаривал с женщиной. Той, которую, по словам Копейкиной, он привез из города. Женщина сидела на краю разобранной кровати, полная, достаточно смазливая, но какая-то расхристанная. Кофта расстегнута, волосы не чесаны. Грудастая, с мягкими круглыми плечами, она внимательно, как показалось Семушкину, слушала Солодова. Щелка в занавесках была маленькая, Семушкин не очень-то разглядел хозяина дома. Иван Захарович дал сигнал Шувалову схорониться, взошел на крыльцо. Постучал в дверь. Выждал. Осторожно постучал еще раз. Открылась дверь в сенях, послышались шаги.

— Кто там? — спросил глухой голос.

— Боец. Из окружения выхожу. Отопри, хозяин.

— Погоди, — ответил Солодов. — Посмотрю, что ты за боец.

Он вернулся в дом, приник к неосвещенному окну над крыльцом. Осмотрел Семушкина, двор.

Перед тем как идти в деревню, Иван Захарович сменил полушубок на шинель Ефимова. Хозяин дома, вероятно, остался доволен осмотром. Вскоре вновь послышались его шаги. Однако дверь он всего лишь приоткрыл.

— Ты один? — спросил он Семушкина.

— Один, хозяин, один. Пусти ради бога.

— А чего ко мне сунулся? — продолжал расспрашивать Солодов, придерживая дверь. — Домов в деревне мало?

— Мне все едино, — сказал Семушкин, — не знаешь, к кому стучаться. Устал я. В Карцеве, — назвал он соседнюю деревню, — остановился было у одних, едва ноги унес. Не всяк теперь принимает нашего брата.

— Оно так, — согласился Солодов.

— Ну, дак пустишь или как? — спросил Семушкин.

— Проходи.

Семушкин вошел в дом. Женщина пересела с кровати к столу. Кофточку она застегнула, волосы не прибрала.

— Раздевайся, гостем будешь, — сказал хозяин дома, разглядывая Семушкина.

Раздеваться Семушкин не стал. Вещевой мешок он положил у входа, на пол. Огляделся, прислушался, всем видом своим давая понять, что ожидает подвоха.

— Вдвоем, — подтвердил староста.

Семушкин чуть распахнул шинель у ворота, настолько, чтобы видны были петлицы гимнастерки со знаками различия. Хозяин заметил петлицы. Волнение не выказал. Не стал отсылать хозяйку к соседям за хлебом, за спичками или еще за чем-либо. Значит, подумал Семушкин, у него должен быть видимый сигнал тревоги. Неспроста же он принял окруженца.

— Не хошь раздеваться, так садись за стол, — пригласил староста, поторапливая женщину.

Та открыла заслонку у печи, достала чугун, миску с картошкой. Солодов в это время расставил табуретки, протер тряпкой стол. Вывернул фитиль в лампе, отчего в доме стало гораздо светлей. Поставил лампу как раз напротив окна. Делал он это, естественно, как само собой разумеющееся. Пришел гость, он его угощает, что за угощение в потемках. Всего одна заминка и произошла. Женщина, поставив на стол щи, картешку, хотела принести что-то еще, староста фальшиво закашлялся, зыркнул глазами на женщину.

— Чем богаты, — развел руками Солодов.

— Вы и штор не держите? — спросил Семушкин.

Солодов чуть напрягся.

— Налетов не боитесь, — сказал Иван Захарович.

Напряжение старосты спало.

— Тихо стало, — ответил он. — Ни самолетов, ни выстрелов. А вы что же, — хитро сощурился он, — шинельку солдатскую надели, а знаки различия снять недосуг, так при звании и идете? У немцев, говорят, к командирам отношение особое.

Он разбирался и в форме, и в званиях. Хитрый прищур глаз, ровно произнесенные слова были игрой. Мол, понимаем, о вашей же безопасности печемся. Он ждал. Нетерпеливо ждал, когда сработает сигнализация, придет помощь. До той поры держался молодцом.

— Давно иду, — устало отозвался Семушкин. — По теплу вышел.

Иван Захарович откинул полу шинели, достал пистолет, повертел его в руках.

— Вот моя защита, — сказал он, отправляя пистолет обратно, застегивая кобуру. Помни, мол, при оружии.

Староста понял. Он насторожился, увидев пистолет, успокоился, заметив, с какой тщательностью Иван Захарович застегнул кобуру.

— Вы ешьте, ешьте, — сказал Солодов. — Идти вам, поди, еще далеко.

— Да уж, — согласился Семушкин, с аппетитом уминая харчи.

— Хлебушка, извините, нету, — развел руками староста, переглянувшись с женщиной. — Отобрали. Все как есть отобрали оккупанты.

Не переигрывал. Говорил искренне.

Распахнулась дверь, в проеме показались двое. Семушкин неуклюже полез за пистолетом, никак не мог расстегнуть кобуру.

— Руки, руки вверх! — заорали оба полицая, нацеливая на него карабины.

Иван Захарович изобразил на лице неподдельный испуг. Поднял руки. Надо отдать должное, подумал он, сигнализация сработала быстро. И подобрались они тихо.

— Вы это… Не шлепните ненароком, — вскочил староста. — Важна птичка залетела.

Солодов возбудился до крайности. Он ходил по дому, присаживался, вскакивал, снова ходил, потирая руки, причитая и приговаривая.

— Важна, важна птичка, — чуть не скулил он от радости. — Старший лейтенант, кажись, Госбезопасности.

— Гражданин начальник, значит, — оскалился одна из полицаев.

— Он, он, — частил староста. — Как петлички свои приоткрыл, так я понял, кто это к нам в гости пожаловал. Попался, голубчик, попался. Постой, душа моя, под дулом, постой. Узнай, что за радость в темень глядеть.

По описанию Копейкиной Семушкин узнал в одном из полицаев «господина Пан Паныча», как она его назвала, как приказывал он себя называть жителям села. Крупный, с отечными мешками под глазами. Рядом с ним стоял, по всей вероятности сгинувший из деревни пять лет назад, Колька Сазонов. О нем тоже рассказывала Копейкина. Уголовник. Шрам на лбу. Волосы свисают на лоб блатной челкой. На ногах хромовые, гармошкой сапоги.

— Куда деть-то его? — спросил староста. — До утра держать надо.

— Дел бы я его, суку, — зло скрипнул зубами Пан Паныч.

— Но, но, Паня, — еще раз предупредил Солодов. — Мы его передать должны.

— В камеру его, в погреб, — предложил Сазонов.

Полицаи крепко держали карабины. Но это были всего лишь карабины. Оружие не совсем пригодное для кратких схваток в тесном помещении. Чтобы пользоваться таким оружием, надо пройти необходимые тренировки. А эти дилетанты, подумал Семушкин, оценивая стоящих перед ним полицаев, эти схватки не выдержат.

— А ну, — приказал Пан Паныч. — Топай.

Оба полицая отступили от проема, давая Сёмушкину возможность пройти вперед. Их было трое против одного, они совершали одну ошибку за другой.

Семушкин поравнялся с полицаями.

— Эх, хозяин, хозяин, — полуобернулся Иван Захарович, адресуя слова Солодову, отвлекая внимание полицейских. В тот же миг разворотом вправо, сильным выпадом от упора мыска левой ноги дотянулся до Сазонова, концами пальцев левой руки, тренированных до прочности металла, ткнул полицая в горло. «Укусом кобры» назывался этот выпад, удар его был смертелен. Раздался выстрел. Мгновением раньше Семушкин упал. В откате выхватил из-за пояса нож. Пан Паныч перезаряжал карабин. Семушкин бросил нож снизу, приемом «Сахэ», попал в изгиб горла и нижней челюсти полицая. Поднялся рывком до того, как полицай рухнул на пол, успев выхватить из его рук карабин. Обернулся. Староста стоял, разинув рот. До конца он еще не успел осмыслить того, что произошло. Ужас был написан на его лице. Ужас и паника. От ужаса перекосилось лицо женщины. Она выпучила глаза. Пятилась к окну. Споткнулась о половик. Дико, пронзительно закричала. Захлебнулась в визгливом крике, лишившись сознания.

Не упуская момента, Семушкин направил дуло карабина в старосту.

— На колени, сволочь! — крикнул он и выстрелил.

Выстрелил так, чтобы пуля прошла рядом с лицом предателя, чтобы он почувствовал ее полет.

Солодов упал на колени.

— Ты выдал штаб армии? — спросил Семушкин, пока староста не вышел из состояния ошеломленности, пока он не пришел в себя.

— Я все скажу, все, — залепетал он, глотая воздух, широко открывая рот.

— Говори!

Он не знал, что это был штаб армии. Увидел генералов. Сам по доброй воле сообщил немцам о генералах. В Лиховск послал Кольку Сазонова…

В окно постучали. Дал знать о себе Шувалов. Семушкин обернулся к окну: кивнул старшине, чтобы тот заходил в дом. В это время Солодов прыгнул к двери. На что рассчитывал предатель, неизвестно, но он кинулся к выходу, пытаясь улизнуть. Может быть, он все еще считал, что Семушкин пришел один. Со старосты сошло оцепенение. Рассказывая о своем предательстве, он внимательно следил за каждым движением Ивана Захаровича, постоянно готов был броситься на Семушкина. Рванулся к двери. В два прыжка достиг проема. Иван Захарович прыгнул вслед за ним. В прыжке ударил ребром ладони старосту по шее. Ударил в полсилы, чтобы тот остался жив. Солодов обмяк, упал на пол. Вошел старшина Шувалов.

— Берите остальных полицейских, — приказал Семушкин.

Шувалов огляделся. Понял все, что произошло в избе.

— И попросите сюда Марию Ивановну, — сказал Семушкин.

Староста лежал без движения, уткнувшись лицом в половицы. Семушкин вывернул ему руки, связал их полотенцем, перевернул предателя, привалил его спиной к стене. Вытащил свой нож из горла полицейского. Вытер лезвие о кепку, валявшуюся тут же. Спрятал свое безотказное оружие в ножны под полу шинели.

В избу вошла Мария Ивановна Копейкина. Увидела полицейских, старосту, сожительницу Солодова. Отшатнулась. Схватилась за дверной косяк.

— Спокойней, спокойней, Мария Ивановна, — предупредил женщину. — Предатели получили то, что они заслужили.

Сожительница Солодова шевельнулась, послышался слабый стон. Кажется, она пришла в себя. И точно. Села. Ошалело оглядела избу, задерживая взгляд на Семушкине, на своем сожителе, на трупах полицейских. Хозяйка дома плакала. Тихо поскуливая, не в силах унять дрожь в руках.

Шувалов с группой бойцов брал в это время полицейских. Как и решили они с Семушкиным, вначале пришли в дом Петухова, о котором Мария Ивановна сообщила, что в полицаи его да Рыжикова «записали» насильно, под угрозой расправы над их семьями. Дверь открыла мать. Сын ее сидел за столом. Растерялся. По его лицу видно было, что он обрадовался приходу красноармейцев, в то же время сознает, кто он теперь, что за принадлежность к полицаям придется отвечать. Бледный, ушастый, больше похож на подростка. Разговор с ним был короткий. Он должен вызвать Рыжикова, вместе они обойдут дома Ярыгина, Гладезя, Фалинова. Вызовут полицейских к Солодову. Так, мол, приказал господин староста. Рыжиков вел себя так же, как и Петухов. Конопатый, шустрый, узнав, что от него требуется, что бойцам известно, как они с Петуховым очутились в полицаях, он охотно принял предложение. Полицейских скрутили, привели в дом старосты. Ярыгин был пьян. Икал, произносил путаные фразы, в которых можно было разобрать лишь отдельные слова: «дорогие наши… господа… товарищи… ос…вободители…», «они… раз…берутся», «я что… мне…». Поднял голову. Увидел Копейкину. Семушкина в гимнастерке с петлицами, знаки различия, кобуру на ремне. Смолк. Серые штаны потемнели. На полу образовалась лужа.

— Вот мразь, — не сдержался Шувалов.

Староста пришел в сознание. Он то открывал, то закрывал глаза, то вдруг принимался раскачиваться из стороны в сторону, пытаясь высвободить руки. Смотрел из-под насупленных бровей. Рядом с ним пограничники поставили Кладезя. Уголовник, как выяснилось, по кличке «Дуга». Долговязый, прыщавый, он неотрывно смотрел на горло лежащего у стены Пан Паныча, господина Пан Паныча, как совсем недавно тот требовал себя называть. Рядом с ним оперся о стенку Фалинов. Под глазом у полицая светил синяк. Задели его ребята, когда вязали. Бледный, тонкогубый. Под носом аккуратная щеточка усов. Теперь уж и староста, и полицаи в полной мере осознали, что произошло. Ждали вопросов, ждали своей судьбы. На полу все еще сидела сожительница Солодова. Она то и дело всхлипывала, бездумно глядя в половицы.

— Мария Ивановна, обойдите деревню, — попросил Семушкин. — Соберите жителей. Дети пусть остаются дома, ни к чему им это видеть, — кивнул он в сторону трупов. — На суд собирайте людей, так и объясняйте.

С Марией Ивановной отправились два бойца. Очень скоро стали собираться люди. В избу входили осторожно, опасливо посматривали на предателей, на трупы на полу. Одеты в невероятное тряпье, обуты кто во что горазд, угрюмые и настороженные.

Старосту Семушкин заставил стать на ноги. К стенке, возле Солодова, поставили и его сожительницу, тех молодых ребят, которые помогали брать полицейских, Шувалов заикнулся было, что ребят не надо равнять с предателями, но Иван Захарович сказал, что суд разберется в вине каждого.

— Товарищи! — спокойно произнес Семушкин. — Мы собрали вас, чтобы от имени Советской власти, которая была, есть, будет, судить предателей родины. Эти лица, — он указал рукой на обвиняемых, — жили среди вас, глумились над вами, пособничали немецким захватчикам. Вы, и только вы, должны сейчас определить степень их вины, вынести приговор.

— Кольку с Ванькой зачем же рядом с этими? — спросила Мария Ивановна.

— Они тоже полицаи, — ответил Семушкин.

— Что вы, товарищ командир!

— Они не виноваты!

— Зла не творили! — раздались голоса.

Семушкин разрешил подросткам отойти от стены.

— Жду обвинений, — твердо сказал Семушкин.

Молчали люди.

— Я жду, товарищи!

— Чего вы молчите, женщины, — первой заговорила Копейкина. — Не он ли, Иуда, водил немцев по избам, — ткнула она пальцем в сторону Солодова. — Не он ли выдал учителя Костина, бил Семена Матвеевича.

Староста отшатнулся от ее пальца, как от дула пистолета.

И тут заговорили все разом. О расстрелянных и повешенных активистах, о выдаче колхозного тайника с зерном, о грабежах, о том, как сожительница Солодова выследила женщин, укрывших раненых наших бойцов, выдала их немцам, и те расстреляли и раненых, и тех, кто им помогал.

— Дуся! Скажи, скажи, как этот лиходей, — выкрикнула Мария Ивановна Копейкина, указывая рукой на Ярыгина, — твово мальца прикладом по голове ударил.

Евдокия Еронина, молодая, до времени поникшая женщина, говорить не могла. Заплакала. От удара прикладом по голове сын ее умер два дня назад.

Вспомнили все злодеяния предателей, страхи, унижения, через которые пришлось пройти. Говорили и плакали. Благо было кому сказать, выслушать. С каждым новым показанием сумрачнее становились лица Семушкина, Шувалова, бойцов-пограничников. Каждое показание словно убавляло света в комнате, в ней становилось темнее, оттого все более резко обозначились черты лиц тех, кто пришел судить.

В защиту обвиняемых не было сказано ни слова.

Семушкин объявил приговор.

Сожительница Солодова забилась в истерике. Протрезвел Ярыгин. Он упал на пол, извивался, пытаясь освободить связанные руки, не переставая икать, пытаясь что-то сказать. Обмяк долговязый Кладезь. Он так и не смог оторвать глаз от раны Пан Паныча на горле, из которой натекла на пол лужа крови. Судорожно ловил воздух ртом Фалинов. Солодов смотрел на собравшихся зверем. Дышал тяжело.

Расстреляли предателей здесь же, в этой избе, сразу, как только разошлись жители. Дверь заколотили гвоздями. До утра ушли из деревни.

Ба зальт— Топазу

2.11.41 г.

«…Операция «Поток» (эвакуация госпиталя) завершена. Состояние здоровья Веденеева, Бородина удовлетворительное. Командующий армией генерал-лейтенант Захарьев погиб при следующих обстоятельствах…

По данным полковника Бородина, в Заборье были спрятаны документы штаба армии. Данные подтвердились. В настоящее время документы отправлены к двадцать седьмому (Рощину). По тем же данным в Лиховске и в Кутово оставлены для нелегальной работы люди. Их судьба неизвестна. Как неизвестна сохранность двух раций, оставленных в тайниках. Приступаю к проверке данных».

Начальнику тылового района 567

полковнику СД В. Хубе

Сов. секретно

№ 34-в, 3.11.41 г.

«…В дополнение к сообщению от 1.11.41 г. докладываю, что из обстоятельств расследования гибели лояльных немецкому командованию лиц в деревне Заборье выявлено следующее:

1. Преступную акцию совершили неизвестные в форме погранвойск НКВД, что дает основание полагать о действиях в наших тылах специальной группы противника.

2. На окраине деревни Заборье в хозяйственном помещении обнаружен тайник, в котором, судя по всему, хранились важные документы. В лесу найден опустошенный сейф. Думаю, что именно на поиск этого сейфа была направлена специальная группа.

3. Следствие обращает внимание на то, что полицейские Старков, Сазонов убиты с применением особых приемов за два-три часа до расстрела других, ранее поименованных мною лиц.

Материалы расследования прилагаю к данному докладу. К. Вигон».

Базальт — Топазу

10.11.41 г.

«…Данные Бородина подтвердились. Состоялась встреча с людьми, оставленными для нелегальной работы в Лиховске. Найдена рация. Передана руководителю группы «Кречету». Шлите связника. Его ждут каждое четное число возле кинотеатра «Орион» на третьей скамейке слева от входа в сквер с 18 до 19.00».

Полковнику СД В. Хубе

Сов. секретно

567 № 41-в, 12.11.41 г.

«…11.11.41 г. в 13.00 на двенадцатом километре шоссе Лиховск — Сужма патрульными был обнаружен догорающий остов автомашины марки «Оппель-капитан» ОХ № 1310, принадлежащий курьеру отдела «Д» административно-хозяйственного управления, обер-лейтенанту СС Альфреду Мору. По проверенным данным Альфред Мор прибыл в Лиховск 5.11.41 г. В тот же день зарегистрировался в комендатуре. Остановился в гостинице офицерского состава. Убыл из города в соответствии с командировочным предписанием 10.11.41 г.

При осмотре остова обгоревшей автомашины, прилегающей к шоссе местности обнаружены следы всадников, которые, по всей видимости, ждали автомашину. Отсутствие следов резкого торможения, как и нападения на автомашину, позволяют сделать вывод, что подобная встреча была заранее спланирована и условлена заранее.

Следствие продолжается. К. Вигон».

Полковнику СД В. Хубе

Сов. секретно

№ 57-в, 14.11.41 г.

«…Дополнение докладной от 12.11.41 г.

Сегодня, 14.11.41 г., в лесу, на сорок седьмом километре Вязьма — Лиховск, в ста пятидесяти метрах от дороги обнаружен труп обер-лейтенанта СС Альфреда Мора, о чем свидетельствует номерной знак на теле убитого. По заключению медицинского эксперта обер-лейтенант СС А. Мор был убит 5.11.41 г. К. Вигон».

Базальт — Топазу

20.11.41 г.

«…14-С (железнодорожный узел Кутово).

Известные вам адреса проверены. «Лотос» (позывной для связи Натальи Николаевны Комлевой. Садовая, 12), «Герань» (Николай Егорович Стрельников, Пионерская, 27), «Ромашка» (Денис Васильевич Кривов, Подгорная, 24) — арестованы в один день, 19 октября сего года. «Полынь» (Илья Федорович Жерех, Ильинский тупик, 2) находится под наблюдением, аресту и допросам не подвергался. На явке «Череда» (Петр Сергеевич Николов, Овражная, 33) блокировали засаду. Из допроса Николова выяснено следующее. Лица, оставленные для работы в Кутово, находились под наблюдением спецслужб гитлеровцев с первых дней оккупации. Сведения о них были даны неким Стороженко, завхозом городской больницы, завербованным немцами до начала войны. Комлева, Стрельников, Кривов расстреляны. Жерехов аресту не подвергался, за ним была установлена слежка. Николов под пыткой дал согласие на сотрудничество.

Ухожу к двадцать седьмому (Рощину). Дальнейшая связь через «Стрелу» (позывной для связи радиста базы Егоркиных горок)».

Особоуполномоченному СД группы

армий «Центр», полковнику СД

Г. Кристаллу

Сов. секретно

№ 794-Ц, 20.11.41 г.

«…В лесном массиве Качаново — Заборье — шоссе Вязьма — Лиховск (координаты указаны на прилагаемой карте) обнаружены закопанные в землю парашюты советского производства, принадлежащие, по всей видимости, той десантной группе русских, которая оставила след в деревне Заборье. Смею предположить, что убийство обер-лейтенанта СС А. Мора, похищение его автомашины, формы, документов, проникновение под его именем неизвестного лица в Лиховск, как и активизация преступной деятельности всех сил сопротивления в тыловом районе, есть результат появления этой группы.

Меры устрашения, как и проведение особых акций, не дают желаемого результата. Наличных сил для подавления всех видов сопротивления недостаточно. Прошу вашей помощи. В. Хубе».

Командиру отряда радиоперехвата

капитану Ф. Мейтенфелю

Сов. секретно

№ 1344-5К, 20. И.41 г.

«…Активизация деятельности враждебных групп в тыловом районе 567 подтверждает наше предположение о связях сил сопротивления данного района с командованием русских войск. Организуйте круглосуточное, направленное прослушивание эфира. О появлении работающих раций, их координаты, сообщайте немедленно по списку 3–А (начальнику тылового района 567, комендантам Лиховска, Подворья, Кутово) и мне лично. Г. Кристалл».

Полковнику СД В. Хубе

Сов. секретно

№ 61-Е, 21.11.41 г.

«…20.11. в 23.40 неизвестными лицами были уничтожены наши агенты, оставленные в засаде на явке по улице Овражной, в доме 33. Бесследно исчез хозяин явки, завербованный нами Николов. Скрылся из-под наблюдения и тоже бесследно исчез оставленный нами на свободе Жерехов, проживающий по адресу: Ильинский тупик, дом 2.

Материалы расследования прилагаю к данному докладу. Комендант Кутово, капитан Вальтер Фрик».

Отправлено по списку 3–А.

Полковнику СД Г. Кристаллу

Сов. секретно

№ 1112-Д, 23.11.41 г.

«…В двадцати километрах от Кутова, в лесу, прилегающем к деревне Кружилиха, в точке 085, расхождение пеленга ±200 метров, зафиксирована работа радиопередатчика. Сеанс связи продолжался десять минут. Радиограмма передана на расшифровку. Ф. Мейтенфель».

Топаз — Базальту

26.11.41 г.

«…Вам и двадцать седьмому. Сообщаем для руководства и действия. Источник информации — агентурные данные.

В связи с активизацией вашей деятельности в зоне Б (северо-западнее Вязьмы), оккупационным службам, соединениям СС, фельджандармерии, полиции приказано провести в районах 07 (Лиховска), 09 (Подворья), 14-С (Кутово) ряд акций, направленных на выявление и уничтожение всех сил сопротивления. К участию в акциях привлекаются войсковые соединения из резерва командования группы армий «Центр», в том числе сорок пятый механизированный корпус.

Продумайте возможность:

1. Широкой дезинформации гитлеровцев с целью срыва или ослабления результатов намечаемых акций.

2. Организации нападения на штаб сорок пятого механизированного корпуса.

3. Помощи фронта в проведении указанных операций.

Ждем ваших предложений».

Базальт — Топазу

29.11.41 г.

…Передаю план предстоящей операции…

Для дезинформации противника прошу использовать шифр «Коран».

Наступил первый день декабря. Счастливый день, как считал командир радиоперехвата капитан Мейтенфель. В его руках были расшифрованные радиограммы русских. С ними он и приехал к начальнику тылового района 567 полковнику СД Вильгельму Хубе.

Белокурый, стройный, в ладно пригнанной форме, Мейтенфель держался с достоинством. Он проделал огромную работу. Сутками его радисты следили за эфиром, вахты не прерывались ни на минуту, и вот теперь есть результат. Мало того, что удалось перехватить радиограммы противника, но и расшифровать их. В радиограммах сообщалось о сосредоточении трех партизанских бригад в районе озера Такма. О готовности русских принять в этом районе десант Западного фронта. О предстоящем нападении объединенных сил на железнодорожный узел Кутово. Указывались сроки.

Хубе был доволен докладом. Подлинность данных не вызывала сомнений. На рации, как доложил Мейтенфель, работал все тот же радист, почерк которого был записан ранее. Он по-прежнему выходил в эфир из района Колотовских торфоразработок, где скрылся штаб разгромленной русской армии, куда русским удалось эвакуировать госпиталь, где укрылась спецгруппа русских.

Хубе от души поблагодарил Мейтенфеля, напомнив капитану, что империя и фюрер не забудут его услуг. Командир отряда радиоперехвата понял, что будет представлен к награде. Он вскинул в приветствии руку, развернулся, вышел из кабинета, четко печатая шаг. Хубе вызвал по телефону Смоленск. Он и раньше, разрабатывая план уничтожения партизан, принимая и размещая части сорок пятого механизированного корпуса, был уверен, что прилегающий к озеру Такма лес скрывает в себе значительные силы, теперь его уверенность получила подтверждение. Хубе нервничал от нетерпения.

Наконец он услышал Кристалла. Доложил о расшифрованных радиограммах. Докладывал осторожно, помня о том, что телефонный разговор может быть подслушан.

— Мы их накроем, Кристалл, — ерзал в кресле Хубе. — Дождемся, когда они выползут из своих болот, и перебьем. Все сходится — это удача.

— И все-таки будь осторожен, Вильгельм, — сдерживал Кристалл. — Русские коварны…

— Ты против концентрированного удара? — спрашивал Хубе.

— Я—за, — отвечал Кристалл, — но ты сам говоришь о десанте.

— Десант! Сколько они могут выбросить? Несколько десятков человек. Тем богаче будет улов.

— Желаю удачи, Вильгельм, — как-то сухо сказал Кристалл, но Хубе не заметил этой сухости.

— Ты не хочешь принять участие в операции? — спросил он Кристалла.

— Нет. Здесь у меня слишком много дел, — ответил Кристалл.

Полковнику СД В. Хубе

Сов. секретно

№ 1367-5К, 2.12.41 г.

«…Примите срочные меры по усилению гарнизонов. Обратите особое внимание на предупреждение пункта два моего письма от 26.11.41 г. Постоянно меняйте шифры при оформлении командировочных удостоверений, другой документации, связанной с передвижением групп в зоне действия ваших комендатур.

Усильте охрану объектов. Г. Кристалл».

Телефон звонил требовательно. Кристалл снял трубку, назвался.

— В чем дело? — спросил голос.

Кристалл узнал Хубе.

— Что ты имеешь в виду, Вильгельм? — спросил он.

— Твое письмо.

Кристалл был готов к этому звонку, к вопросу Хубе.

— Обычное предупреждение, Вильгельм, — сказал он. — Чем ты взволнован?

— Есть некоторое противоречие в твоих поступках.

Кристалл слышал, как сопел Хубе.

— Не понял, — сказал он.

— На словах ты поддержал наш план всеми силами ударить по Киреевой слободе, блокировать Колотовские торфоразработки. Мы включили в эту операцию все соединение сорок пятого механизированного корпуса, специальные подразделения. Ты в своем письме ставишь вопрос об усилении гарнизонов.

— Самолеты русских появились?

— Да. Только что получил сообщение службы наблюдения. Самолеты кружили над районом Колотовских болот. По всей вероятности, они уже выбросили десант.

— Я, наверное, напрасно беспокоюсь, Вильгельм, — как можно спокойнее сказал Кристалл. — Вы начали операцию?

— Да, но твое письмо…

— Далось оно тебе, — успокоил Кристалл. — Коменданты должны постоянно помнить о своих обязанностях. Я лишний раз предупредил их об этом.

Кристалл лгал. Его письмо появилось в результате усиливающихся сомнений в целесообразности проведения операции «Рок», как назвал ее Хубе, в подлинности дешифрованных радиограмм. Кристалл только что получил очередной приказ от начальства. В приказе подробно излагалась подобная «Року» операция, которую проводили спецслужбы и армейские подразделения в Вадинских лесах Белоруссии. Войска, специальные подразделения блокировали лес. Двинулись. Прошли его весь. Подверглись нападению. Понесли потери. Но дело в том, что партизан уничтожить не удалось. В лесах обнаружили несколько трупов, непригодное, брошенное за ненадобностью оружие, покинутые землянки, и ничего более. Партизаны как сквозь сито просочились. Ушли. Объявились в соседних лесах, на которые не осталось сил. Судя по приказу, там полетели многие головы. Для чего же в подобной обстановке подставлять свою? За неудачу, считал Кристалл, пусть расплачивается Хубе.

Встревожила, заставила подумать о подстраховке еще одна причина. По сообщению коменданта Лиховска в город вошла группа конных полицейских. Немецкий офицер, возглавлявший группу, предъявил на контрольном пункте командировочное удостоверение, выданное в Вязьме. В комендатуре, однако, они не отметились, не были и в управлении полиции. Обер-лейтенант Вигон сообщал об этом в ряду других фактов, отмечающих недисциплинированность, особенно командированных с фронта групп. Жаловался на то, что фронтовики не всегда считаются с приказами тыловых служб. Но какое отношение мог иметь к фронту отряд полицейских? Это раз. И второе. Однажды Кристалл встречался с подобной ситуацией. В Испании. Тогда разведчики-республиканцы под видом командированных солдат армии Франко проникли в город, напали на штаб бригады, захватили ценные документы.

Были и другие причины для того, чтобы насторожиться. Знакомясь с обстоятельствами исчезновения Альфреда Мора, убийством агентов в Кутово, Кристалл увидел нечто знакомое.

Необычное запоминается на долгие годы. Кристалл помнит, как в начале своей карьеры ему довелось принимать участие в расследовании обстоятельств убийства некоего Клауса Лерка в Швейцарии. Следствие, естественно, проводилось втайне, Швейцария нейтральная страна, но он запомнил то, как были уничтожены хорошие агенты. И уничтожил их один человек. Много в том деле оставалось неясного, его вскоре замяли, но память Кристалла цепко держала обстоятельства убийства. Тренированные агенты устроили засаду, и все они были убиты. Убиты специальными приемами.

Кристалл вспоминал Испанию. В Пиренеях они загнали в тупик, в ловушку большую группу республиканцев, из тех, кто оставался для прикрытия эвакуации основных войск. И тогда тоже было совершено нападение на засаду. И там были применены специальные приемы. Солдат засады уничтожили без выстрелов. И в Заборье, и в Кутове… Не слишком ли много совпадений? Вполне возможно, что Вигон прав, проявлен факт недисциплинированности. Но если это тот человек, который действовал в Швейцарии и в Испании, то это сильный, опытный противник, и неожиданности могут произойти самые разные.

Кристалл все больше убеждался, что и переход на новый код, позволивший дешифровать радиограммы, и появление конной группы полицейских явления взаимосвязанные. Кристалл вспоминал и сопоставлял. То, как четко этот русский действовал с момента выброски группы. Эвакуировал госпиталь. Судил полицейских в Заборье. Разъезжал по Лиховску в форме Альфреда Мора. Ни одна из его ранее перехваченных радиограмм не расшифрована, а последние поддались дешифровке. Зачем он перешел на новый шифр? В разведке подобное бывает. Агенты меняют графики выхода в эфир, переходят на новые шифры. Однако делают они это не затем, чтобы радиограммы были дешифрованы. Наоборот, стараются обезопасить себя. А тут кажущаяся оплошность…

Похоже на дезинформацию, думал Кристалл. И надо ждать удара. Где? В Лиховске, Подворье, Кутове — армейские склады. Тыл фронта. Боезапас, горючее, продукты, снаряжение… Объектов много. Каждый из них может стать целью.

Предупредить Хубе, командование сорок пятым механизированным корпусом? Ни в коем случае. У него есть только догадки. Его могут обвинить в дезорганизации. Он может только подстраховать себя. Слова забываются. Остаются факты. Он советовал Хубе ударить по Киреевой слободе? Да, поддержал предложение Хубе. Но совет к делу не подошьешь. А бот письмо с предупреждением комендантов об особых мерах по охране объектов, об усилении гарнизонов останется. В Белоруссии, судя по приказу, тоже готовились к операции, составляли планы, намечали объекты для удара. Просчитались. В этих огромных российских лесных массивах просчитаться не так уж сложно. И если суждено кому-то отвечать за просчеты, пусть этим человеком будет Хубе. Пусть им будет командир сорок пятого механизированного корпуса. В этой жизни каждому свое.

Полковнику СД В. Хубе

Сов. секретно

№ 1370-5К, 3.12.41 г.

«…О фактах недисциплинированности прибывающих по командировочным удостоверениям лиц, а также о нарушении этими лицами приказов, правил, положений службы тыла, сообщать немедленно. Нарушителей подвергать аресту.

Примите экстренные меры к розыску конной группы полицейских. Г. Кристалл».

Осуществление плана «Рок» началось второго декабря, сразу, как только немцы убедились, что над бывшими торфоразработками в районе Колотова кружили советские транспортные самолеты. В тот же час подразделения сорок пятого механизированного корпуса, охранных войск заняли дороги, прилегающие к бывшим торфоразработкам, близлежащие деревни, оцепи лесной массив. Хубе, командование корпусом предполагали, что, оказавшись в блокаде, партизанские бригады не решатся выйти из леса, напасть на железнодорожный узел и город Кутово. В таком случае планом «Рок» предусматривалось ввести войска в лес, постепенно сжимая кольцо.

Рощин внимательно следил за передвижением немцев. Вместе с Семушкиным они выполнили большой объем работ по дезинформации противника. Ложные радиограммы были частью этой работы. Надо было подтвердить все, о чем указывалось в радиограммах. Радист по-прежнему неизменно выходил в эфир из района Колотова. Люди постоянно жгли костры в колотовском лесу, топили печи брошенных до войны бараков на месте бывших торфоразработок. Причем и костры, и печи топились в летную погоду, когда над лесом появлялся самолет-разведчик. На лесных дорогах устраивались завалы, которые тоже хорошо были видны с воздуха. Рощин, как и прежде, был против всеобщей подозрительности, но на данном этапе он приказал задерживать всех лиц, которые появлялись в колотовском лесном массиве. Задержанных доставляли на базу Егоркиных горок. Минировались лесные дороги. Значительная часть отряда перебазировалась к озеру Такма. Ежедневно группы скрытно уходили от озера, пересекали патрулируемые автомагистрали, возвращались к озеру. Обратно старались идти открыто, в виду деревень, заходя в них, расспрашивая местных жителей о торфоразработках, уточняя направление. Люди уставали от бесконечного топтания вокруг да около, но именно этот маневр породил слухи о том, что в раине озера собирается большая сила. Слухи, как это часто бывает, преувеличивались; очень скоро разнеслась молва о готовящейся крупной операции партизан. Молва подтверждалась тем обстоятельством, что на всей территории участились случаи судов над изменниками родины, взрывались мосты, подвергались нападению отдельные гарнизоны, обстреливались колонны немецких автомашин. Участились диверсии на железной дороге. Следы партизанских действий опять же вели к озеру Такма, в район бывших торфоразработок. И, наконец, в ночь на второе декабря, по предварительной договоренности с фронтом, над районом торфоразработок появилась группа ночных бомбардировщиков. Самолеты кружили над лесом, имитируя высадку десанта. К этому времени ни одного человека в лесу не осталось. Все наличные силы партизан в глубокой тайне стягивались к Лиховску.

Иван Захарович вернулся на базу, и здесь ему сообщили, что у Нины воспаление легких, что отправили ее в Москву вместе с Веденеевым и Бородиным. Известие ошеломило Семушкина. Он испытал чувство близкое к растерянности. Как бы ни складывалась его жизнь на всех ее этапах, за исключением болезни, Иван Захарович мог найти выход из самых, казалось бы, тупиковых положений. Теперь он не видел выхода. Терялся от безвестности, от невозможности что-то предпринять.

Завершен очередной этап работы. Вместе с пограничниками они захватили легковую автомашину на шоссе Вязьма — Лиховск. Под видом обер-лейтенанта Альфреда Мора он проник в Лиховск, отметился в комендатуре, снялся с учета. Проверил явки. Обеспечил разведчиков связью. Четко сработали в Кутове. Побывали в Подворье. Он выполнил последнее задание. Возвращался на базу удовлетворенный тем, что люди, на помощь которым он был послан, в основном уцелели. На всех этапах этого нелегкого пути он действовал вдохновенно. Семушкин как бы наверстывал упущенное, осуществляя на практике то, чему сам учил людей на Урале, в стороне от активной деятельности. Нежданная встреча с Ниной на опаленной огнем земле прибавляла сил. В памяти постоянно всплывали ее слова: «Я рожу тебе сына. Я рожу тебе дочь. У нас будет много детей. Мы будем жить, Ваня. Ты слышишь, любимый, родной. Мы будем жить». Теперь ее слова, тот лихорадочно-торопливый шепот в землянке казался прощанием. Вспоминалось то, как куталась она при расставании. Он успокаивал себя. Старался убедить в том, что болезни проходят, но в душу вновь и вновь закрадывались сомнения. Как там? Что с ней сейчас, в эту минуту? Выживет ли? Отправили ее в тяжелом состоянии с высокой температурой. Мухин нашел-таки ровный участок возле Баева болота, подготовил посадочную площадку для самолетов. В Москву удалось отправить многих тяжелораненых. В том числе Нину. Нину! Все, казалось, можно было предположить. Эвакуировали раненых буквально из-под носа у немцев. Преодолели непреодолимое, и вот на тебе, не в бою, не под бомбами любимый человек очутился на грани жизни и смерти. Других спасала, себя не сберегла…

События меж тем разворачивались. Вылет в Москву откладывался. Радиограмма Григорьева, новое задание, ограниченные сроки заставили проявить верх собранности. Нападение на гарнизон города, в котором разместились охраняемые тылы фронта, многочисленные склады и прочие службы, на штаб полнокровного неучаствовавшего в боях корпуса требовало тщательной подготовки, а времени оставалось в обрез. На базе Егоркиных горок собрали чуть более двух тысяч бойцов. Партизанский отряд Федора, с которым удалось наладить связь, разросся до тысячи, подполье города могло привлечь к операции около трехсот человек. Мало. Нет артиллерии. Нет танков, автомашин. Всего того, чем в избытке располагал противник. Командиры понимали, что приступом, лобовой атакой город не взять. На стороне нападавших было другое преимущество. В городе работало подполье. Если группы подпольщиков довооружить, усилить за счет бойцов двух отрядов, то можно было бы блокировать не только опорные пункты немцев на окраине, но и в центре города. Правда, ни о каком нападении не могло быть и речи, если в Лиховске останутся части сорок пятого механизированного корпуса. Но данные разведки подтвердили предположение Семушкина и Рощина. Подразделения охранных войск, сорок пятого механизированного корпуса перебрасывались в Кутово, подтягивались к колотовскому лесному массиву. Сработали радиограммы, те меры дезинформации, которые проводились заранее.

Первого декабря отдельные штурмовые группы начали тайно проникать в город. В тот же день на шоссе Вязьма — Лиховск перехватили отряд полицейских. Командовал отрядом немецкий офицер. Бой был коротким, несмотря на отчаянное сопротивление предателей. В плен удалось взять раненого офицера и одного полицейскою. Остальные отстреливались до конца. Трупы убрали с дороги. В лесу допросили офицера. Пленный показал, что вел группу в Лиховск для участия к наступательной операции против партизан. Семуцшин воспользовался и формой этого офицера, и документами, которые удалось захватить. Десантники Рощина, пограничники старшины Шувалова составили отряд. Семушкин повел отряд в Лиховск.

В Лиховске Иван Захарович вновь встретился с руководителем подполья «Кречетом». Дмитрий Сергеевич Мажаев до войны работал преподавателем немецкого языка в техникуме. Организатором подполья его оставил Бородин. С приходом немцев Мажаев вошел в доверие к бургомистру, состоял при нем в должности пееводчика. В мае Дмитрию Сергеевичу исполнилось пятьдесят лет. Был он лыс, близорук, с заурядной, самой обыкновенной внешностью. Брови выгоревшие, почти бесцветные. Постоянно сутулился. Вместе с тем он сказался спокойным уравновешенным человеком. Мажаев докладывал, не упуская деталей. Чувствовалось, что с того времени, когда Семушкин ставил задачу перед подпольщиками, проникнув в город под видом обер-лейтенанта Альфреда Мора, Дмитрий Сергеевич достаточно изучил обстановку. Штаб сорок пятого механизированного корпуса разместился в здании бывшей средней школы и охраняется взводом автоматчиков.

— Вот схема постов. В ней указано время смены караулов, маршруты патрулей.

Дмитрий Сергеевич достал обыкновенную ученическую тетрадь, открыл нужную страницу.

В той же тетрадке оказалась схема охраны комендатуры, склада с продовольствием, железнодорожной станции.

Через Лиховск так же, как и через Кутово, проходила железная дорога. Но если Кутово являлось узловой станцией, то через Лиховск проходила всего лишь ветка, которая оканчивалась в Подворье. Станция была, однако, крупная, с основным и запасными путями. Взорвать полотно железной дороги наши части при отступлении не успели, как не успели они уничтожить железнодорожный мост через реку Ловать, теперь немцы пользовались ею. В трех километрах от Лиховска они создали склад авиабомб и артиллерийских снарядов, запрятав его в лесу, обеспечив надежной наземной и противовоздушной охраной. Подпольщикам до сих пор не удалось проникнуть в зону, о чем тоже доложил Мажаев. Вывести из строя этот мост было бы заманчиво. Склад останется отрезанным. Единственная дорога к нему — железная. Дмитрий Сергеевич достал еще одну тетрадку. На ней была подробно составлена схема охраны железнодорожного моста.

С особым вниманием Иван Захарович изучал систему опорных пунктов немцев на подступу к городу. Система эта строилась с таким расчетом, что один опорный пункт поддерживал огнем другой, вместе они перекрывали всю зону обороны. В случае гибели одного из пунктов, его огневую мощь возмещали другие, сооруженные в зоне досягаемости огня. Построены они были таким образом, чтобы отразить нападение на город. В то же время все они были открыты с тыла. На этом и строил план нападения штурмовых групп Семушкин. К назначенному часу люди должны как можно ближе подобраться к опорным пунктам, по сигналу напасть на них, гранатами подавить сопротивление, дать возможность основным силам ворваться на улицы города.

Вечером второго декабря Семушкин собрал командиров штурмовых групп. В условиях оккупированного города сделать это оказалось не просто, но помогли подпольщики. Они хорошо знали город.

Третьего декабря к Лиховску подтянулись оба отряда. Люди сосредоточились в лесу, который примыкал к окраинам. В тот же день на железнодорожную станцию Кутово, куда продолжали прибывать части сорок пятого механизированного корпуса, совершила налет наша авиация. Целью этого удара было не только уничтожение живой силы и техники гитлеровцев. Семушкин уже не сомневался в том, что немцы поверили и в радиограммы, и в сосредоточение крупных партизанских сил в колотовском лесном массиве. Налет на станцию Кутово должен был, по замыслу Ивана Захаровича, подтвердить уверенность немецкого командования в правильности своих выводов. Если русские бомбят Кутово, следовательно, они обеспокоены судьбой находящихся поблизости партизанских соединений.

В ночь на четвертое началось осуществление плана по захвату Лиховска. В первую очередь решено было блокировать штаб корпуса, комендатуру, тюрьму, при которой находилось местное отделение гестапо, опорные пункты немцев при въезде в город. На железнодорожную станцию, на склады сил не было, их решили атаковать позже, если удастся сломить сопротивление немцев в центре города. Семушкин вел свою группу по улицам. Его группа самая большая. В нее вошли десантники, пограничники старшины Шувалова. Шли открыто, строем. Иван Захарович впереди, в форме капитана немецких охранных войск, за ним бойцы в телогрейках, в пальто, с нарукавными повязками полицаев. На плечах карабины, под верхней одеждой автоматы. В открытом передвижении по городу был риск, но были и преимущества. Ночью строем по городу могли ходить только немцы или их прислужники.

В ноль тридцать штурмовая группа Семушкина вышла на улицу Жуковского. Улица эта пересекалась с улицей Урицкого, на которой, собственно, и находился штаб корпуса; от перекрестка до штаба было всего двести метров. На улице Жуковского встретился патруль Офицера и двух автоматчиков взяли без шума, едва поравнявшись с ними. Приблизились к перекрестку. Семушкин дал знак рассредоточиться. Часть бойцов укрылась в арке кирпичного дома, часть спряталась в подъездах. Старшина Шувалов повел людей в обход штаба. Он должен проникнуть в школьный сад, снять там часовых, пробраться в здание школы через черный ход или окна первого этажа. Причем в помещении пограничники должны оказаться в ноль пятьдесят пять минут. Не раньше и не позже, ибо только в это время со стороны главного входа должен войти Семушкин с десантниками. В ноль сорок на перекрестке показался еще один патруль. Тоже офицер с двумя автоматчиками. Они вышли на перекресток, чуть углубились по улице Жуковского. Ждали встречи с тем патрулем, который только что уничтожили десантники. Офицер нетерпеливо поднес руку с часами к глазам. Из арки за спиной патруля метнулись тени десантников. Они уничтожили и второй патруль. Убрали тихо, без криков, без выстрелов. Было ноль часов сорок две минуты. Через восемь минут десантники вышли на улицу Урицкого. Шли так же, строем. Часть десантников переоделась в немецкую форму, остальные шли в пальто и полупальто с нарукавными повязками. Возле входа в штаб Семушкин остановил строй, приказал разойтись. Посмотрел на часы. Стрелки показывали ноль пятьдесят четыре. Иван Захарович взбежал по ступенькам, приблизился к часовому. Резким ударом в горло свалил его. Миновал входную дверь. В вестибюле, недалеко от входа, увидел железную печку, солдата, склонившегося над ней. Рядом стоял обыкновенный канцелярский стол, и за ним сидел дежурный офицер. Увидев вошедшего Семушкина, офицер встал, чтобы что-то спросить, в это время Иван Захарович бросил нож. В то же мгновение из-за его спины выскочил десантник Лаврентьев. Он подхватил падающего офицера, бесшумно положил его на пол. Никонов скрутил солдата у печки, воткнул ему в рот кляп. Небольшой шум послышался и со стороны коридора первого этажа, но и там стихло. Появился старшина Шувалов со своими пограничниками. Они свою задачу выполнили. Караульное помещение, узел связи, жилые комнаты, оперативный отдел и прочие службы штаба надо было брать штурмом, одним рывком. Семушкин дал знак. Тут же часть бойцов бросилась на второй этаж, другие — блокировали выходы из бывших классов. Вскоре раздались выстрелы, взрывы гранат. В час ноль пять минут, подавив отдельные очаги сопротивления, группа Семушкина захватила штаб. В плен захватили начальника штаба корпуса, полковника Кестера, его заместителя, офицеров оперативного отдела. Командира корпуса в здании не оказалось.

В час пятнадцать Семушкин позвонил в комендатуру. В ответ услышал русскую речь. «Кого надо?» — спросил веселый звонкий голос. Попросил к телефону капитана Светлова. Капитан сообщил, что, в общем, все нормально. В деталях, чуть не произошла заминка. Когда сняли часовых, к комендатуре подкатил бронетранспортер. Бойцы, однако, действовали четко. Разнесли машину противотанковой гранатой. В тот же миг ворвались в комендатуру, перебили охрану. В плен взяли коменданта обер-лейтенанта Карла Вигона, начальника тылового района полковника Хубе

— Как он там оказался? — спросил Семушкин.

— Не знаю, — ответил Светлов. — Они у меня в подвале сидят, некому допрашивать.

Удалось захватить гестапо, тюрьму. Оттуда прискакал связной. Сообщил, что пленных не оказалось: Там действовал младший лейтенант Кулагин. Историю его появления в отряде Семушкину рассказывал Рощин. О том, как младший лейтенант попал в плен, как бежал от немцев, но более всего о том, как издевались над ним немцы, подобрав контуженного на позициях. У младшего лейтенанта Кулагина еще долго не будет пленных, подумал о нем Семушкин.

Иван Захарович распахнул окно, прислушался. С разных концов города доносились выстрелы, отдельные взрывы гранат. Орудия молчали, и этот факт обнадежил. По плану штурмовые группы должны были напасть на опорные пункты немцев одновременно с ударами по штабу, комендатуре, тюрьме и гестапо. Если бы нападения по каким-то причинам сорвались, теперь должна бы включиться в бой артиллерия противника, потому что в город по расчетному времени уже должны входить основные силы. Орудия молчали. Значит, они в руках у нападавших.

Семушкин отошел от окна, подозвал Шувалова.

— Минируйте здание, — приказал он старшине.

Старшина бросился выполнять приказ. Беспрерывно звонили телефоны. Немцы, по всей видимости, всполошились, теперь они запрашивали штаб.

В комнату ввели полковника Кестера. Иван Захарович задал ему несколько вопросов. Полковник молчал. Пожилой, седеющий, коротко стриженный начальник штаба корпуса не хотел отвечать на вопросы.

— Если вы станете молчать, мне придется вас расстрелять, — сказал Семушкин.

— Я могу разговаривать только с представителем армии, — вскинул голову полковник.

Иван Захарович вспомнил, что он до сих пор в шинели и в фуражке того капитана, который вел полицейских в Лиховск. Он крикнул Никонова, тот мигом обернулся, принес шапку, полушубок Ивана Захаровича. Семушкин сбросил с себя шинель немецкого офицера.

— Перед вами старший лейтенант Государственной безопасности, — сказал он Кестеру.

— Вы есть партизан, — ответил полковник. — Партизаны в войне стоят вне закона.

— Закон, который вы придумали сами? — спросил Семушкин.

— Партизан — бандит, — сказал полковник.

— У вас извращенное понятие о войне, — сказал Семушкин. — Бандит тот, кто нападает без объявления войны, как это сделали вы. Бандиты жгут села и города, уничтожают мирных жителей, попирают общечеловеческие законы.

Полковник молчал.

— Если бы у меня было время, я объяснил бы вам подробнее стратегию и методы войны бандитов, ваши методы, полковник. Но время истекло.

— Что вы хотите узнать? — сдался начальник штаба.

— Где командир корпуса? Почему штаб корпуса остался в Лиховске, когда операция проводится в соседнем районе?

— Командир корпуса в Кутово, — сказал полковник. — Штаб остался в Лиховске, потому что время операции ограничено.

— Корпус следует на московское направление?

— Да.

Вошел Шувалов.

— Здание заминировано, — доложил старшина.

Надо было уходить. Забрать документы, включая захваченные шифры, и уходить.

— Как быть с пленными? — спросил Лаврентьев.

— Тащите с собой к комендатуре, там разберемся, — сказал Семушкин.

В комендатуре, когда они пришли туда, не переставая звонили телефоны. Капитан Светлов не стал взрывать комендантский узел связи, выводить из строя линии. «Может быть, пригодятся», — объяснил Светлов. Он коротко доложил обстановку. К центру города, к железнодорожной станции пробились основные силы. Рощин на станции. Немцы сопротивляются.

— Хорошо, — сказал Семушкин. — Ведите сюда коменданта города и того полковника. Начальник тылового района, ты говоришь? — спросил он Светлова.

— Так точно, — подтвердил капитан.

— Давайте обоих.

Светлов послал бойца за пленными. Привели только коменданта. Костлявый, бледный обер-лейтенант Карл Вигон растерянно оглядывался в комнате, которая совсем недавно служила ему кабинетом.

— Где полковник? — спросил Семушкин.

— Полковник того, товарищ капитан, — доложил шустрый черноглазый невысокий боец. — Они, по-моему, дуба дали.

— Как? — не понял Семушкин.

— Кондратий хватил или еще что, — объяснил боец. — Не дышат они. С испугу, должно быть.

— Вы поняли, что разгромлены? — перешел на немецкий язык Семушкин, обращаясь к коменданту.

— Да, — согласно кивнул Карл Вигон.

— Позвоните начальнику охраны станции, — сказал Семушкпн. — Прикажите немедленно отходить к железнодорожному мосту через Ловать. Вы меня поняли?

Вигон стоял не шелохнувшись.

— Ну! — крикнул Семушкин.

Грозный окрик подействовал. Вигон схватился за телефон. Дозвонился до станции. Сказал все, что ему приказал Семушкин. Как результат этого разговора, очень скоро появился связной от Рощина. Он сообщил, что немцы отходят к мосту, что захвачен эшелон.

Бои продолжались по всему городу, особенно сильные в районах охраняемых объектов. Нежданно-негаданно возле комендатуры появились гитлеровцы. Они подъехали на трех автомашинах. Бойцы ударили по машинам, но грузовики стали, с них как ветром сдуло солдат. Гитлеровцы рассыпались, заняли дома напротив. Площадь осветилась огнем. Загорелся дом рядом с комендатурой. Пламя охватило крышу, вырвалось из оконных проемов. Ветер раздувал пламя, огненные языки метались из стороны в сторону. Прыгали тени, мешая вести прицельный огонь по вспышкам, от которых тянулись длинные пунктирные линии очередей, означенные трассирующими пулями.

— Лаврентьев! — крикнул Семушкин. — Возьми бойцов и туда, — кивнул он в сторону очагов сопротивления. — Ночь вас прикроет.

Лаврентьев и еще несколько десантников подошли к окну, броском кинулись в проем. То же самое хотел сделать и Шувалов со своими бойцами с противоположной стороны здания, но огонь немцев был настолько густ, что брошенная к проему немецкая шинель вмиг оказалась прострелянной. В это время появился Светлов.

— Все вниз, — крикнул он, увлекая бойцов за собой, во двор комендатуры. На ходу объяснял задачу. — В бою, — говорил он, — главное ошеломить противника.

Во дворе стояла легковая автомашина. Светлов предложил обложить машину паклей, смочить ее бензином, сесть в нее, завести, поджечь паклю, сбив ворота, выскочить на площадь. Во дворе устроить стрельбу. Это будет похоже на побег.

— Они растеряются, — говорил Светлов, — не станут стрелять по машине. Вы проскочите, нужно всего лишь миг.

Охваченная пламенем машина выскочила со двора комендатуры. Немцы действительно в нее не стреляли. Пограничники миновали площадь. Вскоре в той стороне раздались взрывы гранат. Гранатами давил сопротивление немцев и Лаврентьев с бойцами. Огонь гитлеровцев утихал, когда послышалось «ура». На площади появились конники.

Сопротивление немцев глохло по всему городу. Партизанам удалось подтянуть к очагам сопротивления, особенно возле охраняемых объектов, орудия. Из тех, что захватили, входя в город. Огонь орудий довершал разгром. Захватили склады. Вся станция была уже в руках нападавших. Сбитые с толку распоряжениями коменданта по телефону, одни немцы, сопротивляясь, отходили к штабу корпуса, другие — к железнодорожному мосту через Ловать. Причем здание штаба было заминировано; Семушкин ждал момента, когда там соберется как можно больше немцев. Наконец он отдал приказ, и здание рухнуло, похоронив под обломками всех, кто в нем находился. В отношении железнодорожного моста появились другие соображения. Семушкин отправился на станцию к Рощину.

Несмотря на ночь, город ожил. Появились жители. Всюду Семушкин встречал небольшие группы людей. Было три часа двадцать минут.

Встретившись с Рощиным, Семушкин собрал подрывников. Совет был недолгим. Уцелел паровоз. Нашелся машинист. Бойцы помогли ему поднять пар, шуровали возле топки. Эшелон с авиабомбами прицепили к паровозу. Подрывники заминировали первый вагон. Водрузили над ним мачту. Подложили под мачту мину нажимного действия. Пустили паровоз и вагоны к мосту. Исходили из того, что мачта заденет перекрытия, мина сработает, и тогда мало что останется от моста, от тех, кто защищает его. Так это и случилось. Округу потряс мощный взрыв. Огромный пролет моста рухнул в воду.

Базальт — Топазу

4.12.41 г.

«…Операция завершена. Имеются потери. Документы штаба сорок пятого механизированного корпуса, пленные доставлены к двадцать седьмому. Ждем самолет…»

Люди радовались. Несмотря на потери, на то, что держались из последних сил. В лес шли и шли тяжело груженные трофеями подводы. Победа. Это слово шагало с каждым, в том числе и с Семушкиным. Однако чем дальше уходил Иван Захарович от Лиховска, тем сильнее ощущал он тревогу за судьбу Нины. Жива ли? Хотелось надеяться. Хотелось знать точно и определенно. Ответа тем не менее не было.

Из рассказа

Григорьева П.И.

«…Однажды я видел неуправляемый танк. Страшное, но вместе с тем и жалкое зрелище. Грозная машина двигалась, проваливаясь в ямы, каким-то чудом выбиралась из них, рвалась дальше, подминая кусты, ломая деревья. Поползла по крутому песчаному откосу. Буксовала, все больше и больше кренясь и зарываясь в песок. Свалилась в реку, которая и поглотила ее.

Нечто подобное творилось с гитлеровской военной машиной. Она прошла Европу, но забуксовала в сорок первом году. А ведь гитлеровская военная машина в отличие от танка управлялась. Генералитет принял Гитлера, принял доктрины национал-социализма, в том числе и о мировом господстве. И все-таки просчет следовал за просчетом. Почему? Ответить на этот вопрос односложно нельзя, но одним из основополагающих факторов явилось то, что, как показывает история, нет такой машины, которая могла бы победить народ. Войны — высшие из авантюр. Они всегда кончались плачевно для всех, кто их развязывал. Посмотрите на карту. Куда делись некогда великие империи, что создавались огнем и мечом? Все эти Александры и Чингизы? Их место оказалось на пыльных полках истории. Бесславно кончили Мамаи, Наполеоны, Вильгельмы. Такая же кончина ждала, ждет других завоевателей. Остаются, развиваются только народы-созидатели.

Что-де касается сорок первого года, то тут мне хотелось бы привести один характерный пример. Представьте себе лето, самое начало войны, Кавказ, то есть тогда еще глубокий тыл. Гитлеровцы выбрасывают своего агента. Грузин, сын эмигрантов, известная на Кавказе княжеская фамилия. Фамилии называть не хочу, слишком велика честь. Так вот, этого агента, прошедшего специальную выучку, сразу после приземления разоблачили обыкновенные пастухи. Они и привели парашютиста в сельский Совет, вызвали представителей органов Государственной безопасности. Мы его допросили. Невероятно, но в разговоре с пастухами он не скрывал своего истинного лица, будучи абсолютно уверенным, что недовольство простых советских людей Советской властью велико, что именно на Кавказе он встретит и понимание, и поддержку. Подобная переоценка силы, возможностей была свойственна всей гитлеровской верхушке. Такая переоценка показывает, что авантюристы не могут ощущать грани реального.

Мы, естественно, пользовались просчетами врага. На протяжении долгих лет войны проводили такие операции, что и сейчас вызывают удивление. Враги наши часто соблазнялись, принимая желаемое за действительное, мы использовали эту веру в своих целях.

Пользовался просчетами врага и Иван Захарович Семушкин. Он успешно справился с заданием потому, и это прежде всего, что хорошо знал психологию бывших лавочников, костоломов, пришедших к власти в тогдашней Германии. Он помог гитлеровцам сосредоточить внимание на желаемом, ударил там, где его не ждали. Отсюда успех операции, относительно малые потери. За время войны ему не раз приходилось летать в тыл врага. Но сорок первый год был особым годом, именно тогда мы сделали первый шаг к победе. Немалая заслуга в этом таких людей, как Иван Захарович Семушкин».