Базельский мир

В январе, начиная с первых чисел и до Старого Нового года, Цюрих превращается в русский город. На Банхофштрасе сплошь родные скифские лица, в бутиках говорят только по-русски, в барах заказывают «хандред-грамс-оф-коньяк-плиз». Для меня это самая горячая пора. Сбор урожая. Время пролетает стремительно, в кутерьме, не оставляя ни воспоминаний, ни примет, лишь мельтешение циферок на банковском счете.

В начале февраля позвонил Лещенко. Он свое слово держал, клиенты от него поступали регулярно и, как мне казалось, он имел в этом деле свой интерес.

— Нужен «Патек Калатрава» в белом золоте, — Лещенко без предисловий сразу перешел к делу. — Для одного очень серьезного ценителя. Часы нужны к 23 февраля, это подарок. У дилеров на эту модель очередь, лист ожидания на несколько месяцев. Сможешь поспособствовать, чтобы как-нибудь побыстрее, без очереди?

— Посмотрю, что можно сделать. Дай мне пару дней.

— Посмотри, будь ласков. Человек действительно очень серьезный. Родина тебя не забудет.

Я собирался уже дать отбой.

— Да, кстати! — раздалось в трубке. — Дружок твой Комин в больницу попал.

— Что случилось?

— Нашли его в гостинице, в ванной, с вскрытыми венами.

У меня похолодело внутри. Вопрос «живой?» застрял в горле.

— Да, жив, жив. Откачали, — предугадал Лещенко. — Посольские туда звонили, идет на поправку.

— Где он?

— У вас в Цюрихе, в Университетском госпитале.

— Когда это случилось?

— На прошлой неделе, в субботу. Горничная зашла в номер прибраться, ну, и обнаружила. Повезло, считай.

— Но что случилось? Почему он это сделал?

— Ну, это ж дело такое… — вздохнул Лещенко. — Переживал он очень, из-за аргентинцев этих, которые погибли. Инцидент с вертолетом в Антарктиде. Слышал?

— Я тут закрутился…

— Ты же журналист, в курсе должен быть, — Лещенко не мог отказать себе в удовольствии лишний раз кольнуть меня. — Аргентинский военный вертолет упал в Антарктиде на прошлой неделе. Шесть человек погибло. Есть несколько версий. Одна из них — рядом был американский вертолет и спровоцировал крушение, а может, просто техническая неисправность. Сейчас разбираются. У американцев с аргентинцами трения большие по поводу Антарктиды, пока без стрельбы, но, видишь, уже с жертвами. А Комин очень близко к сердцу это принял. Он же тоже, так сказать, поспособствовал, чтобы американцы в Антарктиде оказались. Пунктик у него есть, по поводу жертв. Ты знаешь. В общем, не выдержали нервы.

— Как он сейчас?

— Вроде нормально. Выписывают скоро. Ты бы сходил к нему.

— Конечно! Я прямо сейчас…

— Только он там под другой фамилией. Ну, ты понимаешь… Попов. Александр Попов.

Сразу же после разговора я помчался в Университетский госпиталь. Девушка из регистратуры, пощелкав клавишами компьютера, сообщила:

— Герр Попов у нас был, вчера его перевели в клинику доктора Бишофбергера.

— А что это за клиника?

Девушка взглянула на меня поверх модных очков, снова застучала клавишами и написала на клочке бумаги адрес и телефон.

Я позвонил, представился близким другом «герра Попова». Приезжайте до пяти часов, ответили мне.

Клиника занимала первый этаж в безликой бетонной коробке на окраине Цюриха, в районе Хёнг. На белых стенах — живопись из супермаркета, кулер с питьевой водой. Медсестра из-за стойки выдала мне анкету. «Заполните, пожалуйста. В комнате ожидания вам будет удобнее». Я прошел в пустую комнату, устроился в кресле, начал заполнять анкету — имя, адрес… Едва закончил, в комнату вошел высокий мужчина лет пятидесяти.

— Герр Завертаев? Я доктор Бишофбергер. — Он крепко пожал мне руку. — Вы хотите видеть герра Попова? Не могли бы мы прежде коротко переговорить? Прошу в мой кабинет!

Бишофбергер зашагал по коридору, размашисто и твердо, распахнул передо мной дверь. В скучно обставленном кабинете мне бросилась в глаза кушетка, такая, как в фильмах о психоаналитиках.

— Располагайтесь, — Бишофбергер указал на стул перед столом. — Кофе?

Я отказался. Доктор сел за стол, вытащил из папки лист бумаги, пробежал его глазами. На запястье у него я разглядел дорогую модель часов IWC.

— Александр Попов, — произнес Бишофбергер. — Интересный случай, — он положил листок на стол. — Профиль нашей клиники — психологическая реабилитация клиентов, склонных к самоубийству. У нас есть собственная методика, которую мы успешно применяем уже много лет. Клиника небольшая, мы не имеем возможности помочь всем нуждающимся, но случай Александра Попова показался мне интересным. Кстати, кем он вам приходится? Родственник? Друг?

— Друг, — ответил я.

— Прекрасно! — Бишофбергер удовлетворенно кивнул. Я перевел взгляд на его часы. «Большой лётный хронограф — странный выбор для психиатра, — подумал я. — Пилот-любитель? А может, и не любитель…».

— Я уверен, что в случае герра Попова наша методика сработает так, как нужно, — продолжил Бишофбергер, — но нам было бы полезно иметь кое-какую дополнительную информацию о нем. Вы не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

— Конечно, пожалуйста, — я внутренне напрягся.

— Когда вы виделись с Александром последний раз?

— В декабре, кажется.

— Он выглядел расстроенным или угнетенным?

— Нет! Наоборот! Он был очень энергичным, много шутил…

— А вообще, он не был склонен к депрессии или, может, к резким переменам настроения?

— Нет, не замечал.

— А чем он занимался? У нас довольно противоречивая информация на этот счет.

Я задумался.

— Не могу сказать точно, — ответил я. — Мы с ним вместе учились в университете, потом упустили друг друга из виду на двадцать лет. Встретились недавно, можно сказать, случайно.

— А что он делал эти двадцать лет, он вам рассказал?

— Работал, — я пожал плечами. — Что-то связанное с наукой. Я не знаю подробностей. Я уже сказал, что мы не виделись с университета. Поэтому больше вспоминали студенческие годы, друзей… о работе почти не говорили.

— Вспоминали друзей… — повторил Бишофбергер. — А вам известно, с кем еще общался герр Попов в последнее время? Нам важно знать, что за люди его окружали, чтобы понять причину его поступка.

— Нет, — твердо ответил я. — Не имею понятия.

— Может, он называл какие-то имена? Упоминал кого-нибудь? — Бишофбергер непринужденно поигрывал ручкой, но не спускал с меня глаз.

— Нет. Не припомню.

Он сухо кивнул.

— Хорошо! Спасибо вам, герр Завертаев. Медсестра проводит вас в комнату герра Попова.

При виде Комина у меня перехватило дыхание от жалости. Его было не узнать, словно меня и вправду по ошибке привели к некоему Попову, изможденному человеку с серой кожей, тусклым взглядом и перебинтованными запястьями поверх одеяла. Он лежал на кровати в стерильной комнате, где из обстановки был еще стул, несколько картинок с цветами и видеокамера под потолком. Комин посмотрел на меня, бескровные губы скривились, но глаза так и остались тусклыми. Медсестра показала мне кнопку рядом с кроватью, которую нужно нажать, если срочно понадобится помощь, и беззвучно прикрыла за собой дверь.

— Привет! — сказал я, присаживаясь на стул.

Комин лежал, уставившись в одну точку, никак не реагируя на мои притворно-бодрые восклицания о том, что все наладится и жизнь продолжается. В конце концов мне самому это надоело, я покосился на видеокамеру, наклонился и прошептал ему на ухо: «Я заберу тебя отсюда, Саня. Обещаю». Бескровные губы шевельнулись в ответ.

Выйдя от Комина, я снова направился в кабинет к Бишофбергеру.

— Могу я забрать его к себе домой? — выпалил я с порога. — У меня дома ему будет лучше. Никакого стресса, полный покой, дружеское внимание…

— К сожалению, нет, — спокойно ответил Бишофбергер. — Сначала мы должны закончить курс лечения, лишь после этого можно будет говорить о дальнейших действиях.

— Если нужно делать какие-то уколы, я могу организовать медсестру, — не сдавался я. — Я могу привозить его каждый день сюда, в конце концов…

— Сначала закончить курс, — с нажимом повторил Бишофбергер.

Выйдя из клиники, я не сразу сел в машину. Решил немного пройтись, собраться с мыслями. Одна из мыслей была особенно неприятной, склизкая и холодная, как мертвая рыба — я виноват в том, что случилось с Коминым, я предал его. Это вертолет! Аргентинский вертолет! — пытался я вытолкнуть рыбу из своего сознания, но она лишь перекатывалась с боку на бок, холод от нее пробирал до желудка. «Бишофбергер этот — подозрительный тип, никакой он не доктор». Я оглянулся по сторонам. Напротив клиники припаркована машина, серый «ситроен». В ней сидел человек. «Почему он не едет? Чего ждет? Следит? За мной следят?». Я почувствовал, как на лбу выступил холодный пот. Спокойно! — я несколько раз сжал и разжал кулаки. — Без эмоций. Я должен вытащить Комина из клиники. Я должен сделать это! — мертвая рыба скользнула в никуда. — И мне нужен Томас! — добавил я про себя.

К счастью, Томас сразу же взял трубку и легко согласился на встречу.

— Почему у тебя такой голос? Что-то случилось? — поинтересовался он.

— Случилось, — ответил я. — Давай встретимся там, где мы слушали джаз прошлым летом, дуэт из Англии, ты еще сказал, что один из них похож на твоего кузена.

— На Ри… — начал было Томас.

— Да! — быстро перебил его я. — Больше ни слова, встретимся там через сорок минут.

Я сел в машину, медленно тронулся. В зеркало заднего вида заметил, что «ситроен» остался неподвижным, человек в нем говорил по телефону.

— Хрен-то у вас что получится! — вслух сказал я.

Мой план был прост и изящен. Доехать до Централа, там оставить машину и пересесть на фуникулер до Риги-блик. Причем заскочить в фуникулер в последнюю секунду, чтобы отсечь возможных преследователей. На машине догнать ползущий в гору фуникулер невозможно, параллельной дороги нет. Организовать вертолет они вряд ли успеют.

— Хрен-то у вас что получится! — повторил я, довольный своим хитроумием.

Томас поджидал меня у входа в кафе. Мы пожали друг другу руки, и я сразу же увлек его прочь от кафе, в боковую аллею парка.

— Извини, Томас, мало времени, — сказал я. — Я сразу начну с главного, а ты слушай. — Я оглянулся по сторонам, аллея была пустынной. — Алекс Кей, лидер «Кей френдз», его настоящее имя Александр Комин, это мой друг, мы вместе учились в университете.

— Я начинал догадываться, — сказал Томас. — Еще тогда в Асконе, в парке Монте Верита…

— Да, да, — торопливо перебил его я. — Комин попал в большую беду. Он сейчас в Цюрихе.

Томас удивленно взглянул на меня.

— Да! В Цюрихе. В специальной клинике, где… — от волнения и спешки я с трудом подбирал немецкие слова, — где помогают самоубийцам.

— В клинике, где помогают самоубийцам, — повторил пораженный Томас.

— Я только что оттуда, видел его. Он в плохой форме, надо его вытаскивать..

— Ты был в этой клинике? — еще больше поразился Томас.

— Да, час назад.

— Но разве там разрешены посещения?

— Почему нет? Ты знаешь эту клинику? Знаешь доктора Бишофбергера?

— Нет, доктора Бишофбергера не знаю, но клинику, конечно, знаю. Я даже писал о них. Но чтобы там можно было навещать пациентов! Это как-то…

— Это все спецслужбы! — перебил я. — ФСБ, ЦРУ, не знаю, кто… Они пытались вытянуть из меня информацию о его контактах, но я ничего им не сказал. Самому Комину дают какие-то препараты, он лежит там, как овощ. Если мы не вытащим его, он пропадет. Они его убьют, прямо в клинике. Это страшные люди.

— Да, страшные, согласен. Ты знаешь, я не религиозный человек, но я получил католическое воспитание. То, что там происходит, это чудовищно! — Томас побледнел от волнения. — Мы должны действовать немедленно!

Я немного удивился такой бурной реакции всегда сдержанного Томаса. Причем здесь католическое воспитание, я тоже не совсем понял, но согласился с тем, что нужно действовать немедленно.

Я лежал в неудобной позе уже сорок минут, в упор разглядывая тканевый узор на обивке заднего сиденья в маленьком «фольксвагене» Томаса. «Фольксваген» кружил по темному вечернему городу. Томас решил ехать в клинику окольными, одному ему известными путями, чтобы сбить с толку возможных преследователей.

По этой же причине я лежал сзади, подтянув ноги к подбородку и страдая от боли в затекшей спине. Со стороны должно было казаться, что Томас в машине один.

Наконец машина остановилась, Томас заглушил двигатель.

— Полежи пока, я осмотрюсь, — сказал он и вышел.

Осматривался он бесконечно долго, я начал уже поскуливать от боли в спине. Наконец дверь машины открылась.

— Выходи, — шепотом сказал Томас, — иди за мной!

Кровь толчками возвращалась в мои руки и ноги. Двигаясь, как робот, я проковылял вслед за Томасом до запасного выхода с обратной стороны здания.

Томас достал из сумки заготовку ключа и маленький молоток. На руках у него были садовые перчатки — он прекрасно подготовился.

— Я знаю одного бывшего взломщика, — шепотом объяснил Томас. — Писал как-то статью о социальной адаптации преступников. Он показал мне этот способ. Очень полезный навык. Знаешь, сколько тут стоят услуги слесаря…

Томас вставил заготовку ключа в замочную скважину, легонько ударил молотком, потом еще ударил, потом еще раз — с шестой или седьмой попытки замок щелкнул и открылся.

Мы застыли на несколько секунд, ожидая, сработает ли сигнализация. Сигнализация молчала. Взлом удался.

— Где находится его комната? — спросил Томас, когда мы выбрались из полуподвала на первый этаж.

— Где-то здесь, кажется, по левой стороне, — я пытался сориентироваться в сумеречном коридоре, освещенном двумя тусклыми лампочками. Это было непросто. Бишофбергер вел меня со стороны главного входа, а мы вошли с обратной стороны.

— Эта или эта… — я остановился перед двумя дверьми, на одной был номер 5, на другой 6.

— 5 или 6? Вспомни! — прошептал Томас.

— Не помню! — зашептал я в ответ. — Номеров вообще не помню!

Из дальнего конца коридора донесся шум, там включили свет. Я повернул ручку ближайшей двери, она оказалась не запертой, мы с Томасом быстро втиснулись внутрь и прикрыли за собой дверь. В комнате было совершенно темно. По мере того, как глаза привыкали к темноте, я смог различить кровать, которая стояла у дальней стены, не так, как в палате у Комина.

— Кто здесь? — раздался слабый мужской голос.

— Это не Комин, — шепнул я Томасу. — Не та комната.

— Кто здесь? — повторил голос громче.

— Тише, пожалуйста! — шепотом сказал Томас. — Мы сейчас уйдем.

— Кто вы? — донеслось с кровати.

— Пожалуйста, тише! — умоляюще зашептал Томас.

— Вас послала Мириам? — голос стал тише.

— Нет, не Мириам. Не волнуйтесь, пожалуйста! Мы через минуту уйдем.

— А кто вас прислал сюда? Айзек?

— Нет, не Айзек.

— Значит, все-таки Мириам! — заключил голос. — Так вот, передайте ей, что я не жалею о том, что произошло. И она сама скоро убедится, что я был прав. Так ей и скажите, слышите?

— Послушайте, мы не знаем никакую Мириам, — вступил в разговор я. — Вы сами ей скажете все, что считаете нужным…

— Что значит, я сам? Когда я ей скажу? — голос стал удивленным.

— Когда увидите ее…

— Увижу? Что с ней? Она умерла?

— Тише, ради бога! Вы увидите ее, когда вас вылечат, и вы вернетесь домой.

— Вылечат? Вы с ума сошли! Здесь не лечат!

Тут во мне шевельнулось нехорошее предчувствие. Я еще раз обвел глазами темную палату, темный силуэт кровати, и задал вопрос, который в этой ситуации звучал, наверное, чрезвычайно глупо.

— Простите, это Хёнг? — спросил я.

— Что? — донеслось с кровати.

— Это Хёнг? Район Хёнг? — спросил я у Томаса.

— Это Валисхофен, — ответил Томас.

Меня словно током ударило.

— Почему Валисхофен!? — накинулся я на Томаса. — Я же говорил тебе, клиника в Хёнге!

— Ты вообще не говорил, где она находится!

Действительно, не говорил, вспомнил я.

— А почему тогда мы приехали в Валисхофен?

— Ты сказал, что Комин в клинике, где помогают совершать самоубийства… Она одна такая, единственная в мире.

— Я не говорил этого! Я имел в виду, помогают самоубийцам. Лечат их! А не убивают!

— Вот дерьмо! — прошептал Томас.

— Дерьмо! — согласился я.

— Так значит, вы не от Мириам? — раздался голос с кровати.

— Нет, — ответил Томас, — извините, мы ошиблись. Нам надо уходить.

В коридоре, кажется, стихло.

— Подождите, не уходите так быстро! — раздался голос. — Поговорите со мной! Две минуты! Умоляю!

«Как бы он не поднял шум», — подумал я.

— Хорошо, но только две минуты. Нам действительно надо уходить.

— Какая погода там, снаружи? — спросил голос. — Идет снег?

— Нет, снега нет.

— Они обещали снег, — вздохнул голос. — Я читал прогноз. Умирать приятней, когда идет снег…

— А что это вы решили умереть? — спросил Томас.

— Я ужасно болен, неизлечимо, — произнес голос.

— Но вы, кажется, можете слышать, разговаривать… видеть можете?

— Могу.

— И соображаете, кажется, тоже неплохо. Так ли ужасна ваша болезнь на самом деле?

— Ах! — раздался вздох, — если бы я не мог видеть и слышать, если бы не мог «соображать», как вы выразились, наверно, мне было бы легче. Но я вижу, что приношу огромные неудобства всем, кто окружает меня. Я измучил их, и измучился сам…

— Но Мириам, кажется, против того, чтобы вы это делали?

— Мириам, если бы вы только знали! — мечтательно произнес голос. — Это святая женщина! Но я не могу бесконечно пользоваться ее добротой. Тем более, что я ничего не могу дать ей взамен!

— Идиот! — неожиданно вспылил Томас. — Чертов идиот! Мало того, что ты отказываешься от жизни, величайшего в мире дара, так ты еще и бросаешь людей, которые тебя действительно любят! Вот ублюдок!

— Прекратите меня оскорблять! Я позову охрану! — пригрозил голос.

— Тсс! Успокойтесь, пожалуйста! — сказал я и легонечко подтолкнул Томаса, чтобы он не очень кипятился. — Люди, которые вместо Хёнга оказались в Валисхофене, не имеют права никого называть идиотами.

— Хорошо сказано! — злорадно хихикнул голос.

— Пожалуй! — тихо согласился Томас. — Но знаете что, — он снова перешел на громкий шепот. — На том свете вам будет не хватать таких сюрпризов. Наверное, там никто ни к кому среди ночи не вламывается. Райские кущи, амброзия… Хотя вряд ли вы попадете в рай. По-моему, туда не принимают самоубийц.

— Я далек от религии, — парировал голос.

— Я тоже далек от религии, — сказал Томас. — Но повторяю, то, что вы тут затеяли — грех. А точнее сказать, большое свинство. Есть тысячи примеров того, как люди побеждали болезни, которые казались совершенно неизлечимыми. Они дарили надежду и силу другим людям. Даже если у них не получалось, по крайней мере, они пытались, они боролись до конца. А эта чертова клиника — грязный подлый бизнес, вытягивание денег из таких вот слабаков, как вы!

Томаса опять начинало заносить. Теперь я понял, что он имел в виду, когда говорил про католическое воспитание. Забористая штука.

— Тихо! — я услышал шум в коридоре. — Кажется, кто-то идет!

В эту секунду дверь резко распахнулась, и в глаза мне ударил свет сразу нескольких фонариков. Закрыв глаза рукой, я разглядел людей в синей полицейской форме.

— Руки за голову! — раздалась резкая команда. — На выход!

— Мы все можем объяснить! — начал было Томас. — Это ошибка! Понимаете…

— На выход! Быстро! — полицейские были вооружены и слушать объяснения не собирались.

— Эй! Подождите! — заголосил хозяин палаты. — Я передумал! Я не хочу умирать! Слышите? Передайте доктору Лохеру, я передумал! Все отменяется! Слышите? Срочно свяжитесь с доктором Лохером!..

В полицейском участке нас с Томасом разделили. Меня отвели в комнату, похожую на обычный офис — три рабочих стола с компьютерами, кофейный автомат. В комнате было четыре человека в форме, три мужчины и молодая женщина.

Один из них, здоровый, чернявый, со злым лицом, с громкими щелчками натянул на себя резиновые перчатки.

— Лицом к стене! — скомандовал он.

Я послушно повернулся. Он положил мне руку на плечо и грубо подтолкнул. Я уперся руками в стенку. Больно ударяя тяжелыми ботинками по лодыжкам, он раздвинул мне ноги на ширину плеч и принялся ощупывать карманы.

Нас с Томасом уже обыскали прямо у клиники, выгребли все, что было в карманах, и забрали брючные ремни. Теперь процедура повторялась.

Похлопав по карманам и штанинам, чернявый скомандовал:

— Повернитесь!

Я повернулся.

— Снимите куртку!

Я снял и протянул ему. Он отдал куртку коллеге, который принялся прощупывать швы и подкладку.

— Обувь!

Я стащил ботинки и пододвинул к нему.

— Возьмите их в руки!

Я наклонился и поднял ботинки. Тот, что занимался курткой, дал мне пластиковый лоток, как в аэропортах, я положил туда ботинки.

— И носки! — сказал он.

Пол в участке был ледяным.

— Рубашку! — скомандовал чернявый.

В этот момент женщина-полицейский вышла из-за стола и направилась к выходу. Остальные многозначительно переглянулись. Я заметил кривую усмешку на физиономии чернявого.

Меня била дрожь. Я снял рубашку.

— Брюки!

Снял брюки.

— Нижнее белье!

— Это что, стандартная процедура? — спросил я.

— Снимите нижнее белье! — жестко повторил чернявый.

Я снял трусы, изо всех сил стараясь сохранить остатки достоинства, протянул их чернявому, глядя ему прямо в глаза. Чернявый не взял трусы. Его коллега ловко подцепил трусы карандашом, поднял до уровня глаз, осмотрел, как биолог осматривает омерзительную на вид форму жизни, и бросил на ворох остальной одежды.

— Руки вверх! — скомандовал чернявый. Я поднял руки. Он осмотрел подмышки и, саркастически склонив голову, обследовал взглядом пах.

— Повернитесь к стене!

Я повернулся.

— Наклонитесь!

Чуть помедлив, я наклонился.

— Раздвиньте руками ягодицы!

— Что? — я не поверил своим ушам.

— Ягодицы! — повторил чернявый. — Вы понимаете немецкий язык?

— Вы уверены, что это абсолютно необходимо? — я повернулся.

Чернявый ухмылялся, остальные тоже наблюдали за спектаклем с удовольствием.

— Лицом к стене! — повторил чернявый. — Раздвиньте ягодицы.

— Чтоб вы сдохли, сволочи! — сказал я по-русски. Наклонился и раздвинул ягодицы.

Чернявый выдержал паузу, которая показалась мне бесконечно долгой. Из глаз моих помимо воли закапали слезы, такого унижения я не испытывал никогда в жизни.

— Одевайтесь! — раздалось за спиной.

Пока я одевался, полицейские занимались своими делами, просматривали бумаги, переговаривались между собой как ни в чем ни бывало.

— Садитесь! — скомандовал полицейский, который осматривал мою одежду, указывая на стул рядом со своим столом.

— Имя, фамилия, адрес!

Я назвал по буквам имя и фамилию. Продиктовал адрес. Полицейский не торопясь вбивал это в компьютер.

— С какой целью вы проникли в клинику?

— Я не понимаю по-немецки, — сказал я.

— Простите? — полицейский отвел взгляд от экрана монитора и посмотрел на меня.

— Не понимаю по-немецки, — повторил я.

Полицейский не удивился.

— Ваш родной язык?

— Русский.

Полицейский застучал по клавишам. Стучал долго, словно забыв обо мне. Потом отправил документ на печать, отдал на подпись чернявому, они о чем-то переговаривались, посмеиваясь.

В комнату вошел еще один полицейский. Чернявый, не оборачиваясь, через плечо указал на меня большим пальцем.

Меня отвели в камеру.

Камера представляла собой довольно просторную комнату. Лежак, обитый плотной тканью. В углу умывальник и унитаз, никелированные, сверкающие чистотой. Я напился воды из крана и улегся на лежак. Думать я себе запретил. «Надо спать!» — решил я и уснул.

Есть два сна, которые снятся мне время от времени уже много лет. Один про то, как меня по второму разу забирают в армию. Я пытаюсь спорить — я уже отслужил! Показываю военный билет. А мне говорят, знаем, но ничего не поделаешь. Надо еще раз. И я иду. Меня заводят в казарму, показывают койку. Потом отбой, подъем, зарядка и так далее.

Второй сон про то, как я еду в трамвае по ночному Питеру. Я на самом деле однажды так ехал, еще в студенческие годы. Возвращался откуда-то с гулянки поздним зимним вечером, сел в трамвай, и он повез меня очень неспешно, скрипя, дребезжа и петляя, по питерским трущобам где-то в районе Технологического института. В трамвае был кондуктор — здоровый румяный парень в тулупе, похожий на ямщика. Трамвай часто останавливался, хотя каждая остановка, судя по скрипу и скрежету, давалась ему очень нелегко. Заходили и выходили какие-то люди, ночные питерские жители, большей частью пьяненькие. Было так: скрип, скрежет, толчки, остановка. Потом визг гидравлики, трамвайные двери открывались не сразу, с оттяжкой, но после оттяжки — громко и резко, будто кто-то пинал их. В открытые двери снаружи врывались клубы питерской зимней хмари, и в этих клубах появлялись новые пассажиры и исчезали старые.

А за окном — темные доходные дома времен Достоевского, красота зловещая, величественная, кажущаяся нерукотворной, как Большой Каньон.

С тех пор и езжу я в этом трамвае регулярно. Раз или два в год снится он мне, даже не знаю, почему.

На этот раз рядом со мной на дерматиновом трамвайном сидении оказался Томас. Трамвай трясся на рельсовых стыках, скрипел и звенел, все, как обычно. За окном все тот же Большой Технологический каньон. Клубы хмари на остановках. Румяный кондуктор-ямщик.

Я сижу у окна, смотрю в ночь и постепенно замечаю в себе какое-то новое чувство, которого раньше в этом сне не было. Чувство дискомфорта. С ужасом обнаруживаю, что сижу наполовину голый. Голый по пояс снизу. Ни штанов, ни трусов на мне нет.

Я осторожно перевожу взгляд на Томаса. Он в таком же наряде, но при этом спокоен и невозмутим, будто так и нужно ездить в трамваях.

К нам направляется ямщик-кондуктор, я немного сползаю с кресла и пододвигаюсь вперед, чтобы спинка переднего сидения загородила мой срам.

Красное лицо кондуктора остается непроницаемым. Питерского трамвайного кондуктора трудно удивить.

— За проезд оплачиваем, — сказал он, шмыгнув носом.

— Сколько стоит? — я бросился искать свой кошелек, он оказался на месте, во внутреннем кармане куртки.

— Пятьдесят франков, — лениво произнес парень, глядя в сторону.

Я удивился.

— Почему так дорого? Почему во франках?

Сдерживая зевок, кондуктор повторил.

— Пятьдесят франков. За двоих — сто.

Я повернулся к Томасу.

— Ты что-нибудь понимаешь?

Томас уже достал купюру и протянул ее кондуктору.

— Я тебе говорил, — сказал Томас. — Каждый месяц я отдаю пятьдесят франков на благотворительность.

— Так это на благотворительность?! — удивился я.

— На благотворительность, — безучастно подтвердил кондуктор.

— Как же! Помню, — я раскрыл свой кошелек. — Пятьдесят франков на благотворительность, по воскресеньям ходить на референдумы, и будет счастье…

— Совершенно верно! — кивнул Томас.

Кондуктор, принял от меня деньги, остался стоять перед нами, словно ожидая еще чего-то.

— Может, ты еще сможешь объяснить, почему мы сидим без штанов? — шепотом спросил я у Томаса, косясь на кондуктора.

— Конечно, могу, — сказал Томас.

— Ну и почему же?

— А вот почему! — Томас поднялся с сидения, развернулся спиной к кондуктору, наклонился и раздвинул руками свои ягодицы.

Кондуктор сделал полшага назад и слегка присел, чтобы сподручнее было заглянуть в задницу, шмыгнул носом и солидно кашлянул, давая понять, что осмотр закончен.

Томас выпрямился и посмотрел на меня, и кондуктор посмотрел на меня. Выходило, что я следующий.

— Почему я должен делать это!? — возмутился я.

— Такой порядок, — терпеливо объяснил Томас. — Пятьдесят франков на благотворительность, референдумы, ягодицы.

Кондуктор нахмурился и строго кашлянул, всем видом показывая, что своей непонятливостью я отнимаю время у занятого человека.

Я оглянулся по сторонам. На дерматиновых креслах по обе стороны от заплеванного прохода сидели мои швейцарские знакомые — пожилая пара из соседнего дома, менеджеры из часовых бутиков, квартирный хозяин, дантист. Они смотрели на меня так же, как Томас и кондуктор. Выжидающе и с легкой досадой по поводу моей непонятливости.

— Но это черт знает что! Это смешно, в конце концов! — я вцепился обеими руками в спинку переднего кресла, готовясь к тому, что меня будут пытаться поднять силой.

— Это не смешно, — серьезно сказал Томас. — Таковы правила. Ты живешь в этой стране, пользуешься преимуществами государственного устройства, — Томас сделал короткую паузу и добавил, — лучшего в мире!

Мои соседи, менеджеры бутиков и продавцы, согласно закивали. «Лучшего в мире! Лучшего в мире!..» — зашелестело по трамваю.

— Да, лучшего в мире, — повторил Томас. — И ты не хочешь раздвинуть ягодицы! Это нецивилизованно! — припечатал Томас.

— Не-ци-ви-ли-зо-ван-но! — прокатилось по трамваю.

Кондуктор шмыгнул носом и откашлялся.

— Раздвигаем ягодицы или выходим, — сказал он.

— Выходим! — мелькнула мысль. — Бежать отсюда! Спасаться!

Я рывком поднялся с кресла, посмотрел в окно и застыл.

За окном — трущобы Техноложки, темень, мороз. А я по-прежнему без штанов.

— Раздвигаем ягодицы, — произнес я, ненавидя самого себя.

В камере меня продержали почти до десяти утра. И хорошо, успокаивал я себя, пусть сначала Томас им все расскажет, меньше будут меня терзать.

Наконец дверь распахнулась, полицейский кивком пригласил на выход. Меня проводили во вчерашнюю комнату.

Первым, кого я увидел, был Роман Лещенко. Он сидел на стуле, том самом, где ночью сидел чернявый, закинув ногу на ногу и распахнув пальто, и рассматривал меня с ироничной улыбкой.

— Доброе утро! — произнес он по-русски.

На столе рядом с ним стоял пластиковый лоток с моими вещами — кошелек, ключи, телефон, ремень. Лещенко пододвинул лоток.

— Собирайся!

Я посмотрел на полицейских, занятых своими делами. По их безразличному виду было понятно, что задерживать меня никто не собирался.

Я мигом рассовал по карманам вещи. Лещенко встал, громко поблагодарил полицейских и подтолкнул меня к выходу.

— Делать мне больше нечего, — проворчал он, — как только мчаться в Цюрих ни свет ни заря, доставать с кичи часовых консультантов.

Мы вышли на свежий воздух. Лещенко достал сигарету и закурил.

— Куда меня теперь? — спросил я, не веря в столь легкое избавление от неприятностей.

— На Колыму! — Лещенко выпустил дым. — Здесь у них в тюрьмах мест для таких, как ты, нет. На родине отсидишь. Дома, как говорится, и стены помогают.

Лещенко говорил это с совершенно серьезным видом, и хотя я понимал, что он валяет дурака, мне стало не по себе.

— Вы всех соотечественников так выручаете? — поинтересовался я.

— Нет, — сказал Лещенко. — Только самых бестолковых. — Он бросил окурок. — Ну? — он посмотрел на меня. — Пошли? Или хочешь еще здесь побыть?

— А Томас где?

— Дома уже твой Томас, кофе пьет. Не связывался бы ты с этой богемой швейцарской — либеральная интеллигенция, извращенцы и наркоманы, — сказал Лещенко уже совершенно по-отечески. — Не доведут они до добра. Вам повезло, что клиника решила не давать хода делу. Деликатное заведение, сам видел, лишнего шуму не любят. А так бы гремел бы ты уже по полной программе, за двоих, потому что на Томаса твоего где сядешь там и слезешь…

— Так они нас просто отпустили? — выдохнул я с облегчением.

— Просто ничего не бывает, — сказал Лещенко. — Считай, что я взял тебя на поруки. Ладно! Хватит лясы точить! Куча дел еще. Ты куда сейчас, к себе?

Я помедлил, соображая, что делать дальше. Ехать нужно было к Комину, в клинику, но сначала отделаться от Лещенко.

— Могу подбросить, — предложил Лещенко. — Я на машине. Прямо до дома не могу, но до Бельвью могу.

— До Бельвью, да, было бы здорово, — согласился я.

Его машина стояла прямо на полицейской парковке. Номера были обычные, не дипломатические, обратил я внимание.

— Одну минуту, я должен позвонить! — я набрал номер Томаса. — У меня все в порядке! — громко сказал я в трубку, чтобы услышал Лещенко. — Меня забрал из полиции советник российского посольства, он подвезет меня на своей машине до Бельвью.

Лещенко засмеялся.

— Молодец! Грамотно подстраховался! Правда, я не советник посольства, всего лишь помощник советника… Теперь можем ехать?

Я сел в машину, Лещенко вырулил на улицу, ведущую в центр.

— Так все-таки, ты домой сейчас? Или к Комину? — спросил Лещенко.

— Я до Бельвью, — ответил я.

Лещенко усмехнулся.

— Не доверяешь. Правильно. С одной стороны. А с другой стороны — зря.

— Послушай, Рома, — сказал я. — Ты мне все доходчиво объяснил, тогда, на подъемнике. Я все понял. Про доверие вроде как речь не шла…

— Тогда на подъемнике это совсем другое дело было. Служба такая, ты ж понимаешь. Но это уже все закончилось.

— Что закончилось? Тебя что, уволили?

— Нет, — сухо ответил Лещенко. — Меня не уволили. Комина вывели из разработки. Он больше моему начальству не интересен.

— А что же ты тогда здесь делаешь?

— Ну, у меня может быть собственное мнение. Кое в чем я могу не соглашаться с начальством. В свободное от работы время.

— То есть сейчас у тебя свободное время?

— Будем считать, что так, — кивнул Лещенко.

— И это твое хобби — доставать соотечественников с кичи, как ты это называешь?

— А почему бы и нет? Прекрасное хобби, я считаю. Нашим с тобой соотечественникам нужно быть добрее друг к другу, и вообще — добрее. А то живем, понимаешь, как в окопе. Вечный Сталинград кругом. Национальная особенность такая. Ссора с соседом — Сталинград! Царапина на бампере — Сталинград! Только дай повод! Это ж какой боевой дух сидит в народе, какая силища! Этой силище да достойное бы применение найти! Чтоб не за помятый бампер на рожон лезть, а с великой целью! Ведь ясно, что за народ! Вот у меня родственники, в Лодейном поле. Ты извини, я опять про малую родину. Коттеджный поселок у них. Дома по миллиону каждый. Замки, а не дома. Забор, как Китайская стена, и вокруг поселка, и вокруг каждого дома. А дорог нету. Вообще нет. Ни к поселку нет нормальной дороги, так больше того, внутри, за забором, тоже нет дороги. Каждый коттедж — как остров в океане дерьма. Лопухи в человеческий рост, крапива кругом. Я голову сломал — почему? Люди при деньгах, у всех машины дорогущие, гробятся на этих ухабах почем зря, почему не сделают дорогу?

— И я вдруг понял! Осознал! — Лещенко повернулся ко мне и почти бросил руль. — Не нужны русским дороги! Рожденному летать земные дороги не нужны. Мы рождены летать, понимаешь, Володя? Вот почему в России дорог нет! Цари плохие? Вожди плохие? От Читы до Владивостока трассу до сих пор не построили — за пятьсот лет не удосужились. Немцы бы, американцы — первым делом, без всяких царей и вождей, сначала шоссе, потом все остальное. А у нас не так. Цари, вожди совершенно не при делах. Народу это не надо! Нам это не надо! У нас для других дорог предназначенье! И знаешь, кто мне глаза открыл?

Я пожал плечами.

— Комин! — воскликнул Лещенко. — Террорист наш непутевый, самострельщик, чтоб он был здоров. В общем, я решил помогать ему, где возможно, сам решил, без всякого начальства. Ну и друзьям его, вроде тебя.

— Хочешь сказать, что ты идейный? — спросил я.

— Идейный, — ответил Лещенко серьезно. — В моей профессии без идеи нельзя, иначе гадство сплошное получается. Поэтому сейчас я отвезу тебя не на Бельвью, а в клинику к Бишофбергеру. Бишофбергер — нормальный мужик, толковый доктор, свое дело туго знает. Мы сейчас к нему поедем и договоримся, чтобы ты забрал Комина к себе домой. Ты ведь и сам этого хотел, правда?

Я не ответил, но мысленно поразился способности Лещенко предугадывать мои действия на ход вперед, так что мне оставалось лишь всегда и во всем следовать его планам. «Сам хотел»! Конечно.

— Только на будущее, — добавил Лещенко, — давай так: без самодеятельности! Усек?

Я кивнул.

Доктор Бишофбергер на этот раз легко согласился с предложением забрать герра Попова из клиники. Домашняя обстановка и дружеское внимание должны хорошо подействовать на него, сказал он, только нужно еще два дня, чтобы закончить курс клинического лечения. За эти два дня я должен буду продумать программу времяпрепровождения — много прогулок, дозированное общение, положительные эмоции. Вероятность повторения попытки самоубийства Бишофбергер считал низкой, но советовал не оставлять больного надолго одного.

В квартире я приготовил для Комина отдельную комнату, навел идеальную чистоту, перетряс видеотеку в поисках легких комедий, принес из подвала груду глянцевых журналов, забил холодильник вкусной и здоровой пищей, а в своем расписании на несколько дней отменил все встречи с клиентами. И еще я проштудировал историю с аргентинским вертолетом, отобрал мнения экспертов, которые связывали крушение с техническими неисправностями, и сам себя убедил, что эти эксперты правы.

Ни комедии, ни глянцевые журналы в итоге не понадобились. Комин часами лежал на кровати и смотрел в потолок. Когда я звал его обедать, он послушно шел, садился за стол, ковырялся вилкой в макаронах, выпивал стакан воды. Я небольшой мастер вести застольные беседы, мои монологи о погоде, о футболе-хоккее, о том, что хорошего случилось в мире, на самого меня наводили тоску. Тогда я заговорил о вертолете. Я принес приготовленную папку распечаток и разложил их перед Коминым. «Это была техническая поломка! — убеждал я Комина и показывал ему мнения экспертов. — Такие аварии происходят ежедневно повсюду в мире. Вертолет — чертовски опасный вид транспорта! Тем более в антарктических условиях. Низкие температуры, сильный ветер, плохая видимость, ты же сам это прекрасно знаешь. Они там десятками бьются, гибнут люди, их безумно жаль, но что делать? И потом, они военные! Это их профессия — жизнью рисковать. Ты знаешь, сколько военных во всех армиях мира гибнет от несчастных случаев, не связанных с боевыми действиями? Вот здесь есть статистика. Это сравнимо с боевыми потерями в локальных конфликтах. Взгляни!» — я нашел нужный листок и показал Комину. Комин отодвинул распечатки, извинился, встал из-за стола и ушел в свою комнату. Я выждал пару минут, на цыпочках подошел к двери и посмотрел в замочную скважину. Он лежал на кровати. Все колющие и режущие предметы я из комнаты предварительно убрал, равно как и все лекарства из аптечки в ванной комнате — все подчистую, включая йод. Пора переходить к плану «Б», решил я. Перед приездом Комина я разыскал в библиотеке Славянского семинара книгу о Николае Федорове, дочитать до конца ее не успел, но кое-каким материалом для бесед разжился.

Я взял книгу и постучался в комнату. Комин не ответил. Я приоткрыл дверь и заглянул внутрь: можно? Комин молча лежал на кровати.

— Смотри, что у меня есть! — я показал книгу в добротном черном переплете — в Цюрихской библиотеке большинство книг переплетают заново. — Ты это читал? — Я присел на стул рядом с кроватью. — Федоров — вот человечище! К стыду своему, только недавно про него узнал. От тебя. Читаю с удовольствием. Светлая голова! Лев Толстой к нему в друзья набивался, но он с ним был суров. Помнишь эту историю? — Комин взглянул на обложку книги и отвел взгляд. — Но я, собственно, вот что тебе хотел рассказать. Федоров много писал об «обыденных» храмах на Руси, то есть храмах, которые строили всей общиной за один день. Это, кажется, чисто русская традиция, но он считал эти храмы ростками общего дела для всего человечества. Так вот, недавно я ездил с приятелем в Аскону, и там, в парке Монте Верита, какие-то люди за ночь построили огромное сооружение, похожее на ракету. И меня только сейчас осенило — это ведь и был как бы «обыденный» храм! Храм и ракета похожи по очертаниям! Они еще там слово «вечность» написали. Представляешь? Здесь, в Швейцарии, такие вещи происходят.

Бледные щеки Комина слегка зарделись, губы дрогнули. Сложно было понять, положительные это эмоции или отрицательные. Я решил больше его не беспокоить.

— Отдыхай! — сказал я и вышел из комнаты.

Главные надежды мною возлагались на план «В». «В» как Валентина, Валюша, девушка пронзительной красоты и трудной судьбы. В мощном терапевтическом эффекте Валюшиной красоты я имел возможность убедиться лично. Мы с ней познакомились на курсах профориентации при бюро по трудоустройству. Был в моей швейцарской биографии такой скорбный период. Из газеты меня уволили, на дворе бушевал кризис, и ради пособия я был вынужден сдаться в бюро по трудоустройству. Пособие так просто не платили, взамен требовалось отбывать многочисленные неприятные повинности, вроде этих курсов, где объясняли, как правильно искать работу в Швейцарии. Курсы вел англичанин, которого звали Стивен Кинг, его имя и фамилия — единственное, что хоть как-то оживляло беспросветно унылую атмосферу, в которой два курда, два иракца, македонец, сомалиец и я слушали, что мы должны быть напористыми, настойчивыми, излучать оптимизм и повышать самомотивацию. Эта мантра в разных вариациях повторялась по шесть часов с перерывом на ланч на протяжении тринадцати дней. Курды и иракцы болтали друг с другом, наплевав на осуждающие взгляды герра Кинга, македонец гонял змею в мобильном телефоне, сомалиец спал, а я маялся.

Социальный центр, где проводились курсы, стоял вплотную к зданию школы. Я сидел у окна, а в школе у окна сидел рыжий мальчик лет десяти. Нас разделяло два стекла и несколько метров свободного пространства. Было заметно, что мальчик тоже маялся. Однажды наши взгляды встретились. Я нарисовал на листке рыцаря в латах и с мечом и показал ему в окно. Он одобрительно кивнул головой и показал мне большой палец, потом я видел, как он тоже принялся что-то рисовать, и через какое-то время в окне напротив появился листок с космическим кораблем. Я показал, что мне очень нравится. Я написал на листке слово «Владимир» и ткнул пальцем в себя. Мальчик кивнул, написал на листке «Месси» и ткнул пальцем в себя. Возможно, это было его прозвище. Значит, он хорошо играл в футбол, или мечтал хорошо играть. Мы подружились — рисовали друг другу картинки, перемигивались, корчили рожи. Я обдумывал, как передать Месси важное послание — о том, что значение образования в современном обществе сильно переоценивается. Вот взять, к примеру, меня — окончил с красным дипломом вуз, отучился в аспирантуре в академическом институте, имею публикации в научных журналах, владею тремя языками, прочитал гору книг — и что в итоге? Сижу в компании великовозрастных детей гор и пустынь и слушаю заклинания Стивена Кинга, не того Стивена Кинга, другого, тоже короля ужаса, но в ином, более ужасном смысле. Карьера разрушена, сорок два года, перспектив нет. Так играй в свой футбол, Месси, не теряй драгоценного времени! Я уже почти придумал развернутый нравоучительный комикс на эту тему для демонстрации в окне, но в один прекрасный день Месси не пришел в школу. Думаю, он все прекрасно понял и без комикса, уловил мои флюиды, сделал выводы и симулировал простуду. Я порадовался за мальчишку и еще больше расстроился за себя. Не знаю, чем бы все закончилось, если бы в наш класс посреди занятия не влетела Валентина. Она опоздала к началу курсов на тридцать минут и три дня. Она всегда опаздывала. Стивен Кинг застыл с открытым ртом, курды заткнулись, сомалиец проснулся — в занюханную юдоль профориентации явилась богиня. Огромные голубые глаза бездонной глубины, пушистые ресницы, русые волосы, свободно ниспадающие на плечи, невинная улыбка и бронебойный русский акцент.

Я едва дождался перерыва на обед и галантно пригласил новую жертву Стивена Кинга отведать скудных даров печальной сей земли, другими словами, перекусить в «Бургеркинге» за углом.

— А шо, пошли, — живо откликнулась богиня, которая была рада встретить соотечественника.

Валентина оказалась родом из Белгородской области, из краев, где говорят «шо» и где открывают душу легко и по-детски непосредственно.

Уже за первым обедом Валентина рассказала мне историю своего швейцарского замужества. Ее бывший муж, Ханс-Ули, выписал Валентину из Белгородской области по интернету, то есть, правильнее будет сказать — это она его выписала, хотя ему и не пришлось никуда ехать. Приехала сама Валентина. Все, о чем писал в любовных письмах Ханс-Ули, оказалось правдой. У него был собственный дом под Цюрихом, еще один дом в горах, в гараже стояли три машины, среди которых новенький черный «порш». А главное, Хансу-Ули было семьдесят лет. В городке, где выросла Валентина, семидесятилетних мужчин не существовало. Статистически. Средняя продолжительность жизни мужского населения составляла неполных шестьдесят лет. Очень редко попадались старички, но они выглядели настолько эфемерно и потусторонне, что при виде их хотелось зажмуриться и перекреститься. То есть, по немудреным Валюшиным прикидкам, Ханс-Ули порядком зажился на этом свете и ему, как она выразилась, «на погосте каждый день прогулы ставят». Из-за боязни, что там «на погосте» все-таки спохватятся, Валентина очень торопилась уладить все брачные формальности, готовя себя к почетной роли безутешной швейцарской вдовы. Сразу после процедуры регистрации брака Ханс-Ули на примитивном английском (немецкий Валентине еще только предстояло выучить) объяснил ей, что они сейчас поедут к его отцу. «На кладбище», — решила Валентина, переспрашивать не стала, потому что не знала, как это будет по-английски. Приехали они ни на какое не кладбище, а в дом престарелых, похожий на элитный санаторий. К молодоженам на инвалидном кресле выкатили отца Ханса-Ули. Старику было далеко за девяносто, он весь усох и покрылся пигментными пятнами, волосы остались только в ушах, но как ни удивительно это было для Валентины, был он бесспорно живой. Более того, видя перед собой двух новых родственников, Валентина не могла не заметить, что они разительно похожи. Ханс-Ули был копией своего отца, и отсюда следовало, что его с большой вероятностью ожидает такая же долгая жизнь. «Еще лет двадцать, как минимум», — прикинула Валентина и мысленно обозвала себя дурой за то, что не справилась о здоровье папеньки еще на стадии любовной переписки.

Еще больше она расстроилась, когда увидела, что пригород, где жил Ханс-Ули, населен по преимуществу стариками. Старики ездят на велосипедах, занимаются оздоровительной ходьбой со специальными палками вроде лыжных и даже посещают тренажерные залы. Сам Ханс-Ули три раза в неделю ездил в тренажерный зал, собственно, он писал об этом Валентине в одном из писем, но она не поверила, подумала, что он просто хорохорится перед молодой невестой. Так же как она не поверила, что фотография крепкого бодрого мужчины в годах, которую Ханс-Ули приложил к своему первому письму, — это его подлинная фотография. Она-то подумала, что это и есть тот самый «фотошоп», который превращает ее невзрачных поселковых подруг в первоклассный товар на международном рынке невест. Никакого «фотошопа», Ханс-Ули и вправду был в прекрасной спортивной форме.

Что своеобразно подтверждалось в семейной жизни. Время от времени он Валентину бил. Впрочем, сама Валюша в этом большой беды не видела, вот что ее действительно задевало, так это то, что он заставлял ее мыть стаканчики из-под йогурта, прежде чем выбросить их в мусорное ведро. Он специально проверял мусорку, и если обнаруживал там невымытый стаканчик — устраивал грандиозный скандал. Еще Ханс-Ули велел Валентине покупать продукты только в супермаркете «Альди» — самом дешевом, не только продукты, даже нижнее белье у нее тоже было из «Альди». На черном «порше» Валентина прокатилась всего раза три, Ханс-Ули возил ее показывать родственникам. Роскошная жизнь, которую себе нафантазировала Валентина, никак не начиналась. Все свое время она делила между домом, «Альди» и курсами немецкого языка. Скоро стало понятно, что единственное, что она может получить от этого брака — швейцарский паспорт. Поэтому, как только красная книжечка оказалась в ее руках, она подала на развод. Ханс-Ули не стал перечить, он так и не смог понять, как могут ходить по земле люди, которые не моют стаканчики из-под йогурта. Денег он Валентине не дал совсем, ни копейки. В суд она идти побоялась, поскольку неизвестно, как местные судьи отреагируют на немытые стаканчики, может, ее еще и признают виновной.

А тут случилась еще одна неприятность. У Валентины был сын от первого брака — Павлик. Типичная белгородская история: чтоб не отстать от подруг, выскочила замуж в восемнадцать лет, сразу родила ребенка и вскорости развелась. О Павлике она Ханс-Ули честно предупредила, не в самом начале переписки, некоторое время спустя, когда он уже плотно сидел на крючке Валиного обаяния. Мальчик в Швейцарию не поедет, останется с бабушкой, заверила Валя. Ханс-Ули реагировал спокойно, с Павликом они познакомились на свадьбе, пожали руки, и больше о существовании друг друга не вспоминали. К моменту Валиного развода Павлику исполнилось четырнадцать, проблемный возраст. Бабушка по телефону сообщила, что не может больше с ним справляться, он связался с какой-то компанией, дома не ночует, его уже два раза забирали в милицию, и участковый обещает его «закрыть». Пришлось Валентине забрать парня к себе, благо к тому времени она уже нашла себе работу. Правда, по неопытности ее угораздило устроиться официанткой в кафе, где хозяином был турок. Поторопилась. Ей бы сначала выяснить, почему это к туркам так просто устроиться. Кафе было открыто до последнего посетителя, последними посетителями всегда были друзья хозяина, которые сидели до двух-трех часов ночи, дулись в карты, смотрели телевизор и заказывали кофе и воду. Вместо чаевых официантке полагались скабрезные шуточки. Хозяин нещадно вычитал деньги из без того нищенской зарплаты за битую посуду и пропавшие ножи-вилки. Когда Валентина попробовала возмутиться, он заорал, что она хочет его разорить, схватил за горло и принялся душить. Душил умело, без следов. Валентина испугалась.

Швейцарская жизнь не задалась, вокруг было полно богатых мужчин, она чувствовала на себе их вожделеющие взгляды, но дальше турецких похабных шуток дело не шло, значит, что-то она делала не так. Чтобы прийти в себя и собраться с мыслями, Валентина зарегистрировалась в бюро по трудоустройству, где мы с ней и познакомились. На курсы она ходила всего три дня, за которые успела рассказать о своих приключениях, а потом устроилась официанткой недалеко от центрального вокзала, но только не со стороны Банхофштрассе с бутиками и дорогими ресторанами, а со стороны Фалконштрассе, где на каждом углу шепотом предлагают гашиш. Эта тяга Валентины к злачным местам так и осталась для меня загадкой — с ее внешностью она без труда могла найти себе работу по другую, «правильную» сторону от вокзала. То ли у нее еще с родины осталось убеждение, что деньги на женщин могут тратить только криминальные элементы, то ли все добропорядочные швейцарские граждане ассоциировались у нее с Хансом-Ули. Контакта мы с ней не потеряли, время от времени я заходил в этот бар в ее смену, чтобы выпить пива и устроить праздник для глаз, любуясь ее красотой и стараясь по возможности пропускать мимо ушей неистребимое «шо». Поскольку мы познакомились в скорбных интерьерах социального центра, я для нее навсегда выпал из пищевой цепочки, не считался «мужчиной с деньгами», и у нас завязались легкие приятельские отношения. Почти бескорыстные. Мои акции слегка повысились, когда я как-то раз пришел в бар с Толиком из Банка Ротшильда. Внешность Валентины произвела на Толика предсказуемый убойный эффект. У них получился даже короткий романчик. Короткий, потому что, как мне потом объяснила Валентина, чтобы крутить любовь с пьющим человеком, ей совсем необязательно было уезжать так далеко от дома, ведь по разведанным запасам пьющих мужчин Белгородская область уверенно занимает одно из первых мест в мире.

Вот с этой самой Валентиной и был связан мой план «В». Вечером я сказал Комину: хватит сидеть дома, поедем, выпьем пива. Комин равнодушно пожал плечами, но возражать не стал. Мы быстро собрались и за полчаса доехали до бара, где работала Валюша. Народ в этом заведении начинал собираться лишь ближе к ночи, поэтому когда мы вошли, в зале было почти пусто, над стойкой царила Валентина.

— Володя! — обрадовалась она мне. — Шо ж ты так давно не заходил! Я уж думала, забыл меня, — Валентина бросила быстрый оценивающий взгляд на Комина.

— Это мой друг Александр, — представил я.

Комин всю дорогу был мрачен, не проронил ни слова, бар оглядел брезгливо, но как только увидел Валентину — растерялся. Я мысленно потирал руки, план срабатывал.

— А твой друг по-русски понимает? — Валентина тоже заметила растерянность Комина и теперь закрепляла успех отработанными взмахами ресниц.

Когда я сообщил, что Комин — русский, Валентина протянула ему руку через стойку — приятно познакомиться. Комин торопливо пожал руку, что-то пробурчал и отошел от стойки. Он сел за дальний столик и отвернулся, глядя в окно.

— Странный какой-то, — сказала Валентина.

— Он очень хороший, — заверил я. — Как ты вообще поживаешь?

— А, не спрашивай! — махнула рукой Валентина. — Пашка, наказанье мое, тут такое учудил! Попался в супермаркете, две банки пива стащить хотел, охламон. Те сразу полицию вызвали, полиция — меня, со школой связались, в школе еще масла в огонь подлили, асоциальный, говорят, не интегрируется. Прямо не знаю, что делать, — Валентина тяжело вздохнула. — Недели не проходит, чтобы куда-нибудь не вляпался.

— Да, детки растут… — сочувственно кивнул я. — Не посидишь с нами, Валюша? Посетителей все равно нет.

Валентина без долгих уговоров уселась с нами за столик. Хозяин бара, толстый итальянец выглянул из подсобки, поманил Валентину, она на минуту оставила нас и вернулась с тарелочкой маленьких закусок.

— Комплимент от Марко, — объявила она. — Марко — душка, только у него пятеро детей. А у вас, Саша, есть дети?

Комин отрицательно мотнул головой. Валентина оживилась. Она щебетала без умолку, смеялась. Я любовался ямочками на ее щеках и чувствовал, как у меня в груди разливается тепло. Да и Комин заметно оттаял.

Марко снова выглянул из подсобки и выразительно посмотрел на Валентину.

— Нужно работать, — вздохнула она и выпорхнула из-за стола.

Я подошел к стойке, чтобы заказать кофе.

— Ну и как тебе мой друг? — тихо спросил я, пока Валя возилась с кофейной машиной.

— Симпатичный мужчина, — вынесла вердикт Валентина. — А он богатый?

— Нет. Точно не знаю, но скорее всего, нет.

— А что это у него с руками? — Комин снял свитер, и Валя заметила белые повязки у него на запястьях.

— Вены резал, — сказал я.

— Да ты шо! — Валины глаза вспыхнули от любопытства, она оставила кофейную машину и пододвинулась ближе. — Вены резал? Из-за женщины?

— Нет, не из-за женщины. Как бы тебе объяснить… Из-за идеи.

— Да ты шо! — восхищенно выдохнула Валя.

— Слушай, у меня собственно есть к тебе дело, — начал я, стараясь подобрать нужные слова. — Саша сейчас живет у меня дома. Он уже успокоился, врачи сказали, что больше он этого делать не будет, но надо за ним как бы немножко приглядывать, понимаешь?

— Понимаю, — кивнула Валентина. — Конечно, это дело такое. Надо приглядывать.

— А у меня завтра очень важная встреча. Мне нужно отъехать часа на три, — я внимательно следил за ее реакцией. — Не могла бы ты приехать ко мне домой и побыть с ним? Ты ведь завтра, кажется, свободна?

— А шо, могу, — легко согласилась Валя. — Я тут как-то раз за старичком сумасшедшим ухаживала, попросили меня хорошие люди, очень приличная семья, и старичок был тихий. Я ему книжки вслух читала. Заплатили очень хорошо.

— Вот, вот! — воскликнул я обрадовано. — Побудь сиделкой. Я тебе заплачу.

— Брось, Володя! — махнула она рукой. — Какие тут деньги! Мы же друзья! Приведешь как-нибудь в бар клиента, такого, как Толик, только не сильно пьющего, вот и сочтемся! — она хихикнула и выставила на стойку две чашки кофе.

На следующий день она появилась у меня дома, опоздав всего на двадцать минут, что было для нее верхом пунктуальности. Валентина была густо накрашена, в руках у нее был пакет с едой. Ухаживать за больным она решила по всем фронтам.

— Позаимствовала у Марко, — она выложила на стол итальянскую ветчину, сыр и хлеб. — У вас-то тут поди шаром покати. А где он? — Валя поправила прическу.

— У себя, — я кивнул на закрытую дверь в гостевую комнату. — Он почти не выходит. Саша, Валя пришла! — крикнул я.

Я заранее предупредил Комина о приходе Валентины. Он лишь пожал плечами, но возражать не стал.

— Пусть отдыхает, — сказала Валентина. — Тебе уже пора? Беги, ни о чем не беспокойся.

Совсем не беспокоиться я не мог. Во время встреч все время поглядывал на экран мобильного телефона, боялся пропустить звонок. Потом сам позвонил, предупредить, что немного задержусь — дел накопилось очень много.

— У нас все хорошо, — сообщила Валя.

— Чем занимаетесь?

— Мы разговариваем, — после некоторой паузы сказала Валя. Голос ее звучал как-то очень серьезно, без тени обычной игривости.

Я отменил еще одну встречу, которая, впрочем, была не особо важной, и поехал домой, но сначала купил игристого вина, фруктов и сладостей из «Шпрюнгли» побаловать Валентину.

Комин и Валя сидели на кухне. Вид у них был такой, словно я вторгся в интимный разговор — Комин нахмурился, а Валя смутилась, чего с ней, кажется, никогда не случалось.

— Все хорошо? — спросил я.

— Все хорошо, — Валя встала и суетливо стала собирать свои вещи.

— Куда ты торопишься? Поужинай с нами! — я тряхнул пакетом. — Тут пирожные, специально для тебя.

— Нет, спасибо, — сказала Валя. — Я поеду, мне надо…

Я посмотрел на Комина. Сделал ему знак, чтобы он тоже поучаствовал в уговорах. Комин отвернулся. Если бы он был полностью здоров, я бы мог подумать, что он злится на меня за то, что приехал слишком рано. Выходит, он был здоровее, чем я предполагал, и я зря отменил встречу. Но кто ж знал!

Я пошел проводить Валентину до станции. Она шла молча и смотрела себе под ноги.

— Как все прошло? — спросил я.

— Хорошо, — сказала она.

— О чем разговаривали?

— Да так, — Валентина шмыгнула носом, на улице было холодно.

— А все-таки?

— Саша мне предложение сделал.

— Какое предложение? — не понял я.

— Выйти за него, какое же еще…

Я остановился, пораженный.

— Серьезно?

— Серьезно, — Валя снова шмыгнула. — Он хочет, чтобы я ему ребенка родила, и не одного, он хочет девочку и мальчика. Чтобы они были такими же красивыми, как я, — Валя мельком взглянула на меня. — Это он так сказал. Он говорит, моя красота — это дар, ее нельзя растрачивать по пустякам. Мне ведь уже тридцать пять лет, — Валя смахнула слезу с ресницы. — Только ты не подумай, — быстро заговорила она, — я его ни к чему такому не подбивала. Думала, посидим, просто поболтаем. А он сказал, что еще тогда, в баре, когда первый раз увидел меня, решил, что я должна стать его женой. Не веришь? — Валя взглянула на меня, глаза ее были красными.

— Верю, — сказал я, все еще не в силах отойти от удивления.

— Он сказал, что дети наши обязательно станут космонавтами, и все человечество скоро улетит в космос, и каждый человек будет жить по тысяче лет, он так интересно рассказывает! Прямо хочется верить, — вздохнула Валя.

— А ты ему что сказала?

— Ну, я про космос мало что знаю…

— Да не про космос! Про замужество!

— А про это… — Валя опустила голову и вздохнула. — А шо я могла сказать? Сказала, что подумаю. Я ж понимаю, это у него от болезни. Хотя так красиво замуж меня еще никто не звал. — Она достала платок. — Знаешь, Вовка, вот мы с тобой обычные люди, копошимся тут чего-то, денег мечтаем заработать, а Саша — он такой… такой космический! Может, от таких людей и надо детей рожать? — Валя засмеялась, вытирая слезы.

Подошел ее поезд.

— Ты меня больше сиделкой к нему не зови, — сказала она уже серьезно. — А то боюсь, не устою. А зачем нам проблемы, правда? — Валя махнула мне рукой и зашла в вагон.

Поезд тронулся, скоро его огни исчезли за поворотом. В свете фонаря плавно летели к земле снежинки. «Снежный космос», подумал я. Постоял еще немного, глядя в черное небо, и пошел домой.

Когда я вернулся, Комин все еще сидел за столом. В руках у него была бутылка игристого вина, которую я принес.

— Покрепче ничего нет?

Увидев мою нерешительность, Комин добавил:

— Не бойся, я уже в норме. С сегодняшнего дня можешь считать меня здоровым.

Я достал виски и стаканы. Разлил по чуть-чуть.

— Ну, за выздоровление? — предложил я.

— Угу, — кивнул Комин.

Мы чокнулись, сделали по маленькому глотку. Помолчали.

— Какие планы? — спросил я.

— Уеду, — сказал Комин.

— Куда, если не секрет?

— Домой, — ответил Комин. — В Одессу. А еще лучше в глушь куда-нибудь, устроюсь учителем в сельскую школу, буду жить на чердаке, как Циолковский. Валентину с собой возьму, если согласится.

— Валентина на чердаке жить вряд ли согласится, — заметил я.

— Тем хуже для нее, — произнес Комин.

— А как же БазельУорлд? — осторожно спросил я.

Комин помедлил с ответом, разглядывая пустой стакан.

— Не вышло, — сказал он. — Амман с корешами отказались иметь с нами дело. Категорически.

— Я предупреждал.

— Угу, — кивнул Комин. — Ты предупреждал.

— А без Аммана что ж? Никак?

— Без Аммана никак. Чтоб все получилось, стенд на выставке нужен. Свободных уже нет, ни за какие деньги. Налей еще, — он пододвинул стакан.

— Не налью, — я убрал бутылку со стола. — И что теперь с колонизацией космоса?

— Ничего, — сказал Комин. — Кишка тонка.

— У кого?

— У меня. Ты был прав, мой дорогой друг! — он возвысил голос. — Кругом прав. Просто удивительно, почему такие, как ты, всегда оказываются правы! Вам самим-то от этого не противно?

— Противно, — признался я. — Даже не представляешь как…

Помолчали.

— Может, не стоит так вот сразу ставить крест на всем, — сказал я. — Отдохнешь, соберешься с силами, с мыслями…

Комин сидел неподвижно и смотрел в сторону.

— Запутался я, — сказал он, наконец. — Все пошло не так… Даже не знаю когда. Наверное, с самого начала. Не стоило… — он снова замолк.

— Брось! — сказал я. — Ты такое дело закрутил! У тебя тысячи сторонников по всему миру! Тебя молодым Ганди считают. Серьезно! Лично слышал!

— Это не меня, — сказал Комин. — Это Алекса Кея.

— Так ты вроде и есть Алекс Кей. Разве нет?

— В том-то и дело, что «вроде», — усмехнулся Комин. — «Вроде» да, а на самом деле… Даже не знаю, кто я на самом деле. — Он взял со стола пустой стакан, подержал и поставил на место. — Надо было сидеть на своем камбузе и не рыпаться. Там хорошо было. На завтрак — каша, на обед — борщ, на ужин — голубцы. Куда я полез? Зачем? Почему? А знаешь почему? Из-за тебя! — он повернулся ко мне. Глаза у него были, как у человека, измученного зубной болью.

— Из-за меня?! — я испугался, не нервный ли это припадок.

Но Комин быстро успокоился, провел ладонью по лбу и отвернулся, глядя в угол.

— Но почему из-за меня? — спросил я осторожно.

Комин кольнул меня злым взглядом и снова отвернулся.

— Я там, в Антарктиде, часто вспоминал тебя. Наши разговоры, наши споры. Думал, вот друг-Володька двигает науку, за нас за всех, беспутных, отдувается. Золотой человек. Ты там для меня примером был. Героем. Это ведь Володька Завертаев на третьем курсе, на морской практике, в шторм сорванную антенну доставать полез. Все обделались от страха, а он полез. И достал. Это ведь Володька Завертаев, когда все по кооперативам разбежались, в аспирантуру пошел, на сорокарублевую стипендию. Друг Володька… — Комин замолчал.

Мы долго сидели в тишине.

— Слушай, а давай еще попробуем, — сказал я. — Как ты это делаешь? Ну, чувство космоса это, — я пересел на диван.

— Что? — не понял Комин.

— Чувство космоса! Я пробовал много раз, не получается у меня.

— Сейчас?…

— Ну да, давай попробуем! Должно получиться. Что надо делать, говори!

Комин помедлил.

— Хочешь, значит, научиться? — спросил он.

— Да, хочу, — ответил я. — Серьезно.

Он сел рядом со мной на диван, откинулся на спинку и вытянул ноги. Я тоже откинулся на спинку и вытянул ноги.

— Подыши глубоко, чтоб успокоиться.

— Я спокоен.

— Закрой глаза, — сказал Комин.

Я закрыл. Вечерняя тишина обратилась в монотонный гул, в темноте перед глазами поплыли какие-то мутные круги, и вдруг, как вспышка, мелькнула неожиданная мысль.

— Постой-ка! — я открыл глаза. — Кажется, я знаю, как получить стенд на БазельУорлде.

Ночью я никак не мог уснуть. Коминский герой, «Володька Завертаев», не давал мне покоя. Володька Завертаев, аспирант Института Прикладной математики, знаменитого Келдышевского института, полный надежд, устремлений, благоглупостей, готовый сидеть с утра до ночи в вычислительных центрах. Только все вдруг закончилось, внезапно, в считанные месяцы 1992 года. В отделе Планетных атмосфер, куда я был приписан, из одиннадцати сотрудников за полгода осталось четверо. Великолепная четверка. Мясницкий, неплохой в сущности человек и толковый исследователь, но пьющий. Неуклонно сокращавшийся промежуток между запоями не позволял ему оформить выездные документы. Славин, поэт. Ночами писал белые стихи, без рифмы и очевидного смысла. После обеда появлялся на рабочем месте, чтобы распечатать стихи на институтском принтере. Пока листы серой казенной бумаги медленно ползли из раздолбанного принтера, Славин объяснял мне, что рифмы нет, потому что время сейчас такое, нерифмованное. Появится ли рифма снова — большой вопрос. Закончив с распечатыванием, Славин созванивался с очередной музой и исчезал. Был еще Федя, недавний аспирант, начинающий коммерсант. И я. Мой научный руководитель, член-корреспондент Академии наук Омаров, стремительно уехал в Америку, по едкому пояснению Мясницкого, «преподавать математику в кулинарном техникуме». Мне он оставил ворох смутных инструкций, общий смысл которых было несложно угадать: вали отсюда. Я пытался сопротивляться обстоятельствам. Честно пытался. Во время частых командировок в Петербург питался в основном консервированной морской капустой и хлебом, потому что ни на что другое не хватало денег. Подрабатывал на рынках, репетиторствовал. Это не было трагедией, наоборот, довольно весело. Я был молод, здоров, и готов есть морскую капусту сколь угодно долго, если бы не одно досадное обстоятельство — все, чем я занимался, было решительно никому не нужно. Моя тема была недостаточно проработана, чтобы заинтересовать западных грантодателей, поэтому никого увлечь ею я не мог. Продвигать тему самому, без руководителя, не очень получалось, не хватало знаний.

Единственным человеком, который был готов, из сочувствия, посмотреть на результаты, был Мясницкий. Взамен я должен был слушать, что Мясницкий думает по поводу происходящего вокруг. Происходящее он не одобрял, поэтому пил все больше, и наши встречи случались все реже.

Приятель из бывших младших научных сотрудников затеял издание глянцевого журнала, одного из первых в России. Дело было интересное. Он нашел деньги на проект и позвал работать к себе. Я понимал, что это шанс переменить жизнь, другого такого может и не представиться. Нужно было сделать выбор, и я его сделал: бросил аспирантуру и стал журналистом.

Ну а дальше кривая вывела меня к швейцарским часам. Довольно типичная история, в духе времени. Поддался обстоятельствам. Мог не поддаваться, потерпел бы лет пять-десять, защитил бы кандидатскую. Или не защитил бы. Мог спиться, как Мясницкий, мог сойти с ума, как Славин, или просто сгинуть. Получилось так, как получилось. Что ж теперь терзаться?

Даниэль Шапиро пребывал в сильном волнении. Он вскакивал с места, начинал мерить ателье шагами, усаживался, опять вскакивал. Пил воду, заламывал руки, хватался за сердце, за голову. За окнами давно стемнело, наш разговор продолжался уже больше двух часов.

— Не волнуйся, Даниэль, — успокаивал его я. — Деньги тебе переведут хоть завтра. Рассчитаешься с банком, и еще останется. У тебя есть твое ателье, руки, голова. Запустишь новую марку!

— О, мой «Роже де Барбюс»! Мое дитя! — трагически восклицал Даниэль.

— «Роже де Барбюс» будет блистать на нынешнем Базеле, как ни в чем не бывало. И ты навсегда останешься основателем марки, это будет написано во всех каталогах. Твой ребенок подрос, пора ему начинать самостоятельную жизнь, без родителей. Так всегда бывает с детьми.

— Нет, нет! — замотал головой Даниэль. — Он еще не готов, у меня еще столько идей!

— Даниэль, — вздохнул я, повторяя это в десятый раз. — Ты же сам прекрасно понимаешь, твоим кредиторам не понравится, что ты тратишь кучу денег на участие в выставке. Ты почти банкрот. Когда ты в следующий раз придешь просить об отсрочке выплат, банк заберет у тебя ателье. Тебе невероятно повезло! Серьезные люди заинтересовались твоей маркой! И главное — «Роже де Барбюс» будет на Базеле! Правда, без тебя.

— Но нельзя ли сделать так, чтобы я тоже… — взмолился Даниэль.

— Нет, — решительно покачал я головой. — Я тебе уже сказал, их обязательное условие — ты больше никак не вмешиваешься в дела марки. Никак!

— Я понял! — Даниэля пронзила ужасная догадка. — Я понял! «Роже де Барбюса» покупает русская мафия! — Он схватился за голову и принялся раскачиваться.

Я подождал, пока это маленькое представление закончится, и сказал:

— Мы оба прекрасно знаем, что это не так, но если тебе хочется думать, что «Роже де Барбюса» купила русская мафия — пожалуйста!

— Нет, — произнес Даниэль. Он напустил на себя измученный вид, словно его и вправду ночь напролет пытали. — Я так не могу. Я не знаю, какие намерения у этих людей.

«Еврейское упрямство плюс швейцарская щепетильность — этого мне не одолеть», — подумал я с раздражением. Мой план оказался под угрозой срыва.

— Хорошо, я скажу тебе, какие намерения у этих людей, если ты обещаешь, что это останется между нами, — сказал я.

— Даю слово, — торжественно произнес Шапиро.

— Эти люди намерены взорвать БазельУорлд.

Я ляпнул это больше от раздражения, чтобы встряхнуть старика. Думал, сейчас он скажет «ой!», схватится за сердце, начнет сползать со стула.

Но ничего такого не произошло. Шапиро весь подтянулся, лицо его стало серьезным. Он прочистил горло и переспросил:

— Что?

— Не пугайся! — сказал я. — Взорвать не в буквальном смысле, это метафора. Человеческих жертв не будет, обещаю. Это можно назвать политической акцией, или даже не политической, а гуманистической. Они пустят дым, совершенно безвредный для здоровья, и лазером спроецируют на дымовой стене свои лозунги. Получится световое шоу, как на рок-концерте. Для этого им нужен стенд в первом павильоне, чтобы смонтировать оборудование и все приготовить.

— Они коммунисты?

— Нет.

— А чего же они добиваются? Что за лозунги?

— Они добиваются, чтобы таких глупых мероприятий, как этот БазельУорлд, больше не было. Чтобы интеллектуальные, материальные и финансовые ресурсы человечества распределялись более разумным образом. На большие, высокие цели. На освоение космоса, например.

Даниэль еще раз прочистил горло.

— Ты не поверишь, Владимир! Я сам об этом все время думаю!

— О космосе? — удивился я.

— Нет! О том, что БазельУорлд — это бесполезная, вредная затея. БазельУорлд — это диктат больших компаний, он опасен для часового искусства, мешает свободе творчества. БазельУорлд — это глобальный часовой «мак-дональдс»! Это балаган, уличный цирк для примитивных людей! — Даниэль преобразился, глаза его засверкали, от обычной изможденности не осталось и следа. — Вчера у меня был клиент, он спросил, почему у меня нет видео в интернете! У всех серьезных марок есть десятки видео, а у «Роже де Барбюса» нет ни одного! Я ему ответил, я часовщик, а не голливудский продюсер, я делаю часы и только часы! Если он хочет смотреть кино, пусть идет в кинотеатр! Он ничего у меня не купил, потому что у меня нет видео! Представляешь? Они теперь снимают кино про часы! Спецэффекты, компьютерная графика — и вуаля! Любая дешевая штамповка на экране выглядит, как космический корабль! И этому верят! Этого хотят! Реальность больше никого не интересует! — Даниэль порывисто опустился в кресло. — Я много думал над этим, Владимир! Я понимал, что это мой последний БазельУорлд, и я собирался громко хлопнуть дверью на прощанье. Взорвать БазельУорлд! Это правильно! Я с вами, друзья! Я присоединяюсь!

Такой бурной реакции я не ожидал, и уже не знал, радоваться мне или расстраиваться.

— Даниэль, ты можешь быть с нами только мысленно, я же предупреждал!

— Да, да, я понимаю, — спохватился Шапиро. — Я не могу участвовать, но я могу быть зрителем, не правда ли? Я приду как посетитель, куплю билет, разве это запрещено? Я буду аплодировать этим смелым людям!

— Это сколько угодно, — согласился я.

Через два дня часть денег, необходимых для покупки «Роже де Барбюса», перевел Томас из своего новоиспеченного фонда.

Уговорить Томаса опустошить фонд оказалось совсем несложно. Я устроил их встречу с Коминым. Мое присутствие было лишним, я знал, что обаяние Комина действует на всех, кроме меня, поэтому лучше, если они с Томасом встретятся наедине.

Чтобы соблюсти шпионские традиции, я отправил их в круговой круиз по Цюрихскому озеру на колесном пароходе «Штадт Цюрих». Согласно моему плану, Комин сел на пароход на Бурклиплац, а Томас поднялся на борт в Талвиле. Погода была отвратительной, шел снег с дождем, обычно забитый туристами до отказа пароход оказался почти пустым. Четыре часа, пока длился круиз, я провел в большом волнении. В положенное время «Штадт Цюрих», мощно подрабатывая колесами, ткнулся в причал Бурклиплац. Вместе с группой китайских туристов на берег сошел Комин. Выглядел он расстроенным. Он направился к уличному киоску и заказал себе кофе. Я встал рядом.

— Как все прошло? — спросил я, не поворачивая головы.

— Хреново! — ответил Комин, у меня похолодело внутри.

— Что?

— Туманом все заволокло! Замок в Рапперсвиле вообще не увидели!

— А что Томас?

— Томас сказал, чтобы я не расстраивался, в Рапперсвиль на поезде можно съездить, это близко.

— А деньги, деньги для Шапиро он переведет? — прошипел я.

— Конечно, переведет! — пожал плечами Комин.

— Прекрасно! — я огляделся по сторонам. — Теперь уходим по одному, сначала я, минуты через три ты, но не раньше!

Денег фонда немного не хватило. Недостающую часть добавил Толик. Тот самый, который увез в Сургут шапировское «Открытое сердце». Толик позвонил мне сразу после возвращения из Сургута и предложил встретиться в ресторане «Хильтль».

— В «Хильтле»? — встревожился я. — Что случилось, Толик? Ты здоров? Что-то с часами?

«Хильтль» — знаменитый цюрихский вегетарианский ресторан, считается, что самый старый в мире. Спиртное там подают в гомеопатических дозах, пива не держат, так что встречаться в «Хильтле» с Толиком — это все равно, что справлять День Десантника в кондитерской.

— Я в порядке, и часы в порядке, — успокоил меня Толик. — Приходи, все расскажу.

До ресторана я добрался с небольшим опозданием. Толик уже сидел за столиком и ковырял вилкой капустный шницель с сельдереем. Перед ним стоял стакан свежевыжатого сока. Выглядел Толик изменившимся. Пьющий человек часто выглядит изменившимся, особенно если пьет не все время, а с перерывами. Судя по прямой спине, гладковыбритым щекам и соку на столе, у Толика был такой перерыв.

— С Сургута не пью! — подтвердил мою догадку Толик. — Ем кроличий корм, — он кивнул на шницель. — Пью сок и воду. И все благодаря тебе!

— Вот как!

— Спас ты меня, Володька! Просто спас!

Я удивился еще больше.

— Точнее не ты сам, часы твои спасли! Вот эти самые! — Толик вскинул запястье и продемонстрировал шапировские часы, в целости и сохранности. Я облегченно перевел дух.

— Видишь, «сердце» открыто! Полный завод! — Толик снял часы и протянул мне. — Возвращаю с благодарностью.

Я вернул Толику «дайтону», обмен наконец-то состоялся.

— Так что ж все-таки произошло?

— Произошло чудо, — сказав это, Толик с робкой надеждой оглянулся на далекую стойку бара, где на самой верхней полке, над длинными рядами фруктовых сиропов, сиротливо жались друг к другу несколько бутылок алкоголя. Он будто ждал, что кто-нибудь окликнет его из-за стойки: «Ваш мартини готов!». Но никто не окликнул. Так бывает — стоит случиться одному чуду, человек уже сразу ждет следующего. Толик вздохнул, не без отвращения пригубил сок и начал рассказывать.

— В Сургут я полетел к Упырю. Это я так его про себя называю. По-другому называть его сложно, потому что упырь и есть. Он мой давний клиент. Должны были с ним один трансфер обтяпать, всех дел на сутки: днем прилетаю, вечером подписываем в ресторане бумаги, утром — обратно в Москву. Прилетел, сижу в ресторане, Упыря нет, телефон не отвечает. Дозвонился до его секретарши, через час получил ответ: сегодня ничего не состоится, все состоится завтра. Ни «извините», ни «пожалуйста». Их фирменный стиль. Назавтра ситуация повторяется, а потом еще раз, и еще. Упырь во всей своей красе. А я все эти дни в гостинице. За окном минус тридцать, темень, пурга метет. Гостиница нормальная, бар, ресторан, бассейн, но все равно, на стены лезть хочется. А тут еще часы твои. Ты ж не объяснил толком, как они работают. Сказал только, если я их ношу и окошко закрывается, то типа я подонок. Или как-то так. Ну, у меня окошко, естественно, закрылось. Вручную-то завести их можно, а вот, чтобы сами — никак. И в тренажерный зал с ними ходил, и в ночном клубе колбасился. Что-то там внутри у них происходит, но явно что-то не то. Заело меня. Я, конечно, не святой, но не до такой же степени. Ладно, думаю, сыграем по вашим правилам. Вот сейчас пойду в магазин, накуплю игрушек и отнесу их в детский дом, — Толик закашлялся и смочил горло соком.

— Неужели отнес? — не выдержал я.

— Нет, — грустно ответил Толик. — Уже совсем собрался, но потом представил себе этих сургутских детдомовцев: а, игрушки… спасибо, конечно, дядя. Накуролесили где-то, а теперь к сиротам, игрушками откупаться пришли? А вы на себя в зеркало смотрели? Не просыхаете неделю уж, поди. Нельзя вам в таком виде к детям. Страшно очень.

— Что, пил сильно?

— Пил, — кивнул Толик. — А что там еще делать? Сургут, пурга, Упырь. Тут еще часы твои. Не поверишь, я с ними разговаривать начал! Спорил с ними, доказывал чего-то… — Толик усмехнулся и замолчал, ковыряясь вилкой в тарелке. — А я ведь в сущности не самая большая скотина. — Он поднял на меня глаза, словно ожидая возражений. — То есть я хочу сказать, в моей работе, может, и проще быть скотиной. Продуктивнее. Лизать нужные задницы, топтать тех, кто послабее. Упырь вон, вытирал об меня ноги каждый день, потому что считал меня своей челядью. Он всех считает своей челядью, кроме тех, у кого сам в челяди состоит. Но я не челядь! Я никому ничего вылизывать не буду! — это было сказано достаточно громко. За соседними столиками начали оглядываться. Толик вспомнил, что он не в «Нельсоне», и взял себя в руки.

— В общем, на очередное назначенное свидание с Упырем я не пошел. Просто не пошел и все. Собрал чемодан, поехал в аэропорт и улетел в Москву. Уже в Москве читаю в газете — Упыря взяли, в тот самый день, в том самом ресторане, где мы должны были встречаться. Борьба с коррупцией, понимаешь.

— Он чиновник, что ли?

— И чиновник, и бизнесмен, и главный тамошний бандит. Упырь, короче. Кому-то еще более упыристому дорогу перешел и загремел. И я бы с ним за компанию загремел. Так загремел бы, образцово-показательно! — Толик покачал головой. — Нам ведь с такими людьми иметь дела строжайше запрещено. Это против правил банка. Правила очень интересные: план давай, а с упырями не связывайся. То есть пока все гладко, на это глаза как бы закрываются, есть разные схемы, разные обходные варианты, но если ты попался — на тебе оттопчутся все. Так оттопчутся, что потом даже в таксисты не возьмут. Ох! — Толик отодвинул от себя тарелку. — Не принимает душа. Надо все-таки выпить!

— Не надо! — твердо возразил я.

— Считаешь? — Толик бросил затравленный взгляд в сторону бара. — Да, пожалуй, не стоит. Не то место. — Он снова пригубил сок, словно это было успокоительное лекарство, очень противное на вкус.

— В общем, спасибо тебе, Володька, за часы! — сказал он, когда лекарство подействовало.

— Это надо того, кто их сделал, благодарить, — ответил я, еще не решив, хорошо это или плохо, что я не могу рассказать эту историю Шапиро.

Когда я позвонил Толику спустя почти два месяца после ужина в «Хильтле» и спросил, не хочет ли он вложиться в марку «Роже де Барбюс», Толик согласился без раздумий.

— Только предупреждаю, — сказал я, — инвестиция очень рискованная. Возможны всякие сюрпризы. Лучше тебе официально не светиться.

— «Открытое сердце» мне как инвестору полагается? — спросил Толик, смеясь.

— Пожалуй, что полагается.

— Тогда так, — сказал он уже серьезно, — деньги дам. Считай это предварительной оплатой заказа на десять штук по оптовой цене. Я найду для них сбыт, можешь не сомневаться.

Так я, Владимир Завертаев, стал владельцем часовой марки «Роже де Барбюс» со стендом в Первом павильоне на открывавшейся через месяц выставке «БазельУорлд».

Была у меня еще одна забота. Слова Шапиро о важности видео запали мне в душу. «Этому верят! Этого хотят!». Нам для нашей акции тоже нужно было хорошее видео. Понятно, что на выставке будут сотни репортеров, но что они смогут снять без подготовки, в экстремальных условиях? Нам нужен был собственный надежный видеооператор, с твердыми руками и железными нервами. Один такой был у меня на примете. Мы познакомились еще в бытность мою журналистом, во время официального мероприятия на Сен-Готардском перевале. В годовщину перехода Суворова через Альпы в Швейцарию по традиции прибыла рота воспитанников Суворовского училища. Суворовцы, швейцарский почетный караул, официальные лица, журналисты заполнили тесную площадку перед памятным каменным крестом. С одной стороны от площадки — отвесная скала, с другой — пропасть, по бокам — нагромождение камней и узкая дорожка. Снимать было неудобно, никак не выбрать подходящий ракурс для общего плана, чтобы попали в кадр и крест, и участники мероприятия. Вдобавок погода была наимерзейшая, сентябрь на этой высоте уже глубокая осень — мокрый снег, пронизывающий ветер. Я сделал два заведомо плохих кадра и успокоился. Коллеги вокруг меня поступили так же. Вдруг один из них толкнул меня локтем в бок и показал наверх. В паре десятков метров над площадкой, на скользком, лоснящемся от влаги утесе я заметил одинокую фигуру с видеокамерой. Оператор без всякой страховки вел съемку прямо над бездной, рискуя соскользнуть в ущелье. Вдобавок по ходу съемки он несколько раз менял позицию, перепрыгивая с камня на камень.

— Камикадзе! — решили мы с коллегой.

После церемонии, когда суворовцев и швейцарских солдат повели кормить гречневой кашей из полевой кухни, а штатские набились в ресторанчик у Чертова моста, я разыскал бесстрашного оператора. Мы познакомились. Оказалось, что зовут его Рустам, родом он с Урала, из районного центра в ста километрах от Челябинска. На мероприятии он шабашит для кантонального телеканала, а вообще-то у него собственная студия по производству свадебного видео.

— Какого видео? — переспросил я, с изумлением разглядывая щуплую фигурку, раскосые глаза и ежик коротко остриженных по райцентровской моде волос.

— Свадебного, — повторил Рустам. — Свадьбы снимаю. Тут, и в соседних кантонах тоже.

Я немедленно сгонял в бар еще за водкой и заставил Рустама рассказать свою историю. Она, как и следовало ожидать, оказалась очень интересной.

Свое первое видео Рустам снял еще школьником, на свадьбе старшего брата. Брату так понравилось, что он подарил ему камеру. Ну и пошло-поехало. Приемы съемки и монтажа Рустам освоил очень быстро, бесспорно, у него был к этому талант. Однако же главный талант свадебного оператора — умение оправдать ожидания заказчика. Заказчику нужны простые вещи — чтобы невеста выглядела красавицей, чтобы в кадре не было «пьяных рож», чтобы было где посмеяться, и еще спецэффекты. Спецэффекты, как ни парадоксально, самая легкая часть работы. Сложившийся в районном центре канон свадебного видео содержал строго определенный набор спецэффектов.

— «Огненный поцелуй», «жених-подкаблучник», «летающие сердца», «чудесное исчезновение невесты» — это обязаловка, — рассказывал мне Рустам. — Плюс у татарских свадеб свои нюансы, у бандитских свои. Тут надо сечь фишку строго. Но если эту фишку один раз просечь, дальше все пойдет, как по маслу.

Заказчиками у Рустама были люди большей частью консервативные, охранительно-почвенного склада, отступлений от канонов они не любили, никаких экспериментов и творческих фанаберий не принимали.

— Я все точки съемки в округе заранее «пристрелял». Ракурсы, наезды — до автоматизма. Для спецэффектов — шаблоны сделал, титры с вензелями и золотыми переливами, как положено, — только имена подставляй. Музыки накачал, десять гигабайт одного только шансона, Мендельсона — двадцать вариантов вплоть до хип-хопа…

Рустам поставил производство добротного видео практически на конвейер, запустил свадебный Болливуд районного масштаба.

Года два пожинал плоды заслуженного успеха, а потом заскучал. Тесен стал дня него райцентр. Попробовал сунуться в Челябинск, но там конкуренты уже после второй свадьбы пригрозили разбить камеру.

Рустам хотел было расстроиться, но не успел. Судьба благоволит к мастерам, и вскорости в карьере видеоэнтузиаста произошел головокружительный сюжетный поворот. Одна из поселковых красавиц собралась замуж за швейцарца, разысканного, как водится, по интернету. Жених оказался хорошим, не жадным, поэтому свадьбу решили отыграть два раза. Сначала в поселке, потом тоже в поселке, только в альпийском, на родине жениха. Рустам отработал четко и быстро, в полном соответствии с каноном, уже через три дня вручил молодым стопку ДВД-дисков в нарядных обложках. Швейцарец пришел в восторг, он сказал, что именно Рустам должен внимать и второй дубль свадьбы, в альпийских декорациях, и что он готов оплатить ему поездку.

— Потом-то я понял, что он просто сэкономить хотел, — делился Рустам. — Даже с учетом проезда и проживания, я им в два раза дешевле обошелся, чем местные тарантины.

Как бы там ни было, Рустам оказался в Швейцарии, в горном кантоне Ури, где природа сурова, а люди сдержанны и немногословны. И хотя они чем-то напоминали уральских жителей, Рустам понимал, что канон нужно откорректировать.

— Я перед поездкой кучу свадебного видео из Европы пересмотрел. Удивился очень — они тут вообще почти без спецэффектов работают. Ни «огненных поцелуев», ни «женихов-подкаблучников». Кадр, монтаж, звук — все гладко, не подкопаешься, но, блин, — скучно! Без души. Будто не свадьба, а вручение почетных грамот передовикам производства. В наших краях за такое творчество могут и рожу начистить.

Прибыв на место и немного пообщавшись с женихом, его родственниками и другими жителями деревни, Рустам не нашел ни одной причины, по которой этим симпатичным людям могли бы не понравиться «огненные поцелуи» или, например, «летающие сердца».

«Подкаблучника» следовало убрать просто потому, что не было соответствующей фольклорной базы, а в остальном все должно было выстрелить. Рустам пошел на риск — наплевав на пресных европейских авторитетов, он скроил швейцарское деревенское свадебное видео по слегка измененным уральским лекалам. Рискнул и не прогадал, культурные коды Урала и кантона Ури подошли друг к другу, как ключ подходит к замку. Двухчасовой видеофильм был встречен благосклонно, без громких восторгов, но с рукопожатиями и похлопываниями по плечу — что в Челябинской области, что в кантоне Ури, это означало одну из высших степеней одобрения. Рустам почти сразу получил заказ на еще одну свадьбу, потом еще на одну, а дальше — свадьбы — дело такое — среди праздничной толчеи в соседней деревне нашлась невеста и для русского видео-оператора, и он окончательно перебрался в Швейцарию. Впрочем, о своей семейной жизни Рустам рассказывает скудно и неохотно, а я особо и не спрашиваю.

Дела у него пошли очень хорошо, заказов было много, и то, что он шабашил для местного телевидения — это, как он сам объяснил, не для денег, а для разнообразия, чтобы не замыливался глаз.

Мое предложение к нему тоже должно было заинтересовать его в смысле «разнообразия», и «незамыливания глаза».

На счастье, Рустам оказался в Цюрихе — приехал закупить кое-какое оборудование, мы встретились в кафе в торговом центре, я рассказал ему о готовящейся акции на БазельУорлде, предупредив, что все должно остаться между нами.

Рустам слушал внимательно, не перебивая, а когда я закончил, помолчал немного и произнес:

— Толково, — он сосредоточенно отхлебнул кофе. — По-хорошему, это надо, как минимум, тремя камерами брать, — сказал он как бы самому себе. — Две закрепить заранее, стационарно. Третья с рук…

— Мы заплатим, — вставил я.

Рустам поднял на меня раскосые глаза.

— Ты сам-то там за деньги, что ли?

— Нет, я — нет. Но деньги, в принципе, есть.

— Деньги… — Рустам усмехнулся. — Деньги мне женихи с невестами платят, от вас мне деньги не нужны. — Он помешал ложечкой кофе. — У меня к тебе тоже одна просьба будет…

— Конечно! — с готовностью откликнулся я. — Все, что могу!

Рустам вздохнул, подобрать слова ему было сложно.

— Фильм я задумал сделать, художественный. Надоело, понимаешь, свадьбы, свадьбы… Я еще дома примерялся, но теперь вот окончательно решился.

— Здорово! И что за фильм?

— Ну, как бы, экранизация… — Рустам откашлялся. — Данте, короче. «Ад».

Я подумал, что ослышался.

— Кто?

— Данте, — повторил Рустам. — «Божественная комедия», часть первая, «Ад».

Будь на месте Рустама другой человек, я бы подумал, что он шутит. Но прежде я никогда не видел и не слышал, чтобы Рустам шутил, и выглядел он серьезно, даже заметно побледнел.

— Понимаешь, — сказал он. — Никто этого не снимал. Мне, по крайней мере, не попадалось. А книга классная. Я много раз читал, очень нравится.

— Но… как?!

— Как снимать? — Рустам оживился. — В плане техники ничего особо сложного. Сейчас графические программы, знаешь, какие? Звери, а не программы! Все, что угодно, можно смоделировать.

— А люди… В смысле, актеры… Там же их сотни нужны!

Рустам цокнул языком:

— Вот! Тут заморочка. Массовка есть, это не проблема. С главным героем — проблема. Я сразу о тебе подумал, не поверишь! Еще до того, как ты позвонил. Подумал, вот Володька мог бы Данта сыграть! По всем статьям подходишь!

Я хотел возразить, но Рустам не дал.

— Ты писатель — раз! Возраст подходящий — два!..

— Во-первых, я не писатель…

— Но ты же пишешь в газету, значит — писатель!

— Подожди! — прервал я Рустама. — Спасибо большое тебе за доверие. Мне, честное слово, очень нравится твоя идея. Давай не будем ее портить. Ну какой из меня актер? Я даже на фотографиях всегда плохо получаюсь, камеры боюсь. Предлагаю тебе такой вариант… Пожалуйста, выслушай! — Рустам, открывший было рот, покорно застыл. — Мы тебе все-таки заплатим за твою работу на выставке, а на эти деньги ты наймешь для своего фильма профессионального актера, и он сыграет тебе в лучшем виде хоть Данта, хоть черта лысого.

— Профессиональный актер мне не нужен, — сказал Рустам. — Принципиально. Я хочу делать кино с нулевым бюджетом и непрофессиональными актерами. Знаешь поговорку такую, «Титаник» строили профессионалы, а Ноев ковчег — дилетант. Вот это будет мой Ноев ковчег. Ты подумай, Володя, с ответом не торопись. Можешь завтра сказать. Только не позже. Я с массовкой уже порешал, на субботу договорились.

— На эту субботу? Это что ж, один день всего?

— Да, пока один съемочный день. Я самое начало снять хочу, как Дант с Вергилием в ад входят.

— А Вергилием кто будет?

— Да там один… — нехотя произнес Рустам. — Я, правда, им не очень доволен. Молодой слишком, ветер в голове. У тебя, случайно, на Вергилия никого потолковее нет?

В голове у меня мелькнула неожиданная мысль.

— Кажется, есть, — ответил я.

— Брат! — раскосые глаза Рустама повлажнели. — Дай я тебя обниму!

Он встал из-за столика, и крепко сжал меня в объятиях.

Уговорить Комина не составило большого труда. Собственно, я его и не уговаривал. В пятницу вечером я объявил: «Завтра подъем в шесть, садимся в поезд и едем в Лугано». Комин попробовал вяло протестовать, но я сказал ему: «Послушай, это — свинство! Когда тебе нужна была моя помощь, ты выдергивал меня среди ночи, таскал по горам с жутким похмельем и считал, что так и нужно. А теперь мне, точнее, одному хорошему человеку нужна наша помощь, твоя и моя».

Комин не нашел, что возразить.

— А что надо делать? — спросил он.

— Сниматься в кино. Тебе досталась роль Вергилия.

— Кого? — удивился Комин.

— Вергилия, поэта. Я играю Данте. Это экранизация «Божественной комедии». Мы с тобой будем спускаться в ад.

— А почему в Лугано? Поближе спуска не нашлось?

— Не капризничай, ты пока еще не звезда. Режиссер сказал в Лугано, значит, в Лугано.

— Режиссер… — протяжно произнес Комин и больше ничего не сказал.

Два с половиной часа в поезде он проспал, слова роли учить отказался, всем своим видом показывая полное безразличие к затее. Я добросовестно прочитал свою роль два раза, а на третьем тоже уснул.

На вокзале в Лугано нас встречал Рустам. Он долго тряс нам руки и лез обниматься.

— Ребята, молодцы, что приехали! Как я рад вас видеть!

Мы сели в его машину и поехали в сторону пригородов.

— Все готово! — рассказывал Рустам. — Только вас ждем. Массовка — сто человек, представляешь? Таких съемок у меня еще не было! Я даже и мечтать не смел. Только времени в обрез, очень мало. В три часа нам всем надо в церкви быть.

— А церковь зачем?

— Как зачем? Это же свадьба!

— Свадьба? — удивился я.

— Ну да — свадьба!

— Ты же сказал, что съемки фильма!

— Правильно! — кивнул Рустам. — Сначала съемки фильма, а потом свадьба, точнее, это все одновременно.

Комин на заднем сидении тихо застонал, словно у него разболелся зуб.

— Понимаете, — Рустам повернулся к Комину, отчего машина вильнула в сторону обочины.

— Смотри на дорогу! — прошипел я.

— Понимаете! — снова начал Рустам. — Они мне сказали, что хотели бы чего-нибудь необычного, ну, чтобы это была необычная свадьба. Я им говорю, а давайте кино снимем, всем коллективом, «Божественную комедию». Я давно мечтал об этом, случая не представлялось. Они: О, супер, давай! Только они хотели не «Ад», а «Рай», вторую часть, то есть. Ну, вроде логично, у людей такое событие, начало семейной жизни. А мне «Ад» больше нравится, там все круче гораздо. И потом, «Ад» — это же начало произведения. В общем, мы долго спорили, и мне удалось их убедить. Решили снимать «Ад», первые главы. Для них это элемент юмора такой, им нравится. Да вы не переживайте, ребята! Эти заказчики — хорошие люди, я таких сроду не встречал, полюбил их, как родных. Правда, они все там только по-итальянски говорят. Немного сложно общаться. Я по-итальянски только «дестра» и «синистра» знаю, лево-право, то есть. Еще «переколозо».

— А что такое «переколозо»? — поинтересовался я.

— «Переколозо» значит «опасно», — объяснил Рустам. — Но вы не переживайте, там ничего такого нет. Говорю же, милейшие люди.

По бокам дороги мелькали пальмы, в промежутках между буйной тропической растительностью сверкала изумрудная полоска озера, светило солнце. Думать о плохом не хотелось.

Рустам свернул с шоссе на проселочную дорогу, тянущуюся среди виноградников.

— Вот и приехали! Это здесь, — машина въехала в широкие распахнутые ворота винного хозяйства. На выгоревшей от солнца вывеске можно было разобрать только слово «дегустации». Виноградники прилепились на крутом склоне. У подножия склона стоял красивый старинный дом и чуть в стороне пара таких же старинных сараев. Перед домом были устроены белоснежные навесы, под ними — длинные столы с винами и закусками и множество веселых людей. Похоже, обещанная на вывеске дегустация была в самом разгаре. Появление нашей машины люди встретили радостными возгласами и поднятыми бокалами. Рустам помахал из окна в ответ и направил машину мимо столов, к дальним постройкам.

— Перекусим в перерыве, — объявил он нам. — Сейчас быстро переодеваться!

Мы выгрузились у ветхого сарая, где была устроена гардеробная. Рустам порылся в тюках и извлек кусок белой ткани.

— Это туника Вергилия! — он протянул ее Комину. — Надевай!

Он снова порылся в тюках и достал ворох пестрого тряпья:

— А это тебе!

Мне предназначался цветастый балахон, кожаный пояс с кошельком и тюбетейка. Легкомысленная расцветка балахона внушала подозрения.

— Ты уверен, что это мужское? — спросил я. — Я все-таки Дант, а не боярыня Морозова.

— Мужское, мужское, — торопливо заверил Рустам.

«Послать его к чертям, режиссера этого, — подумал я. — Так ведь отсюда теперь не выберешься, завез, подлец, бог знает куда».

Я посмотрел на Комина, он вертел в руках тунику и думал, похоже, о том же самом.

Рустам почувствовал, что над проектом сгущаются тучи.

— Ну, вы тут переодевайтесь! — пропел он медовым голосом. — А я побегу, дам команду на общее построение. — И растворился в пыльном дверном проеме.

— Прохиндей! — бросил я ему в след. — Вот мы попали! Ты извини, Саня! — повернулся я к Комину. — Я ей-богу не знал, что тут свадьба!

Комин пожал плечами.

— Свадьба так свадьба! Давай одеваться, — он начал натягивать на себя тунику.

Я помог ему расправить складки, а он помог мне с балахоном. Среди разбитой мебели и куч тряпья обнаружилось старинное подслеповатое зеркало с коричневыми пигментными пятнами. Сквозь пыль и трещины в нем проявились две нелепые фигуры — завсегдатая Сандуновских бань и торговца дынями с узбекского рынка.

— Обувь подкачала, — сказал торговец, показывая на кроссовки на ногах у обоих.

Завсегдатай бань согласно кивнул.

— Надо поискать. Может, тут где-то есть сандалии.

Сандалий не нашлось, зато обнаружились старые сапоги для верховой езды и ветхие кожаные башмаки. Сапоги я взял себе, а башмаки достались Комину.

Когда мы закончили переобувание, вбежал запыхавшийся Рустам с бутылью прозрачной жидкости.

— Все готово! — объявил он. — Давайте, быстренько по стаканчику за успех предприятия! Это граппа, домашняя, чистый нектар! Эх, черт! — хлопнул он себя по лбу. — Стаканы забыл! Ну, ничего, из горлышка!

Он приложился первым, протянул бутылку Комину. Комин сделал несколько больших глотков и отдал бутылку мне. Граппа и вправду оказалась на удивление хороша и пришлась очень кстати. Отхлебнув три-четыре раза, я вернул бутылку никакому не банщику, а самому настоящему Вергилию.

Пышная брюнетка с отчетливыми усиками на верхней губе, немного смущаясь, выкрикнула что-то по-итальянски и громко хлопнула киношной хлопушкой.

— Так, ребятки! Пошли! Пошли! — скомандовал из-за установленной на штативе камеры Рустам. — Смотрим по сторонам, вы в волшебном лесу!

Слегка поддерживая друг друга, мы с Коминым тронулись по узкой каменистой тропинке. Никакого леса, ни волшебного, ни даже обыкновенного, вокруг нас не было. Были цветочные кусты, камни и колючие кучи срубленных виноградных лоз. Лес Рустам обещал вставить в фильм потом, на стадии монтажа.

— Стоп! Встали! — раздалась команда режиссера. — Смотрим наверх, видим огненные буквы. Вергилий, поднимай руку! Читай с выражением!

Прямо перед нами возник подросток с большим листом бумаги, на котором крупными буквами был написан текст.

— Я увожу к отверженным селеньям, я увожу сквозь вековечный стон, я увожу к погибшим поколеньям, — начал читать Комин.

— Стоп! — закричал Рустам. — Торжественней! Умоляю, торжественней! А ты, Дант, что ты стоишь, будто трамвая ждешь?

— А что ж мне делать?

— Ужасайся!

— Я ужасаюсь.

— Что-то не заметно. Ты нагляднее ужасайся! Нагляднее!

Я промолчал, мысленно запустив в Рустама камнем.

— Еще разок! Поехали! — раздалось из-за камеры.

— Входящие! Оставьте упованья! — торжественно дочитал Комин надпись.

— Отлично! — выкрикнул Рустам. — Вы двое пока свободны. Теперь оркестр! Оркестро, пор фавор!

На тропинке появились люди с духовыми инструментами в цилиндрах и синих мундирах с длинными фалдами. Они быстро и организованно начали строиться в две шеренги.

Мы подошли к Рустаму, нацелившись на его сумку, валявшуюся рядом со штативом. Из сумки торчало горлышко бутылки с граппой.

Рустам быстро все понял и сам достал бутылку.

— В «Божественной комедии» разве был духовой оркестр? — спросил я, принимая бутылку. — Что-то я не припомню.

Рустам смущенно почесал нос.

— Не было, конечно. Но понимаете, у них в местной коммуне очень хороший духовой оркестр. Они кучу призов на всяких конкурсах собрали. Просто молодцы! Короче, устроители свадьбы меня попросили, ну, чтоб я оркестр задействовал. Так, мол, веселее, и вообще. А я что, мне не жалко… Тем более играют они и вправду очень здорово. Да что там оркестр! У них тут певица есть, сопрано, Сильвией зовут, что характерно, простая продавщица из супермаркета. Голос божественный! — Рустам молитвенно сложил руки, копируя своих итальянских заказчиков. — Они в этом деле тут очень здорово разбираются. Говорят, до Ла Скалы чуть-чуть не дотягивает. Вы сами услышите, она сейчас переодевается.

— Эк ты, брат, развернулся! — искренне подивился я. — Когда мы с тобой последний раз виделись, у тебя в арсенале «летающие поцелуи» да «золотые шары» были. А теперь — и сопрано, и оркестр с призами.

Рустам расплылся в довольной улыбке.

— Так растем потихоньку. Только вы не подумайте, что это свадьба ради свадьбы, — сказал он, обращаясь к Комину. — Я настоящее кино давно собирался снять. Вон, Володька подтвердит. Тут просто так совпало, и свадьба, и люди хорошие, и Данте. Все одно к одному.

Оркестр тем временем закончил построение.

— Надо дальше двигаться, — засуетился Рустам. — Вы далеко не уходите, скоро снова понадобитесь.

Над виноградниками грянул бодрый марш. Солнце весело играло в начищенных до блеска трубах, все вокруг улыбались, пахло сухими травами, небо было пронзительно голубым, а граппа мягкой и душистой. Действительно — все одно к одному.

Я развалился прямо на теплой земле, Комин сидел рядом и читал распечатки текста «Божественной комедии», которые я дал ему в поезде.

— Нравится? — спросил я.

Комин пожал плечами.

Вот и пойми, что этому человеку надо.

Я собрался было немного поспать, но перед нами снова возник Рустам:

— Подъем! Ваш выход! Значит, следующая мизансцена такая: Дант с Вергилием идут по дороге, видят накрытые столы, люди пьют и закусывают, Сильвия поет. Вергилий смотрит на все это так, немного отстраненно. Но Дант поражен. Ты поражен, — повторил мне Рустам. — Дант спрашивает: Чей это крик? Какой толпы, страданьем побежденной? Вергилий отвечает: То горестный удел…, и так далее, текст тебе покажут.

— Я знаю текст, — неожиданно сказал Комин.

— Знаешь? Прекрасно! — обрадовался Рустам. — Тогда начинаем! Все на исходные позиции!

— Эй, откуда ты знаешь текст? — я подтолкнул Комина плечом.

— Выучил, — ответил он.

Раздалась команда «мотор!». Заиграл оркестр, но уже не так громко и не марш, а что-то лирическое. Вступила величественная Сильвия со своим знаменитым на всю округу сопрано. На певице было длинное концертное платье с блестками. За накрытыми столами стихли разговоры, все стали слушать певицу, но вежливое молчание длилось не больше минуты, легкомысленное солнечное настроение взяло верх, и над столами вновь зазвучали смешки и засверкали улыбки.

Рустам снимал все это камерой с рук. Он подкрадывался то к певице, то к оркестрантам, то к гостям. Потом направил камеру на нас и подал знак. Мы с Коминым двинулись мимо столов. Я изо всех сил старался выглядеть пораженным.

— Чей это крик? Какой толпы, страданьем побежденной? — спросил я, указывая на счастливые лица нарядных, безмятежно болтающих людей.

Комин гордо поднял голову, сузил глаза, придав взгляду пронзительность, и продекламировал:

— То горестный удел

Тех жалких душ, что прожили, не зная

Ни славы, ни позора смертных дел.

Он выпростал руку из туники и протянул ее к оркестру:

— И с ними ангелов дурная стая,

Что, не восстав, была и не верна

Всевышнему, средину соблюдая.

Их свергло небо, не терпя пятна;

И пропасть Ада их не принимает,

Иначе возгордилась бы вина.

Я поикал глазами паренька с подсказками. Он держал наготове листок с моей репликой.

— Учитель, что их так терзает

И понуждает к жалобам таким?

Комин грозно свел брови.

— Ответ недолгий подобает.

И смертный час для них недостижим,

И эта жизнь настолько нестерпима,

Что все другое было б легче им.

Их память на земле невоскресима;

От них и суд, и милость отошли.

Они не стоят слов: взгляни — и мимо!

— Отлично! Снято! — закричал Рустам. — Всем спасибо! Граци! Граци миле!

Ассистенты засуетились, Комин остался стоять на месте, все еще в образе Вергилия. Он царственно положил мне руку на плечо.

— Жалкие души, что прожили, не зная ни славы, ни позора смертных дел. От них и суд, и милость отошли. Они не стоят слов: взгляни — и мимо! По-моему, гениально!

— Что ты хочешь — Данте! — сказал я, освобождая плечо.

— Я не про Данте. Данте — само собой. Я про это! — Комин обвел рукой пространство вокруг. — Режиссер-то наш большой молодец. Надо же такое придумать!

— Да? — удивился я. — А я вот, честно говоря, не понял задумки. У Данте страдающая толпа, стоны, вопли. А тут довольные сытые физиономии, оркестр. Какой же это ад?

— Так и у Данте это не ад. Таких даже в ад не пускают. «Их память на земли невоскресима, от них и суд, и милость отошли…». Все в точку.

— Ну, это ты напрасно. Что ты так взъелся? Симпатичные люди. Пришли повеселиться на свадьбе.

— Я не про них.

— А про кого?

Комин посмотрел на меня и ничего не ответил.

— Про кого? — повторил я.

Комин развернулся и пошел прочь.

— Про кого? — крикнул я ему вслед.

Для участников съемок накрыли отдельный стол, за которым уместился и оркестр в полном составе, и наша маленькая съемочная группа, кроме Комина, который ушел куда-то в поле и так и не появлялся.

— Володя! Сюда! — позвал меня Рустам, показывая на свободное место рядом.

Я сел, он тут же налил мне вина.

— Ребята, какие же все-таки молодцы! Все получилось просто супер! А Саша где?

— Не знаю, — ответил я. — Он, по-моему, никак не может выйти из роли. Вергилий хренов.

Рустам ничего не понял, но на всякий случай расхохотался.

— Вот объясни мне, — я отодвинул от себя бокал с вином. — Что ты хотел сказать этим своим фильмом?

Рустам жадно уплетал закуски, запивая вином:

— Слушай, Володя, я понимаю, что ты журналист и все такое. Только я интервью давать не умею. И вот это «что хотел сказать», «какая главная идея», «какой месседж» — это вообще не ко мне.

— Я тебя не как журналист спрашиваю. Просто как… как друг. Объясни мне. Ведь это свадьба. Ты — свадебный оператор. Допустим, съемки кино, Данте — это, как ты говоришь, фишка. Ты предложил, заказчик согласился. Он хотел «Рай», ты уговорил на «Ад». Но где здесь ад? Или даже не ад, а что там, у Данте, преддверие? Они же все поют, смеются!

Рустам тоже поставил свой бокал. Откашлялся.

— Трудно объяснить. — Он вытер рот рукой. — Они ведь смеются не потому, что им весело, а потому что так принято. Потому что свадьба, потому что они итальянцы… Им вроде как не полагается грустить. Многие люди и живут так, понимаешь? Как бы на автомате, что-то делают просто потому, что так принято. Делают, делают, делают, делают всю жизнь. А потом оказывается, что ничего и не сделали. Ни хорошего, ни плохого, ничего. Я еще потом хочу снять, как они столы убирают, как тенты сворачивают, и чтобы потом снова чистое поле — без всяких следов. Отыграли свадьбу — и ничего. Снова пустота. Понимаешь?

Я пристально вглядывался в раскосые татарские глаза Рустама, надеясь прочитать в них ответ. Но ничего не увидел.

— Не понимаю, — признался я. — Не понимаю, зачем тебе это? У тебя ж все хорошо. Студия, заказы. Зачем это?

В татарских глазах сверкнул задорный огонек.

— А зачем тебе Базельуорлд? У тебя тоже все хорошо. Зачем тебе это?

— Из-за Комина, — сказал я. — Я его предал. Так получилось. Почти случайно. Теперь отдаю долг. Хотя он про это не знает.

Рустам стал серьезным, на смуглых скулах шевельнулись желваки.

— Ясно, — сказал он. — Я тоже вроде как отдаю долг. Своему отцу. Он у меня знаешь какой был, энтузиаст, комсомолец. Из того поколения. Приехал строить комбинат и проработал на нем всю жизнь. Он моих свадебных дел на дух не переносил. Считал, ерундой занимаюсь. Ругались с ним в дым. Говорил, я своим сыном гордиться хочу, а сын у меня на чужих свадьбах лакействует, хоть и с видеокамерой. Ну, я ему про их энтузиазм идиотский. Так, слово за слово… — Рустам помолчал и вздохнул. — Только после его смерти я понял, что он был прав. Теперь вот наверстываю.

Я стоял перед старинным зеркалом в темном захламленном сарае среди ворохов тряпья и разбитой мебели. Из зеркала на меня смотрел уставший человек, сутулый, с опущенными плечами. Смотреть на него было неприятно, а уж разговаривать и подавно.

— Не понимаю, — вот и все, что я сказал ему.

Из Новосибирска прибыл клиент за «Панераем». Клиент хорошо знакомый, каждый лыжный сезон он обновлял свой часовой парк. Приятный человек, по-сибирски сдержанный, вежливый — после нескольких выполненных заказов мы оставались с ним «на вы». Звали его Николай Петрович. Как обычно, перед покупкой мы встретились в кафе, чтобы проговорить цены и условия. Николай Петрович рассказал про сибирскую жизнь, я поведал скудные швейцарские новости. Заговорили о часах.