Базельский мир

— Николай Петрович, скажите, а зачем вам вообще этот «Панерай»?

— Ну, как? — удивился Николай Петрович. — Это же легендарная марка!

— Легендарная? Вы имеете в виду эту историю про итальянских боевых пловцов, якобы они носили такие часы во Вторую Мировую?

— А разве не носили? — насторожился мой собеседник.

— Знаете, есть такой анекдот про итальянский боевой дух. Итальянский окоп под Сталинградом. Дан сигнал идти в атаку. Молоденький лейтенант вскакивает на бруствер, размахивает пистолетом и кричит: «Вперед, храбрые львы! В атаку! Надерем задницу русскому медведю! Ура!». Все солдаты в окопе тут же захлопали в ладоши: «Ах, наш лейтенант, какой смельчак! Какой герой! Браво! Браво!», но никто не тронулся с места. Лейтенант получил свою пулю, и на этом все успокоилось. Этот анекдот мне рассказал знакомый итальянец. Поверьте, я сам нежно люблю итальянцев, но причем здесь боевой дух каких-то мифических пловцов!? Зачем вы верите в эти маркетинговые сказки, Николай Петрович? Вы! Ваш дед сломал хребет Гитлеру! Если вас интересует боевой дух, купите «Луч», или «Стрелу», или «Командирские», в конце концов.

— Вы какие-то странные вещи говорите, — Николай Петрович выглядел обескураженным.

— Почему же странные? Я нахожу свои суждения очень логичными. Готов их отстаивать.

— По-вашему, «Панерай» — плохие часы?

— Я вам покажу хорошие часы, — я снял с руки «открытое сердце», выставочную модель. Шапиро настоял, чтобы я их носил. Как полагается владельцу марки.

Николай Петрович надел другие очки, осторожно взял часы и принялся их рассматривать.

— «Роже де Барбюс», — прочитал он. — Что-то знакомое. Я припоминаю, был такой часовщик…

— Никогда не было! — сказал я. — Роже де Барбюса придумал Даниэль Шапиро. Он и сделал эти часы. Не просто сделал. Шапиро двадцать лет нянчился с этой моделью, поливал ее потом и слезами. Смотрите, как движется секундная стрелка, она будто парит, плавно и в то же время немного нервно. Нервы Шапиро здесь намотаны на барабан вместо заводной пружины, они дают жизнь этим часам.

— Неплохо, — Николай Петрович вернул мне часы. — Но понимаете, «Панерай» знают все, а кто знает этого Шапиро.

— Так он здесь, недалеко, — я показал рукой направление. — У него ателье в пяти минутах ходьбы. Хотите, я вас познакомлю, он будет рад. И вы лично узнаете человека, который сделал эти часы. А вот узнать человека, который делает «Панерай», боюсь, невозможно.

— Давайте, все-таки, остановимся на «Панерае», — сухо предложил Николай Петрович.

— Воля ваша, — развел я руками.

Николай Петрович достал смартфон и быстро пролистал в нем нашу переписку.

— Значит, вы говорите, стандартная скидка, — он нашел нужное сообщение. — А нельзя ли получить больше? Все-таки, мы не первый год у них покупаем.

— Конечно, можно спросить и больше, — сказал я. — Вы же помните их старшего менеджера. Некий Кунц, гусь надутый. Он мнит себя очень умным, и любит учить жизни, особенно в том, что касается Швейцарии и не-Швейцарии. Так вот этот Кунц ответит нам своей фирменной заготовкой: «Видите ли, господа, у нас в Швейцарии сложилась определенная культура скидок». Он так и скажет: «рабатт-культур», по-моему, он это уродливое слово сам выдумал. «Мы не можем предоставлять вам скидки, как в Африке», скажет он. И вот тут, Николай Петрович, я рекомендую вам напомнить господину Кунцу, что согласно данным Швейцарского экономического бюро, доходы часовой промышленности за последний год упали на четверть. И что ехать в Африку за скидками вы не собираетесь, но вам совсем несложно проехать час-другой по автобану, до ближайшего бутика в Германии, где нынче восхитительно дешевый евро и совсем другая «рабатт-культур». Не думаю, что после этих слов Кунц будет продолжать жадничать. Я бы и сам ему это с удовольствием сказал, Николай Петрович, но, вы же понимаете, у меня другое амплуа.

Николай Петрович внимательно посмотрел на меня.

— А какое у вас амплуа, Владимир? Что-то я никак не пойму.

— Ну, я тут вроде зазывалы. Знаете, как на курортах в Греции или Турции, стоят перед ресторанами и хватают прохожих за рукав. Только моя роль не такая определенная. Я на вашей стороне, и на стороне Кунца, довольно трудно разобраться. Слуга двух господ.

— Вы получаете комиссию? — возможно, он начал подозревать, что я собираюсь просить у него больше денег за услуги.

— Не в этот раз, Николай Петрович, — сказал я. — Знаете, наверное, вам лучше в бутик без меня пойти. Я обо всем договорился, часы приготовлены, вас там ждут. Все будет хорошо. А я не пойду. Понимаете, меня давно подмывало пнуть этого Кунца в пах. Сегодня, боюсь, не сдержусь. Желаю вам приятной покупки!

Я оставил безмерно удивленного Николая Петровича в кафе и вышел на улицу. Сам себе я был удивлен не меньше. Хотя я только что лишил себя нескольких сотен франков комиссии, это было скорее приятное удивление. Я посмотрел на часы. Мне подарено два часа свободного времени. Никаких встреч, никаких звонков, решил я, просто прогуляюсь, соберусь с мыслями. И кстати! «Открытое сердце» на циферблате было распахнуто широко как никогда. Я бодро зашагал по улице, прислушиваясь к новому чувству, которое парным молочным теплом разливалось внутри: я сильный, я свободный, я хозяин своей жизни. Погода стояла прекрасная, тёплый фён принес запах весны, будто кто-то вставил в усталый цюрихский февраль новые батарейки, звуки стали отчетливей, краски ярче, небо выше.

— Владимир! — по-весеннему звонко стрельнуло в спину.

Я обернулся. У притормозившего черного «мерседеса» опустилось стекло, первое, что бросилось в глаза — щедро вылепленные надбровные дуги и плечи, как палуба авианосца. За рулем сидел Николай, покупатель золотого «бреге».

— Владимир, есть вопрос, — сказал Николай.

— Какой вопрос? — удивился я.

Николай открыл пассажирскую дверь.

— Давайте немного проедемся, а то здесь нельзя останавливаться.

Останавливаться и вправду было нельзя, улица узкая. Вслед за «мерседесом» уже пристроился мебельный фургон, водитель которого нетерпеливо всплескивал руками.

— Две минуты! — сказал Николай.

Я заметил в салоне на заднем сидении еще одного человека, разглядеть его было невозможно из-за тонированных стекол.

Конечно же, я не собирался садиться в «мерседес» и уже открыл рот, чтобы сказать об этом Николаю, но мебельный фургон истерично засигналил. И я сел.

Николай нажал на газ, «мерседес» сорвался с места.

— Так что за вопрос? — В зеркало я увидел, как пассажир сзади сделал резкое движение, почувствовал слабый укол в шею.

— Какого черта! — заорал я. Хотел поднять руки, чтобы защититься, но руки вмиг оказались неимоверно тяжелыми, и веки, и голова. Не в силах удерживать их, я завалился набок и закрыл глаза.

Темноту прорезал сноп искр, резкая боль тисками схватила всю левую половину головы. Я закричал, но крик мой никуда не вырвался, словно я кричал в подушку. Искры погасли, я увидел в мутной пелене Николая. Своей шкафоподобной фигурой он занимал все доступное для обзора пространство. Кроме Николая, не было ничего. Он коротко размахнулся и ударил меня по правой щеке. Ударил отрытой ладонью, играючи, но ощущение было такое, будто меня саданули доской. Снова искры.

— Ты что, сдурел! — я дернулся и почувствовал боль в запястьях, руки были сведены за спиной, ноги не двигались. Я оказался привязанным к стулу. — Пусти! — заерзал я.

Николай любовно погладил свой кулак и воткнул его мне в солнечное сплетение. Дыхание перекрыло, глаза полезли на лоб. Я извивался на стуле, Николай разглядывал меня с медицинским спокойствием, чуть наклонив голову вбок.

— За что?! — прохрипел я, когда дыхание вернулось. — Если с часами какие проблемы, ты скажи нормально, там заводская гарантия, все решим.

Я повернул голову, чтобы осмотреться, и пропустил момент следующего удара. Снова перекрыло дыхание, потом меня долго рвало слизью. Николай терпеливо подождал, пока закончатся спазмы, и снова ударил.

— Убьет! — мелькнуло сквозь боль. Все вокруг поплыло. Из пелены проявились лица жены и дочки. — Держаться! Не терять сознание! — Николай бил с расстановкой, деловито сопя. Боль больше не отступала, она спеленала тело, как кокон.

— Всё! — вложил я остатки сил в крик.

Что-то произошло. Николай отодвинулся. Пространство, которое он целиком занимал своей тушей, какое-то время оставалось пустым. Белесая размытая пустота. Пустота держалась долго, лишь слегка подрагивала, как знойное марево над шоссе. Потом пятно. Я с трудом сфокусировал взгляд. Мужской ботинок коричневой кожи. Совсем рядом с моим лицом. Немодный фасон, слегка стоптанная подошва, но начищен безукоризненно. Знакомый ботинок. Ботинок Лещенко. Я заплакал, навзрыд, не сдерживая себя. Плакал долго. Лещенко терпеливо ждал. Потом он помог мне подняться, усадил на стул, салфеткой вытер выблеванную слизь с рубашки. Сел на стул напротив. Закурил.

— Что, Владимир, больно? — сказал он, выпуская дым. — А я предупреждал тебя — без самодеятельности. Предупреждал?

У меня опять навернулись слезы.

— Что я сделал? Я все расскажу, не надо бить!

Тонкие губы Лещенко съехали в сторону, как бы говоря: «быстро ты спекся, даже неинтересно…».

— Рассказывай! — Лещенко крякнул от самодовольства и откинулся на стуле.

— О чем?

— О Шапиро рассказывай.

— О Шапиро? — удивился я. — О Даниэле Шапиро?

Лещенко молча сверлил меня взглядом.

— Это… это просто часовщик.

— Николая позвать? — спросил Лещенко. — Второй раз я его могу и не остановить.

— Не надо Николая! — взмолился я. — Я все расскажу. Только ты спрашивай, что не так с этим Шапиро? Я его едва знаю!

— Когда последний раз виделись с ним?

— Неделю назад. Он передавал мне дела, разные бумаги. Мы у него часовую марку купили.

— Взрывчатку он сам делает? — резко спросил Лещенко.

— Что? — я подумал, мне послышалось. — Взрывчатку?

— Да, взрывчатку, — повторил Лещенко.

— Я не знаю ни о какой взрывчатке! Клянусь! Тут какая-то ошибка! Мы не собирались никого взрывать. Я же тебе рассказывал. Только пустить дым и все! Я сам против этой затеи, каждый день отговариваю Комина. Это хулиганство, обыкновенное хулиганство. Никакого взрыва не будет! И взрывчатки нет, и не может быть. Ты же знаешь Комина! А Шапиро здесь вообще не при делах! Он не с нами. Продал марку и все! Я ему даже на стенде запретил появляться, это было условие продажи. Нам от него только стенд был нужен. Только стенд…

Лещенко поднял вверх два пальца с сигаретой, приказывая мне замолчать.

— Позавчера, — медленно начал он, — Шапиро вышел на нашего крота. Он заказал у него компоненты для изготовления взрывного устройства. — Не спуская с меня глаз, он затянулся и выпустил дым. — Что скажешь?

«Часы апокалипсиса!» — вспомнил я. Лещенко заметил, что я что-то вспомнил.

— Часы апокалипсиса, — повторил я вслух. — Он говорил о них, просто упоминал, я даже не вдавался в подробности. Это давно было, еще до продажи марки…

— Ты знаешь, кто ты есть? — спросил Лещенко.

— Идиот, я знаю, я вляпался.

— Нет, не идиот. Гораздо хуже. Шапиро — террорист. И ты его финансируешь. За взрывчатку он собирался платить твоими деньгами. Таких, как ты, карают жестче террористов. Если бы Шапиро вышел не на нашего крота, а на американского, летел бы ты уже с отбитыми почками в грузовом контейнере в сторону Гуантанамо. — Лещенко многозначительно замолчал, давая мне возможность представить картину.

Я представил. Осторожно пощупал свой правый бок, где очень болела обработанная Николаем печень.

— Спасибо за вашу доброту, — сказал я.

Лещенко усмехнулся.

— Не бзди, Николай — хороший специалист. Лишнего не зацепит. Даже синяков почти не останется. Приводи себя в порядок. Чтобы выбраться из задницы, куда ты сам себя загнал, тебе нужно будет очень сильно постараться.

На лестнице перед входом в кафе «Жюль Верн» было сильно накурено. Свободных столиков в кафе не было, здесь никогда не бывает свободных столиков по вечерам. Лучший панорамный вид на старый город и неплохие коктейли сделали это заведение на предпоследнем этаже башни обсерватории Урания суперпопулярным. Мне столик был не нужен. Я ждал Шапиро. Договорились с ним на восемь, но я пришел пораньше, чтобы осмотреться, собраться с мыслями, еще раз прокрутить в голове предстоящий разговор. Взял в баре пиво и вышел на лестницу, где толкались отовсюду изгоняемые, но не унывающие курильщики.

Ровно в восемь двери лифта открылись, и из них вышел румяный от морозца Шапиро. Он снял перчатку и крепко пожал мою руку.

— Роскошный антициклон! — воскликнул он. — Минус два и безоблачное небо. Лучшая погода для астрономических наблюдений! Прошу! — он пригласил меня подняться по лестнице еще на один пролет к малозаметной двери с крошечной табличкой «Обсерватория».

— Даже не знал, что это действующая обсерватория, — признался я, пока Шапиро возился с ключами.

— Это немодное место, — сказал Шапиро. — Раньше пробовали устраивать экскурсии для публики, но сейчас, кажется, прекратили. Нет желающих. Только школьники, студенты. И я.

Мы зашли внутрь. Щелкнул выключатель. Лампы загорелись не сразу, лишь после нескольких прерывистых вспышек, словно завелся киноаппарат, и перед нами возникла декорация из Жюля Верна или какого-то очень раннего фильма о Джеймсе Бонде — куполообразный потолок, обшитый деревянными досками, огромный телескоп, похожий на нацеленную в небо пушку. У телескопа — передвижная платформа со стальными перилами. Множество приборов вдоль стен.

— Так вы еще и астрономией увлекаетесь? — спросил я. Помню, что очень удивился, когда Шапиро предложил встретиться не у него в ателье, а здесь, объяснив это срочным заказом.

— Нет, не астрономией, — ответил Шапиро. — Объект моих интересов — вот. — Он подошел к большим напольным часам и нежно погладил их по боковой панели из полированного дерева. — Уникальный экземпляр, конец восемнадцатого века. Англия, мастер Хатчисон. — Он гладил часы, как увлеченный коннозаводчик гладит и треплет по холке своего лучшего призового жеребца. — Я навещаю их уже больше двадцати лет, со времени, как умер их предыдущий смотритель Андреас Мосснер, если с ними что-то случается, я бросаю все свои дела и спешу на помощь. Вот и сейчас им что-то нездоровится, будем разбираться.

Шапиро раскрыл свой чемоданчик и аккуратно, в строгом порядке выложил необходимые инструменты, как перед хирургической операцией.

— А, кстати, вы, Владимир, не увлекаетесь астрономией?

— Нет, — признался я. — Попробовал как-то объяснить дочке теорию Большого Взрыва, ей было лет шесть тогда. Она внимательно выслушала, потом спросила: а что, собственно, взорвалось? Этот вопрос поставил меня в тупик. Я не смог ответить.

Шапиро захохотал:

— Прелестно! Вы ведь знаете, никто толком не может ответить на вопрос вашей чудесной дочки. Даже Стивен, как его там, Хокинг! Ах! — глаза Шапиро затуманились. — Как я завидую людям восемнадцатого века! Завидую мастеру Хатчисону!

— Отчего же?

— Они жили в абсолютно понятном мире. Сэр Исаак Ньютон нарисовал для них кристально ясную картину Вселенной. Механика и Бог! И ничего кроме. Все работает, как часы. Реки текут, яблоки падают, планеты вращаются. Бог завел этот мир, как заводят часы, и мир должен был послушно тикать до бесконечности, поскольку время абсолютно и бесконечно. Восемнадцатый век — золотой век часового искусства, время великих мастеров! Бреге, Дро, Перле! Все, чем мы, сегодняшние часовщики, занимаемся — в меру сил повторяем их достижения.

Шапиро благоговейно касался миниатюрной отверткой потемневших от времени деталей.

— И что еще важно, — продолжил он, — образованный человек восемнадцатого века, такой, как мастер Хатчисон, например, мог при желании быть в курсе и полностью понимать все, что происходит в науке своего времени. Он наверняка был знаком с математическими работами Леонарда Эйлера, конечно же, знал об биологических изысканиях Карла Линнея, читал Адама Смита. Они имели перед глазами полную картину всего. Поэтому они делали такие прекрасные вещи.

Все закончилось уже в середине девятнадцатого века, когда открыли второе начало термодинамики. Энтропия, мера хаоса, должна беспрерывно увеличиваться. Мир движется от порядка к хаосу. Где же тут место Богу? — спросил он, повернувшись ко мне. Не дождавшись ответа, снова углубился в изучение старинного механизма. — Уже через пару десятков лет после открытия второго начала термодинамики Ницше объявил, что Бог мертв. В начале двадцатого века Эйнштейн поставил крест на абсолютном времени, том самом, которому служил мастер Хатчисон. Потом придумали квантовую механику, и она узаконила тотальную неопределенность — сингулярность. Ученые признали, что они не могут точно сказать, что происходит с кирпичиками Вселенной в определенный момент времени. Потому что время относительно, и вообще не ясно, что считать кирпичиками. Мастер Хатчисон пришел бы от этого в ужас. И знаете, этот ужас, ужас неопределенности сидит глубоко внутри нас, мы не понимаем мир, который нас окружает. Мы, образованные люди, не понимаем. Даже ученые, специалисты, те, кто обязан понимать, они не понимают. Физики собираются на свои конгрессы, один читает доклад, а в зале его полностью понимают человек пять. Еще человек двадцать понимают половину, остальные не понимают ничего или почти ничего. Полной картины не имеет никто. Даже Стивен, чтоб его, Хокинг.

— И потом, — Шапиро снова повернулся ко мне, — раз вы говорите, что все относительно, значит, относительна и нравственность, добро и зло — тоже относительны. Это довольно популярная доктрина. Но ведь это страшно! — в его словах прозвучал упрек, словно я спорил с ним, хотя я молчал, и не имел даже возможности вставить слово.

— Возможно, этот страх и тоска по определенности и заставляет людей покупать себе механические часы, — продолжил Шапиро, — хоть они и здорово проигрывают кварцевым в точности и практичности, зато они понятны. Что творится внутри кварцевых часов — неясно, а здесь — все можно увидеть собственными глазами. Механические часы показывают ньютоновское время, понятное и предсказуемое, уютное.

— Человеку трудно смириться с мыслью, что время — не круги, которые описывают стрелки, а движение, от неведомого нам изначального порядка к будущему хаосу, от рождения к смерти. Повернуть это движение вспять невозможно. Все, что может сделать человек — замедлить или ускорить время. Если человек сопротивляется энтропии — время замедляется. Я ремонтирую часы, привожу их в порядок, отнимаю у хаоса, значит, я замедляю время. Если я создаю вокруг себя хаос и беспорядок — время ускоряется, и Апокалипсис все ближе.

— Кстати, об Апокалипсисе, — наконец-то нашелся повод унять словесный поток мастера. — Вы как-то упомянули часы Апокалипсиса, это ваша новая разработка?

— Часы Апокалипсиса? — Шапиро свел брови, вспоминая. — Наверное, это была просто красивая фраза. Я работаю сейчас над новыми часами, но это не часы Апокалипсиса, а нечто прямо противоположное.

— Противоположное Апокалипсису? Зарождение жизни?

— Скорее, рождение Вселенной. Именно то, что вы не смогли объяснить своей дочке. Большой Взрыв!

Резкий спазм сдавил мне горло. Я откашлялся.

— Но я пока не готов говорить об этом с журналистами, даже с журналистами-друзьями!

«Не готов? Ну-ну», — подумал я, поглаживая внезапно занывший правый бок, и произнес, слегка задумчиво: — Большой взрыв. Биг Бэнг. Это же знаменитая серия часов «юбло»!

Сработало безотказно. «Неготовый говорить с журналистами» Шапиро моментально взвился.

— «Юбло»! Они назвали Большим Взрывом свою самую примитивную компьютерную поделку! В нем столько же от Большого Взрыва, сколько в морковных пирогах, которые за двадцать пять лет так и не научилась печь моя жена. «Юбло»!

— Я вовсе не такой уж большой поклонник «юбло», — продолжал я бередить душевные раны Шапиро, — но нельзя не признать, что они нашли действительно удачное название и использовали его на все сто, выжали, как лимон. Теперь человеку, который задумает вновь использовать словосочетание «Большой Взрыв», будет очень нелегко. Придется представить что-то действительно необычное.

— Уверяю вас! — воскликнул Шапиро. — Это будет нечто действительно необычное. Шарлатаны из «юбло» не способны о таком даже мечтать!

Я постарался изобразить на своем лице тщательно скрываемый скепсис. Шапиро взвился еще больше.

— Часы, которые заводятся от энергии, высвобождающейся при взрыве! Как вам такое?! — Шапиро торжествующе сложил руки на груди. — Это, между прочим, точная метафора начала времени. Большой Взрыв! Банг! — Шапиро взмахнул руками. — Время пошло! Это будет то же самое, только в миниатюрном масштабе.

— Очень интересно! — согласился я. — Но как такое возможно на практике?

— Возможно, — загадочно улыбнулся Шапиро. — Все возможно. Я сейчас много экспериментирую. Конечно, много препятствий, ограничений… Знаете, не так просто в Швейцарии ставить эксперименты со взрывами, да еще стараться сохранять тайну, чтобы шакалы из «юбло» ничего не пронюхали и не украли идею.

— То есть вы действительно где-то что-то взрываете?

— Пока только готовлюсь, собираю необходимое оборудование и материалы. У меня ведь только недавно появились деньги на исследования. Благодаря вам…

— Но это же опасно! Взрывы и все такое…

— Разумеется, я не собираюсь ничего взрывать в своем ателье. Я знаю одно место, далеко в горах, военные там время от времени взрывают что-то свое. Можно будет все устроить так, что никто ничего не заметит. Впрочем, простите, Владимир, я вам и так уже слишком много сказал. Надеюсь, что все это останется пока между нами. Когда придет время, обещаю вам, что вы будете первым журналистом, которому я расскажу о результатах своих исследований.

«Он мне обещает, — подумал я. Снова заныл отбитый бок. — Меня чуть не убили из-за твоих фантазий. Ну, подожди у меня».

— Спасибо за доверие, Даниэль! — прочувствовано произнес я. — Собственно, я пришел, чтобы сообщить вам кое-какую конфиденциальную информацию. Это звучит не менее фантастично, чем ваш концепт, но прошу отнестись к этому серьезно.

— Что случилось? — Шапиро насторожился.

— Поймите, для меня это все тоже стало полной неожиданностью. Я никак не мог предположить такого поворота. Да, наверное, никто на моем месте не мог бы такого предположить…

— В чем дело? — Шапиро побледнел.

— В общем, вас хотят похитить, — сказал я, понизив голос.

Шапиро отложил инструменты, подался вперед и произнес почти шепотом.

— Кто?

— Вы слышали что-нибудь про проект Сколково в России?

— Нет, — покачал головой Шапиро.

— Ну, это любимая игрушка русских лидеров, они хотят создать под Москвой российский вариант Кремниевой долины в Калифорнии, новейшие технологии и все такое. Но это все лишь витрина, пропаганда. Технологии будут разрабатывать в теневом Сколково. Сколково-2. Это так называемая «шарашка» (я произнес это слово по-русски). Вы читали у Солженицына, как при Сталине, лучших ученых и инженеров арестовывали и заставляли работать в специальных тюрьмах? Теперь затевается то же самое, только в глобальных масштабах. Лучших ученых и инженеров будут заманивать в Сколково 2 против их воли. Кого-то шантажом, кого-то будут похищать. Вы у них в списке.

— Я? — ужаснулся Шапиро. — Но почему я?

— Вы им идеально подходите. Вы не очень известный, из-за вас не будут поднимать большого шума, а главное — вы гениальный механик. Программистов, компьютерщиков сейчас везде полно. А хороших механиков почти не осталось. Вы в тройке лучших часовщиков Швейцарии, но похитить, например, Франсуа-Поля Журна у них не получится, он слишком заметен, а вы…

— Вы знаете, да, — Шапиро зашевелил губами, — последнее время я заметил, что за мной следят. Какие-то странные люди, похожие на русских…

«Николай со товарищи», — догадался я.

— Мой бог, неужели такое возможно? — всплеснул руками Шапиро. — В наше время, в этой стране!

— Увы, возможно все, — скорбно и совершенно искренне произнес я. — Я сам по глупости и наивности позволил втянуть себя в эти игры, а заодно и вас… Теперь надо выбираться.

— Но как?!

— Если за вами пока еще только следят, это хорошо. Значит, окончательного решения относительно вас пока еще нет. Иначе мы бы с вами сейчас не разговаривали. Возможно, они ждут приказа. Поэтому нельзя терять времени. Думаю, вам нужно просто исчезнуть, уехать из страны, затаиться на два-три месяца. Сообщите родным, что собираетесь медитировать над очередными часами и исчезайте. Но только, пожалуйста, ничем, кроме медитаций, не занимайтесь, никаких контактов, никаких встреч, никаких телефонных звонков.

— А что изменится через два-три месяца? — дрожащим голосом спросил Шапиро.

— Возможно, они найдут кого-то другого, того, кто есть в наличии. Того же Журна, например. Им главное — закрыть позицию. Через два, нет, через три месяца найдите какой-нибудь способ скрытно связаться со мной. Я вам сообщу, миновала ли опасность. Если, конечно, сам уцелею в этой передряге.

— О мой бог! — Шапиро схватился за сердце.

— Теперь я должен идти, — сурово сказал я. — Помните, нельзя терять времени. Энтропия нарастает.

— Да, да… — пробормотал Шапиро.

Выйдя из обсерватории, я сунул руку в карман и нажал на диктофоне кнопку «стоп».

Лещенко внимательно прослушал запись. Потом еще какое-то время молчал, задумчиво разминая сигарету.

— Вот ведь напасть какая! — произнес он, наконец. — Тебя это не беспокоит, Володя?

— Что? — не понял я.

— Да энтропия эта!

— Нет, — ответил я. — Не особо.

— Не особо, — повторил Лещенко. — Я меня вот беспокоит. Я иногда прямо физически ощущаю, как она, зараза, нарастает.

Лещенко провел руками по лицу и встряхнулся.

— А вообще — отличная работа! Ты молодец! Я тебя, похоже, недооценивал.

Мы сидели в кафе на задворках штаб-квартиры «Кредит Сюисс», там, где произошла наша первая цюрихская встреча.

— Молодец, — повторил Лещенко. — Такие кадры тут, оказывается, пропадают. Слушай, бросай свои часы, давай к нам!

Не успел я открыть рот, Лещенко добавил:

— Шучу, шучу! Знаю, ты «не такой».

«Не такой» он произнес с нажимом.

— Значит, так! — он мягко хлопнул ладонью по столу. — Чтоб не терять времени и не разводить тут лишнюю энтропию, рассказываю тебе про твою дальнейшую жизнь. Ты без всяких фокусов отрабатываешь на БазельУорлде от первого до последнего дня, изображаешь из себя хозяина часовой марки, общаешься с журналистами, с оптовиками, чтоб все, как у людей. После выставки я подгоняю тебе клиента, он покупает у тебя «де Барбоса», всего, с потрохами. Платит в два раза больше того, что ты заплатил Шапиро. Есть такие чудаки, поверь мне. Заплатит, еще и спасибо скажет. Томасу вернешь то, что у него брал, остальное мы с тобой честно поделим. Твоей доли тебе хватит на первый взнос за квартиру в Копенгагене, в районе Вестербро. У тебя ведь жена с дочкой в Вестербро живут? Прекрасный район!

А можешь никуда и не уезжать. Комина скоро отсюда переведут, он опять в цене. Никто тебя беспокоить не будет. Можешь даже продолжать играть в тайные общества со своим другом Томасом, только не переигрывайте. Меня тоже скоро переведут, так что доставать тебя из полиции будет некому.

— Повторяю, все, что от тебя нужно — отработать спокойно в Базеле. Без глупостей, без мальчишества, без идиотизма, без всяких этих акций. Ты взрослый, разумный человек, тебя агитировать за Советскую власть не нужно. Там же техника какая-то задействована. Техника ломается. Иногда сама ломается, иногда ее ломают. Сориентируешься на месте. Сделаешь, как надо, всем будет хорошо, и тебе, и мне, а главное — Комину. Его в эту хрень хулиганскую впутывать нельзя, он фигура другого масштаба, только он, балда, сам это не всегда понимает, не дотягивает до уровня собственных идей. Короче, очень постарайся. Если у тебя не получится, не хочу тебя пугать…

— Можешь дальше не рассказывать, — прервал я Лещенко. — Я все понял.

Лещенко ткнул окурок в пепельницу.

— Вот и прекрасно.

Ночью мне приснился сон про армию. Меня снова забрали. И я снова очутился на артиллерийском полигоне ясным осенним днем. Пахло дымком, летали паутинки. В сапоге была дырка, а в душе тоска.

Передо мной стоял Мухаметдинов и говорил нараспев:

— Товарищ сержант, Кабаев говорит, взрывать надо.

Я сразу понял, что он имеет в виду БазельУорлд.

— Взрывать надо, товарищ сержант, — нудел, как комар, Мухаметдинов.

— Послушайте, ведь это нелепость! — крикнул я. — За что это мне? У меня устроенная жизнь! Она мне нравится! Я счастлив!

— Эээ… — подал голос бакинский армянин Балаян. Он тоже оказался здесь. Это «эээ..» означало «хорош заливать!».

— Ну, если не счастлив, то, по крайне мере, доволен! — уточнил я. — Доволен своей жизнью! Почему я должен делать это? Нелепость! Нелепость! Нелепость!

— Все чики-пики сделаем, — сказал Балаян. — Ты не волнуйся.

За день до открытия БазельУорлда первый павильон выставочного центра напоминал муравейник, в котором обитала муравьиная королева со слабостью к часам. Тысячи ее подданных без устали тащили, везли, несли в ее логово мириады коробочек с тикающими механизмами. Они расставляли их в витринах, красиво подсвечивали, обкладывали всевозможной декоративной мишурой. Муравьиная фантазия не знала границ. На стенде «брайтлинга» устроили аквариум в три человеческих роста, куда запустили тропических рыбок. «Сваровски» создали композицию из бесчисленного множества металлических пластинок, каждая из которых поворачивалась в такт музыке. «Бланпа» закатили на свой стенд два суперкара. «Юбло» устанавливали бронированный стеклянный колпак над густо усыпанной бриллиантами моделью часов с незатейливым названием «Два миллиона евро».

Комин, наблюдая за этой операцией, вдохновенно вещал стоявшему рядом Рустаму:

— Вот! Это в точности то, о чем я говорил. Америка, самая богатая и могущественная страна мира, свернула программу пилотируемых космических полетов из-за недостатка средств. А здесь — сотни миллионов долларов выброшены в никуда, на гламурную чепуху. Человечество не хочет ничему учиться. Десять тысяч лет оно охотнее всего тратит деньги только на две вещи — на войны и на украшения. Всё как во времена Навуходоносора — никакого развития. А завтра на открытие прибудут министры, государственные мужи. Они не скажут: «Люди, вы обезумели! Немедленно прекратите это безобразие!». Наоборот! Они скажут: «Молодцы ребята! Продолжайте дальше оттягивать наши ресурсы, нам они совершенно без надобности!».

Я напомнил Комину и Рустаму, что у нас еще полно работы, и пригласил их обратно на наш стенд. Стенд «Роже де Барбюса» отличался от соседей по главному выставочному залу пуританской скромностью. Клетушка площадью двенадцать квадратных метров с микроскопической кладовкой, из мебели — только стол и несколько стульев. Навуходоносору бы это не понравилось. Зато по высоким технологиям мы обставили всех, включая «Сваровски». Хотя из заявленного оборудования за нами значилась только дешевая кофеварка, на самом деле в нашем арсенале была уникальная лазерная пушка, созданная в цюрихском подвале немытыми гениями из ЕТХ. И еще одно ноу-хау — двести миниатюрных газовых распылителей, замаскированных под сувенирные ручки. Это была коминская идея — раздавать распылители в виде сувениров, гении ЕТХ довели идею до совершенства. Задача была — создать дымовое облако в нужном месте в нужное время. Никакое громоздкое или даже просто сколько-нибудь заметное оборудование использовать нельзя. Вот и придумали распылители в ручках. Сувениры — маленькая слабость посетителей даже самых пафосных выставок в мире. Сувениры любят все. В первый день выставка начинала работу в десять часов, а торжественная церемония открытия назначена на двенадцать. За два часа мы должны распространить среди посетителей двести пакетов со стандартным набором сувениров — каталогом, блокнотом и ручкой. Конечно, многие люди, получив пакет с сувенирами, уйдут из первого павильона. Расчет на то, что хотя бы пятьдесят из них останутся посмотреть на церемонию открытия, тем более, что на ней было заявлено участие восходящей звезды европейской политики, министра экономики Швейцарии Паскаля Ледербергера.

Пятидесяти баллончиков, по расчетам ребят из ЕТХ, было достаточно, чтобы создать дымовое облако нужного нам размера. Ручки-баллончики сработают по сигналу радиопередатчика, который будет у Комина. Его задача — во время церемонии занять правильную позицию не очень близко и не очень далеко от трибуны, потому что сработают только те баллончики, которые находятся в радиусе двадцати метров от передатчика. Мы многократно испытали действие распылителя в лесу под Цюрихом. По команде от передатчика плотное облако белого газа вырывается из пакета с сувенирами. Газ без запаха, инертный, безвредный для здоровья. В течение двух секунд человек с сувенирным пакетом в руках превращается в дымный столб — очень эффектное зрелище, затем газ, поскольку он легче воздуха, поднимается вверх. Он должен собраться под потолком первого павильона и образовать облако, на котором при помощи лазерной пушки будет спроецирован лозунг «Космос вместо бриллиантов!» на всех главных мировых языках. Можно было найти более простой способ распылить газ, например, сделать один большой распылитель, который бы помещался в рюкзаке, но Комин настаивал на множестве маленьких баллончиков, он видел в этом символ слияния энергии большого количества разных людей.

Я, кстати, был с самого начала против ручек-распылителей, но никто меня не слушал. Зато Рустам, как только ему рассказали всю операцию в деталях, сказал, что ручки — это фишка, чем моментально заслужил благосклонность Комина. По выставке они ходили под руку, Комин, заполучив нового слушателя, упражнялся в красноречии, а Рустам, придавленный коминским обаянием, едва успевал вставлять время от времени восторженные реплики.

Вернувшись с обхода строящихся стендов, Комин продолжал вещать.

— Я много раз видел, — говорил он, — как люди, самые разные, молодые, старые, образованные и не очень, сначала отмахиваются, смеются. Потом задумываются, начинают задавать вопросы. Опять задумываются, потом приходят и говорят: «Я с тобой!». Вон, взять, к примеру, Батиста. — Комин кивнул в сторону Батиста, который возился с лазерной установкой. — Я пришел к ним на вечеринку анархистов. За бутылкой пива рассказал о космической колонизации, о русских философах. Естественно, Батист ничего этого не знал. Он только похлопал меня по плечу: «Космос? Что за траву ты куришь, бро?». Потом мы встретились еще раз, он меня узнал, снова засмеялся: «Эй, космонавт, привет!», но в конце подошел и спросил, какие книги он может почитать по этой теме. И теперь Батист здесь, с нами, и друзей своих подтянул. Без них ничего бы не вышло сейчас. Спасибо, бро! — Комин просалютовал Батисту сжатым кулаком. Батист ответил таким же жестом.

«А меня, значит, можно не благодарить, — подумал я с раздражением. — Где бы вы сейчас были, если бы не я».

— Да, идеи — такое дело, — продолжал Комин. — Из ничего, из маленького клика в голове вдруг рождается что-то грандиозное, что-то, что захватывает десятки людей. Или не захватывает, растворяется без следа. И предугадать невозможно. Помню, ровно год назад это было, я прочитал статью в журнале про этот Базельуорлд, и подумал, вот ведь где воплощение суеты, пустого тщеславия, глупости, в конце концов. Разнести бы это в пух и прах на виду у всего мира, взорвать к чертовой матери. Взорвать! Клик! — в голове, и закрутилось. И всего-то за год, с полного нуля, такое дело раскрутили. И лазеры, и баллончики эти, и место в лучшем павильоне. Будто кто-то сверху помогал нам. А ведь никто не помогал, только мешали. Просто идея правильная. Правда за нами! Вот, я что-то покажу сейчас, — Комин полез в карман и достал мобильный телефон. — Батист, Володя! Отвлекитесь на секунду, тоже послушайте. — Комин пробежался пальцами по кнопкам на экране. — Это из блога американского астронавта Рональда Гарана. Он 164 дня провел в космосе на Международной космической станции вместе с русскими космонавтами. Они недавно вернулись, и вот что пишет Гаран: «Я буду скучать по космосу, по этой невероятной красоте. За сутки мы видели, как ночь на Земле сменяет день 16 раз, как закатное солнце окрашивает облака и на темной стороне вспыхивают огнями города. Мне будет не хватать этого». Каково? — воскликнул Комин. — Тут и фотографии есть. Вот где красота! Космос, а не этот бриллиантовый срам!

— Это круто! Чертовски круто! — согласился Батист.

Рустам спохватился:

— Надо места для вспомогательных камер выбрать! Батист, не поможешь?

— Я тоже пойду! — откликнулся Комин. — Володя, здесь побудь!

Это была даже не просьба — распоряжение.

— Яволь! — ответил я, как можно более саркастично.

Они ушли. Батист оставил пластиковый кофр с оборудованием открытым. Черный гладкий цилиндр с кнопкой — передатчик, которым завтра Комин должен будет активировать распылители, — лежал на самом верху. Я взял его в руки, открутил крышку. Внутри — батарейки и сплетенья разноцветных проводков. Всего и делов-то! Вырвать любой из проводков или заменить батарейки на нерабочие. И ничего не будет! Никто даже особо не расстроится! Батист — инженер, он к таким вещам привычный. Рустам быстрее вернется к своим собственным фильмам. А Комин? Комин придумает следующий проект. Лещенко сказал, он снова в цене. Скучать не будет. Я взялся за один из проводков.

«Э-э, товарищ сержант…» — отчетливо прозвучало у меня в голове. Я резко выпрямился и оглянулся. В комнатке никого не было. Голос я сразу же узнал. Это был Балаян. «Что „э-э“, Балаян?» — огрызнулся я. «Э-э», — снова раздалось из ниоткуда. В протяжном звуке было множество интонаций — и разочарование, и осуждение, и предупреждение.

«Черт бы вас всех побрал!» — я завернул крышку и положил передатчик обратно в кофр.

БазельУорлд никогда не был обойден вниманием звезд. На прошлых выставках я перевидал многих голливудских знаменитостей — Леонардо ДиКаприо, Арнольда Шварценеггера, Кэмерон Диас, и даже пожал руку Джорджу Клуни. Но в этот раз самым ожидаемым гостем выставки был не актер и не певец, а политик — стремительно набирающий популярность Паскаль Ледербергер. Господин Ледербергер заканчивал свое пребывание на посту министра экономики Швейцарии и готовился вступить в должность председателя Международного Валютного фонда. Ледербергер прославился своими обличительными речами, направленными против бесконтрольности крупных банков, против биржевых спекулянтов и всевозможных хэдж-фондов. Одними речами дело не ограничивалось — будучи министром экономики, он испортил немало крови швейцарским финансистам, а теперь, выходя на международный уровень, собирался стать кошмаром для воротил с Уолл-стрит и ее аналогов в Лондоне, Гонконге и Токио. Ледербергер резко отличался от других швейцарских политиков, какими их привыкли видеть. Он был молод, обаятелен, остроумен, открыт, он неутомимо раздавал интервью, мелькал на всех телевизионных каналах. И главное — говорил вещи, которые чрезвычайно нравились публике: борьба с деиндустриализацией, возвращение производств из Азии в Европу, структурные преобразования в экономике — устранение перекоса в сторону финансов, контроль над банками и так далее.

Мне казалось, что наш лозунг «Космос вместо бриллиантов» должен был Паскалю Ледербергеру понравиться, хотя я понимал, что он его вряд ли увидит, охрана, скорее всего, уведет его, как только начнется дымная заварушка. Но, по крайнее мере, прочитает в газетах на следующий день, это уже будет кое-что.

С утра все пошло по плану. В десять часов, как только начали пускать посетителей, у нашего стенда появились первые гости. Некоторые спрашивали Даниэля Шапиро, для экономии времени мы говорили, что Даниэль будет позже, просто чтобы не вступать в долгие объяснения, и всем без исключения вручали пакеты с сувенирами.

Я вдруг осознал, что судьбой мне отведено два часа, с десяти до двенадцати, на то, чтобы исполнить роль владельца часовой марки на БазельУорлде, и я горячо взялся за дело. В точности, как Шапиро, я бросался к посетителям, которые проходили мимо, легонько придерживал их за локоть, чтобы не ускользнули, и рассказывал о замечательных достоинствах новой модели «Роже де Барбюса» с большой датой.

— Обратите внимание! Механика без примесей! Ручная работа! Никакой сингулярности! Экологически чистое время, как в эпоху сэра Исаака Ньютона!

Утренние посетители слушали рассеянно и косились в сторону стендов «ролекса» и «патека» с явным желанием поскорее от меня отделаться. «Очень интересно! — говорили они, — Мы непременно зайдем к вам еще раз, а сейчас извините, извините…». Получив в руки пакет, они стремительно исчезали. В результате моих активных действий к началу двенадцатого все пакеты были розданы.

В центре зала была установлена трибуна на невысоком подиуме, откуда Ледербергер и другие гости должны будут произнести приветственные речи. С нашего стенда самой трибуны было не видно, ее загораживала гигантская конструкция, возведенная на стенде «омеги», однако, подходы к трибуне просматривались хорошо. Без двадцати двенадцать у трибуны стал собираться народ.

— Готовность номер один! — объявил Комин.

Батист щелкнул тумблером на своей пушке, похожей на бластер из фантастического фильма, загорелся зеленый огонек. Я готов, сказал Батист.

Рустам взял наизготовку видеокамеру.

Комин вытащил из кофра передатчик и сунул его в карман пиджака.

— «Космос вместо бриллиантов!» — он поднял вверх два пальца.

— «Космос вместо бриллиантов!» — ответили мы.

Комин и Рустам вышли, мы с Батистом остались ждать сигнала. Срабатывание радиопередатчика дублировалось на маленьком приемнике у Батиста, после этого нам надо было выждать тридцать секунд, пока сформируется газовая завеса, и выбегать с пушкой.

Ровно в двенадцать со стороны трибуны раздались аплодисменты — появился Ледербергер и другие официальные лица. Трибуну видно не было, но слышно было хорошо. Первым слово взял один из организаторов, коротко поблагодарил собравшихся и передал слово Ледербергеру. Прежде чем он начал говорить, ему долго хлопали и свистели, словно он был не министр экономики, а кинозвезда. Овация стихла, Ледербергер бодро поздоровался, и вдруг раздался резкий звук, будто что-то лопнуло, в то же мгновенье этот звук распался на тысячи отдельных криков и превратился в рев.

Батист удивленно оглянулся на меня, реакция посетителей на газ показалась чрезмерной. На часах таяли последние секунды из тридцати. Три, две, одна. Вперед! Я выбежал первым, за мной — Батист с пушкой наперевес. Мы быстро миновали узкий проход между стендами, и первым, кого я увидел в открывшемся пространстве главного зала, был Комин, он несся мне навстречу с перекошенным лицом.

— Назад! — махал он руками. — Ледербергера убили! Беги!

Я остолбенел. Вокруг трибуны царила давка, люди цеплялись друг за друга, спотыкались о лежащие тела. Все вокруг заволокло дымом. Это был не наш газ, без запаха, это был едкий вонючий дым с запахом большой беды.

Не зная, что делать, я попятился назад, и вдруг — словно током ударило: знакомые лица в толпе — Николай и его напарник. Они продирались вслед за Коминым, расшвыривая всех, кто попадался у них на пути. Николай тоже меня заметил, остановился, вскинул руку. В руке у него был пистолет. «Всё!» — мелькнуло в голове. Оглушительный хлопок раздался прямо у меня под ухом, один и сразу — второй. Я увидел, как Николай дернулся, будто вздрогнул, и завалился назад, его напарник упал на колени и ткнулся лицом в пол. Я повернулся в сторону хлопков и увидел Лещенко, в метре от себя. Он прикрыл пистолет полой пиджака.

— Обратно на стенд, быстро! — скомандовал Лещенко. — Комина забери!

Комина я уже потерял из виду, но быстро нашел. Он стоял среди мечущейся толпы и, вытягивая шею, оглядывался по сторонам.

— Сюда! — крикнул я ему.

— Тут где-то Валя… — Комин поднялся на цыпочки, чтобы заглянуть поверх голов.

— Какая еще Валя?!! — мне показалось, он сошел с ума.

В эту секунду раздался крик: «Сашка!», из клубов дыма выскочила растрепанная белгородская валькирия в мини-юбке, на высоченных каблуках, и бросилась в объятия Комина. Комин схватил ее в охапку и крикнул мне: «Всё, бежим!».

Когда мы добрались до нашего стенда, там уже был Батист, а еще через секунду в комнатку влетел Рустам.

— Я снял это! — заорал он с порога. — Я снял, как его взорвали! Микрофон, представляешь! Направленный взрыв!

— Кто взорвал? Почему взорвал? Что вообще происходит? Это же не мы устроили? Или мы? — я посмотрел на Комина. Ошарашенный вид друга немного успокоил меня. Кажется, не мы.

— Шо ж теперь будет? — Валентина прижалась к плечу Комина и тихонечко заскулила.

— Не плачь, выберемся, — Комин обнял ее.

— Правильно, вы выбирайтесь, а я побегу еще поснимаю, — Рустам взял камеру наизготовку. — Исторические кадры! Такое пропускать нельзя.

Батист собрался идти с Рустамом. Он в кутерьме потерял свою лазерную пушку и хотел ее найти.

— Черт с ней, с пушкой! Надо ноги уносить! — попробовал я его урезонить.

Кажется, Батисту было совестно из-за того, что он первым прибежал в комнатку, да еще и без своего «оружия», он не стал ничего слушать и побежал вслед за Рустамом. В дверях он столкнулся с Лещенко, который появился весь засыпанный какой-то блестящей пылью, с кровоподтеком на скуле.

— Все целы? — он быстро осмотрел комнатку.

— Что происходит, в конце концов!? — спросил я.

— Что происходит? — Лещенко отряхнул с рукава пыль. — Переиграли меня, демоны. Договорились Комина не трогать, а они вон как… Передали этот вариант смежникам. А меня предупредить забыли.

— Кому передали?

— Смежникам… Но это неважно. Не бери в голову, все поправимо. Главное, все живы… — Лещенко подпер стулом дверную ручку. — А ну-ка, взялись! — Он обхватил руками шкаф и с моей помощью пододвинул его к двери. — Так-то лучше, — Лещенко прислушался к крикам и грохоту, доносившимся снаружи, еще раз попробовал шкаф на прочность, достал пистолет и проверил обойму.

При виде оружия Валентина испуганно всхлипнула.

— Девушка чья? — спросил Лещенко.

— Моя, — Комин обнял Валентину.

Лещенко сунул пистолет за пояс.

— Подождем тут немного, — сказал он. — Они сейчас нас на выходах ищут.

— Мы же ничего не сделали! — воскликнул я. — Только газ пустили!

— Угу, — хмыкнул Лещенко. — Газ пустили, министра взорвали.

— Но это не мы!

— Это вы можете рассказывать, пока живые. Поэтому живые вы их не очень устраиваете.

— Кого это «их»?! — с ужасом воскликнула Валентина. — Нужно звать полицию!

— С полицией успеется, — возразил Лещенко. — Нужно переждать чуток. Пока это самое безопасное для нас мес… — не успел он закончить фразы, сверху на голову ему рухнул человек. Лещенко упал на колени, но тут же вскочил и нанес сильный и точный удар ногой. Нежданный гость сверху отлетел на два метра и распластался в углу. Выглядел он странно — на ногах ботинки и полосатые гетры, на талии — альпинистский пояс с пуком веревок, уходящих вверх, а на голове велосипедный шлем и противогазная маска. Впрочем, от удара маска съехала в сторону, открыв испуганное конопатое лицо. Лещенко выхватил пистолет.

— Не стреляй! — успел крикнуть я. — Это свои!

— Свои? — Лещенко чуть опустил пистолет.

— Даниэль Шапиро, основатель часовой марки «Роже де Барбюс», — представил я.

— Вы тут совсем с ума сошли! — взвизгнул Шапиро.

— Что вы тут делаете, Даниэль? — спросил я.

— Что делаю? — Шапиро с трудом поднялся на ноги. — Спасаю свою выставочную коллекцию часов, вот что я делаю! Я знал, что все это добром не кончится! — Он осторожно ощупал ушибленную челюсть. — Весь этот бред, который вы наплели мне про Сколково, думаете, я поверил хоть слову? — с усмешкой сказал он мне и резко повернулся к Лещенко. — Думаете, это вы за мной следили? Нет! Это я за вами следил! Я за вами следил, и понял, что ваши игры плохо кончатся, мои часы надо будет спасать! И я их спасу! — еще раз пощупав челюсть, он принялся распутывать веревки.

Я посмотрел наверх. Веревки тянулись под потолок и терялись из виду в клубах газа. Стенд «Роже де Барбюса» располагался в углу павильона, рядом с шахтой грузового лифта. Между перекрытиями второго этажа и стенкой лифта был примерно двухметровый зазор. Лещенко тоже смотрел вверх.

— Там что, второй этаж? — спросил он.

— Нет, между первым и вторым этажом есть технический этаж. Трубы, кабели…

— Подняться вы сможете так же быстро, как и спустились?

— Даже еще быстрее, — самодовольно отозвался Шапиро. — По ту сторону лифта — система противовесов. Я дергаю веревку — и через пять секунд я наверху.

— Толково, — кивнул Лещенко.

— Послушайте, Даниэль, — сказал я, — может, вы и нам поможете выбраться?

Шапиро неопределенно хмыкнул, не оставляя своих веревок. Снаружи донеслись какие-то хлопки, что-то ударило в нашу забаррикадированную дверь. Валентина вскрикнула. Глаза, полные слез, и потеки туши на щеках делали ее трогательно беззащитной и оттого еще более прекрасной. Даже Шапиро отвлекся от распутывания веревок и посмотрел на Валентину.

— У меня предусмотрен вариант для эвакуации грузов, — сказал он, обращаясь к ней. — А вы, — кивнул он нам, — освободите эту часть комнаты, перейдите сюда!

Мы быстро переместились в угол. Шапиро дернул за одну из веревок, сверху прилетел и тяжело шлепнулся на пол тюк с сеткой, сплетенной из широких матерчатых полос.

— Грузоподъемность одна тонна, — объяснил Шапиро. — Но, прошу меня извинить, комфорт нулевой, — он ловко развернул туго связанную сетку и расстелил ее на полу. — Вам четверым придется побыть в роли мешков с мукой, ничего делать не надо, просто находиться в сетке и не паниковать.

— А это надежно? — испуганно спросила Валентина.

— По словам вот этого молодого человека, — Шапиро показал на меня, — люди из КГБ собирались похитить меня именно потому, что я хороший механик. Один из лучших в мире, как он сказал. Неужели я не способен рассчитать и изготовить простейшую блочную систему? Впрочем, если вы боитесь путешествовать в сетке, я могу вас, юная леди, пристегнуть к себе. Моя веревка выдержит двоих.

— Нет, спасибо, я с Сашей, — Валентина прижалась к Комину.

— Как угодно, — галантно улыбнулся Шапиро. — Добро пожаловать в сетку!

Я шагнул первым.

— Минуточку, Владимир! — остановил меня Шапиро. — Вы ничего не забыли? — Видя мое недоумение, он мученически закатил глаза: — Часы!! Выставочная коллекция «Роже де Барбюса»! Вы ее новый владелец, и как владелец несете за нее ответственность, вы не должны допустить ее гибели!

— Да-да, конечно! — я поднял с пола пластиковый пакет и шагнул к шкафчику с часами.

— Не в пакет! Вот! — Шапиро достал из своего рюкзака и протянул мне специальный защитный бокс для перевозки часов. — Осторожно, заклинаю вас! Грузите часы, я отправляю этих троих в сетке, чтобы не терять времени, а вы подниметесь со мной. Прошу сюда! — он помог Комину, Валентине и Лещенко правильно расположиться в середине сетки, приподнял ее края. — Встаньте плотнее, держитесь друг за друга! Будет небольшой толчок. До встречи наверху! — Шапиро дернул одну из веревок, плетеные края натянулись, сетка приподнялась, обнявшаяся троица, потеряв опору, повисла в воздухе, «мамочки!» раздался Валин возглас, сетка качнулась, плавно заскользила вверх и скрылась из виду в дыму.

Тем временем я уложил в бокс шесть драгоценных хронометров выставочной коллекции «Роже де Барбюса».

— Готово, — сказал я. — Полетели!

Шапиро стянул с себя противогазную маску, которая болталась на шее, расстегнул альпинистский пояс.

— Не сюда, Владимир. Там, за лифтом есть запасной подъемник.

— А они? — еще не вполне соображая, что происходит, я показал пальцем вверх, туда, где скрылась сетка.

— Они повисят там, пока их не обнаружит полиция. Поверьте, для них это самый безопасный вариант, здесь внизу их могут обнаружить коллеги этого Леченко или Лешенко, как его там…

— Бросьте эти шутки, Даниэль, нам надо быстрее наверх! — Я все еще отказывался верить в то, что Шапиро говорит серьезно.

— Я не шучу, Владимир, — в ясных водянисто-голубых глазах часовщика не были ни намека на шутки. — Я не хочу иметь никаких дел с этими, — он показал пальцем вверх, — господами. Это не моя война, и не ваша. Я не понимаю, что происходит. Они сами не понимают, что происходит. Они играли в какую-то игру, все пошло не так, убили министра. Кто тут преступник, кто жертва, пусть разбирается полиция. Вам, Владимир, я тоже советую выйти из игры сейчас. Это шанс для вас. Через три минуты вы будете в безопасном месте.

— Ах, ты! — кровь ударила мне в голову, я хотел вцепиться часовщику в горло, но сдержался. Я открыл бокс и вырвал из него сразу трое часов, сколько уместилось в кулак.

— Там наверху, — сказал я, изо всех сил стараясь казаться спокойным, — там наверху мой друг и его девушка. Мы сию минуту поднимемся наверх, и ты выведешь нас в безопасное место. После этого ты получишь всю свою коллекцию назад. Если нет — я разобью это, — я поднес кулак с часами к лицу Шапиро, — об твою голову.

Шапиро испуганно отстранился:

— Зачем же так? Причем здесь вообще часы? Давайте разговаривать как цивилизованные люди!

Я сделал замах.

— Хорошо, хорошо! — Шапиро поднял с пола брошенный пояс с веревками и принялся натягивать его на себя. — В конце концов, это тоже неплохо. Я вас вывожу, и коллекция снова моя. Так?

Когда мы поднялись над стендом, я оглянулся вниз. Трое крепких мужчин ломали забаррикадированную дверь. Шапиро тоже это увидел, наши взгляды на мгновенье встретились. Никакого второго пути отхода не было. Я спас этому прохиндею жизнь. Правда, и он спас наши.

— Что ж вы так долго, родимые? — заорал Лещенко. Они так и болтались под потолком, плотно упакованные в сетку.

— Любовались часами, — ответил я. — Выставка же!

— Выпустите нас скорее! — крикнул Лещенко по-немецки.

— Один момент! — Шапиро ловко освободился от альпинистской упряжи, взялся за верхнюю часть сетки, качнул ее и пристегнул карабинами к веревке, протянутой под низким потомком технического этажа. — Вам предстоит еще одно короткое путешествие вниз, и тогда я вас выпущу.

— Эй, почему вниз, что это значит? — я снова заподозрил подвох.

— Не волнуйтесь! — успокоил Шапиро. — Здесь оставаться нет смысла. Мы спустимся вниз по вентиляционной шахте. Система вентиляции первого павильона сообщается с вентиляцией подземного паркинга, а воздухозабор паркинга выходит наружу в двухстах метрах от здания.

— Только без глупостей! — шепнул я Шапиро, положив руку на бокс с часами.

Вдвоем мы налегли на сетку, и она заскользила по веревкам к мерцающей в полумраке огромной жестяной вентиляционной трубе.

Троица в сетке стойко терпела все мучительные неудобства, связанные с перемещениями, лишь Валентина слегка повизгивала, а Лещенко приглушенно матерился.

Шапиро открутил четыре болта, снял с трубы большую боковую панель, в темном гудящем жерле обнаружилось еще множество веревок. Гений механики хорошо подготовился к эвакуации с выставки крупногабаритных грузов. Что же он на самом деле собирался вывозить? — мелькнул в голове вопрос. Однако времени на поиски ответа не было. Груз в сетке был нестандартный и плохо вписывался в исходную позицию для спуска вниз. Слушая команды Шапиро, я изо всех сил тянул за веревочные концы, толкал, подтягивал, просил товарищей в сетке подобрать локти, ноги, колени и головы. Товарищи в сетке больше не считали нужным сдерживаться, визжали, ругались и больно брыкались. Когда сетка наконец-то оказалась в трубе, Шапиро объяснил следующую задачу: он спускается вместе с сеткой, верхом на ней, точнее, верхом на головах несчастных пассажиров, за что он заранее очень извиняется, а я должен спускаться следом самостоятельно. Хитроумный спусковой механизм предусмотрен лишь для сетки, поэтому я должен рассчитывать только на силу своих рук и ног.

Сетка благополучно спустилась вниз, о чем мне сообщили, три раза дернув за веревку, которую Шапиро назвал «сигнальной». Я полез следом, руки дрожали, в трубе воняло дымом и не хватало кислорода. Кружилась голова. Я спускался, сжимая веревку в руках и переступая ногами по стенке трубы. Получалось медленно, до конца спуска сил могло не хватить. Тогда я попробовал отталкиваться ногами от стенок и скользить вниз. Один раз оттолкнулся и больно ударился боком о стенку, второй раз получилось. Третий раз оттолкнулся — и сорвался. В ту секунду, пока я летел вниз, в черную гудящую бездну, мне вспомнился Вергилий. «Смертный час для них недостижим» — продекламировал он голосом Комина, и гудящая бездна поглотила меня.

Сквозь сон где-то совсем близко я услышал жалующийся голос:

— Он меня вообще ни во что не ставит. Конечно, такой возраст сейчас, рядом мужик нужен, мужчина. Чтоб где надо пример показал, а где надо и рявкнул. Чтоб по-мужски. А я что? Мать для него не авторитет. Хоть в лепешку расшибись, внимания — ноль.

«Валентина, — догадался я. — Опять про сына рассказывает».

Лежать мне было удобно, мягко, лишь немного покачивало. Едем в машине, определил я. Только не открывать глаза! Ни в коем случае не открывать глаза! Это ведь все мне приснилось, и взрыв, и бегство, и чудовищная темная труба. Этого всего не было! Не могло быть! Ведь сейчас так спокойно, голос у Валентины такой родной, такой теплый, хотя, кажется, она вот-вот заплачет. Ну так это она из-за сына… А почему у меня болит нога? Сильно болит левая нога. Значит, все-таки что-то было?

— А мы сейчас вот что сделаем, — раздался голос Комина. — Я скажу ему: Павел, ты знаешь вообще, кто такая твоя мать? Она одна из нас, революционеров, борцов за светлое будущее человечества. Кто такие мы, он сегодня из теленовостей узнает. А ты одна из нас. Более того, ты — наш тайный лидер. Наша Софья Перовская и Вера Фигнер. И он, Пашка, за твою безопасность головой отвечает, пока я не вернусь.

— Да что ты такое придумал!? С ума сошел! — испугалась Валентина.

— Для пятнадцатилетнего пацана это именно то, что надо, — возразил Комин. — Он тебя так зауважает, сама еще не рада будешь.

— Не надо ничего такого говорить, пожалуйста!

— Ладно, на месте разберемся, — сказал Комин. — Должен же я ним, наконец, познакомиться! Должен или нет?

— Должен, — всхлипнула Валентина.

— Вот то-то!

Я открыл глаза. Валентина была рядом со мной на заднем сидении автомобиля. Впереди сидел Комин, за рулем — Лещенко.

— Ой, Володя проснулся! — радостно воскликнула Валентина.

— Очнулся, скалолаз? — Комин повернулся назад. — Как самочувствие?

— Вроде неплохо, — ответил я. — Только нога болит.

— Специалист сказал, что кости целы, — Комин кивнул в сторону Лещенко.

Лещенко посмотрел на меня в зеркало заднего вида.

— Попробуй пошевелить.

Я выпрямился на сидении и подвигал ногой.

— Больно?

— Терпимо.

— Значит, жить будешь.

— Шапиро твой все предусмотрел, — сообщил Комин. — На случай падения он в трубе заранее маты постелил.

— А он сам где? — поинтересовался я.

— Растворился в тумане, — сказал Комин. — Мавр сделал свое дело, мавр может соскочить. Он, кстати, коробку с часами забрал. Сказал, у вас с ним договоренность была. Была?

— Была.

— Не соврал, значит. Вообще, неплохой мужик. Только нервный очень.

— Станешь нервным, — вздохнула Валентина, — когда такое вокруг, они же тут не привыкли…

Какое-то время ехали молча. За окном потянулись кварталы серых домов.

— А куда мы едем? — Я специально не торопился задавать этот вопрос, чтобы не расстраиваться раньше времени, потому что понимал — утешительного ответа на него быть не может.

— Валю надо к сыну завезти, — ответил Комин.

— Он здесь подрабатывает учеником автослесаря, — пояснила Валя, — еле уговорила, чтоб взяли.

«Или они все сошли с ума, или я», — подумал я.

— Приехали, — Лещенко свернул с дороги и притормозил около гаража под ярким желто-красным рекламным щитом. — Судя по адресу, здесь.

— Здесь, здесь, — подтвердила Валентина.

Комин вышел из машины, открыл заднюю дверь и подал Валентине руку.

— Ребята, у вас на все про все семь минут, — предупредил Лещенко. Комин кивнул, огляделся по сторонам и, придерживая Валентину за локоть, быстрым шагом направился с ней к стеклянной двери гаражного офиса.

Лещенко проводил их взглядом и усмехнулся.

— Ты пока в отключке лежал, пропустил тут бурю страстей. Я им говорю, давайте, когти рвать пора, в горы уходить. А Валентина ни в какую, у меня сын, говорит, мне к нему надо. Слезы, крик. А тут еще Шапиро с часами этими пристал. Даже немного стукнуть его пришлось, чтоб не верещал. — Поймав мой взгляд, Лещенко добавил: — Чисто символически. Без увечий. А с Валентиной-то, так просто не решается. Вот, пришлось везти. Тут, кажется, к свадьбе дело идет. Не в курсе ты?

— Нет, не в курсе, — ответил я.

— Пусть попрощаются, и махнем в горы. У меня там дачка, дня три-четыре отсидимся, пока ситуация прояснится. Там не найдут.

— Кто не найдет? «Смежники»? — вспомнилось зловещее словечко.

— Никто не найдет, — ответил Лещенко.

— А можно подробнее? И, желательно, с самого начала.

— С самого начала, — Лещенко усмехнулся. — Ишь, чего захотел!

Во мне вспыхнула злоба.

— Хватит строить из себя Джеймса Бонда! Чуть не поубивали всех! Какого черта!

Лещенко серьезно посмотрел на меня в зеркало. Провел руками по рулю, словно смахивая пыль.

— Комин был «активистом», — начал он. — Так у нас называют кадров с идеями, которые готовы на решительные поступки. На очень решительные. Сами идеи не так важны, это может быть все что угодно — религия, экология, марксизм, маоизм. Спецслужбы плотно работают с такими «активистами», направляют их, если нужно, защищают, а когда приходит время, «активист» срабатывает. Там, где нужно. Чаще всего активисты не знают о конторской опеке, в некоторых случаях им представляется какая-то версия о помощи со стороны конторы, которая позволяет им сохранить лицо. Это очень старый метод. Вспомни попа Гапона, Азефа. В каком-то смысле активистом был Ли Харви Освальд, и точно им был Мехмет Агджа, тот самый, что стрелял в папу римского. Неплохо было сработано, Ватикан порешал свои внутренние проблемы, а списали все на болгарские и советские спецслужбы, которым, если подумать, какое вообще дело до папы и Ватикана.

Контора берет под опеку активиста на ранней стадии и дальше ведет его, «растит», что называется. Готовый активист — это еще и товар, предмет торга и обмена между разными отделами внутри конторы или разными конторами. Мы же сейчас с американцами на почве борьбы с терроризмом дружим, так что тут практикуется обмен активистами. Комина взяли в разработку в Антарктиде американцы, он там свое дело сделал, проявил себя как ценный кадр с большим потенциалом. Наша контора им тоже заинтересовалась. Его передали. В порядке «перезагрузки» российско-американских отношений, так сказать. Меня назначили его куратором. Никаких конкретных планов на него пока не было, была поставлена задача «растить». То есть позволить ему побыть в роли идейного борца, накапливать вес, собирать единомышленников, устраивать какие-то акции в определенных рамках, но и помогать в случае форс-мажоров, как это было в Генуе.

— Это когда он вдруг исчез? — вспомнил я.

Лещенко кивнул:

— «Активисты» — мой профиль в конторе. Это трудная работа, многим конторским она не под силу, потому что, чтобы понимать активиста, надо самому быть немножко «активистом», нужно иметь собственные идеи, нужно иметь мечту. Для большинства конторских мечты и идеи — вредный балласт.

— И какая же у тебя мечта, если не секрет?

— Не секрет, — ответил Лещенко, — я тебе много раз о ней говорил. Моя мечта — это новая Россия, сильная и счастливая. Сейчас уже поистрепали слово «национальная идея», я его даже произносить не хочу. Новая Россия — это такие люди, как Комин, мечтатели, готовые бороться за свою мечту. И такие, как ты.

— Я?

— Да, ты. Вы с Коминым идеально друг друга дополняете. Горячее сердце и холодная голова. И оба со стержнем. Это вообще редкость. Когда велел тебе испортить оборудование перед выставкой, я знал, что ты не сделаешь этого, знал, что пойдешь до конца.

— А то, что будет покушение на министра, ты знал?

— Не знал, — сокрушено покачал головой Лещенко. — Хотя, конечно, должен был знать. В конторе я много лет уже продвигаю собственный проект, отбираю и разрабатываю в среде эмигрантов полезных людей для новой России, возможно, будущих ее лидеров. Для конторы это, конечно, ересь. Я бы не продержался и дня, но у меня был один высокий покровитель, который мои идеи разделял и поддерживал. В последнее время там произошли перестановки. В общем, покровителя моего задвинули в тень, и всех его протеже тоже. Только нам, малым сим, об этом не сообщили. Я уже договорился, чтобы Комина вывели из программы «активистов» и перевели в мою программу. Вроде как добро было получено на всех уровнях. По моей задумке вы должны были пустить дым на выставке, нахулиганить на пару недель тюрьмы, чтобы перевести вас обоих на нелегальное положение и дальше спокойно работать. Но видишь ты, смежники решили использовать активиста Комина в операции по ликвидации Ледербергера. Если рассуждать трезво, их можно понять, карты легли очень удачно. Все сошлось. Комин — полусумасшедший экстремист, недавняя попытка самоубийства, диагностированный маниакально-депрессивный психоз. То, что я бы на такое никогда не согласился, они обошли очень изящно. Просто не поставили меня в известность. Мне сказали, Комин выведен, а сами никуда его не вывели. Я должен был догадаться, должен! Как только произошла попытка самоубийства, я должен был понять — это сигнал. Я вне игры.

— Он не сам это сделал? Я имею в виду тогда, в гостинице, не сам себе вены резал?

— Кто их резал, неважно, — ответил Лещенко. — Мог сам, мог не сам. Технически оба варианта возможны. Есть определенные препараты, определенные методики. Речь сейчас не об этом. Я упустил ситуацию.

— Но ты вроде как был готов к сюрпризам на выставке. Разве нет?

— Конечно, был страховочный вариант. Но именно что страховка. Я должен, просто обязан был сыграть на упреждение.

— А кто такие смежники?

— Смежники — это смежники. Есть контора, а есть смежные организации. Как везде.

— А зачем им понадобилось убивать Ледербергера?

— Ну, это праздный вопрос. Поступил заказ откуда-то сверху. С какого верху, гадать бессмысленно. Зачем Агджа стрелял в католического папу?

— И что теперь? — спросил я. — Отсидимся мы три дня на твоей дачке, а дальше?

— Дальше все будет гораздо лучше. Покушение сработали очень топорно. Руки поотрывать за такую работу. Самая большая ошибка — то, что они упустили вас. В полиции и местной конторе тоже не дураки сидят. У них сейчас есть три дня, чтобы во всем разобраться, чтобы не наломать дров сгоряча. И они разберутся.

Знаешь, когда случается провал, всегда можно найти расклад с минимальной потерей лица для всех задействованных сторон. Я думаю, в таком раскладе будут заинтересованы и наша контора, и местная, и смежники, и их заказчики. Самое главное, чтобы в этом раскладе вам была отведена роль живых персонажей. Не мертвых, а живых. Это надо спокойно продумать. Такой сценарий возможен. Три дня. Нужно три дня.

Вернулся Комин. Молча сел в машину и отвернулся, глядя на закрытую гаражную дверь.

— Как все прошло? Как пацан? — спросил Лещенко.

— Хороший пацан, — ответил Комин, не поворачиваясь.

— Ты им еще раз проговорил, как и что делать?

— Проговорил.

— Все будет нормально, — Лещенко повернул ключ и резко тронулся с места.

В ранних сумерках мы въехали в Бернское Нагорье, долго петляли по серпантину, потом свернули на пустынную грунтовую дорогу. Остановились перед большим дощатым сараем. В таких сараях фермеры хранят сено. Никаких признаков жилья поблизости видно не было.

— Вот она, моя дачка! — Лещенко заглушил мотор.

Мы вышли из машины. Воздух был морозным и пьяняще чистым, пахло сеном и старыми досками. Дверь в сарай была приперта снежным сугробом, почерневшим от ранней оттепели.

Лещенко, проваливаясь в снег и чертыхаясь, ушел за угол. Вернулся с лопатой. Быстро расчистил вход, отпер висячий замок.

— Добро пожаловать!

Изнутри дом оказался совершенно пустым. Дощатый пол с огромными щелями, в которых легко может застрять нога, высокий потолок, темное гулкое пространство.

Лещенко включил фонарик. Луч зашарил по темноте.

— У меня тут все припасено! — он отодрал две доски в полу и извлек сначала один большой туристический рюкзак, потом второй. — Правда, на двух гостей всего. Но ничего, поделимся. Еда, одежда, все есть! — он еще раз запустил руку в дырку под полом. — Вот еще кое-что, — он достал керосиновую лампу. — Винтаж, понимаешь… Спички есть?

Я механически похлопал себя по карманам, Комин тоже. Спичек не было.

— Посмотрите в рюкзаке, в кармашке! — сказал Лещенко, а сам снова нырнул под пол. И тут же вынырнул.

— Тихо!

Мы замерли и начали вслушиваться. Снаружи доносилось слабое гудение, похожее на звук автомобильного мотора. Лещенко вскочил на ноги, подошел к распахнутой двери и начал вглядываться в темноту. Два луча скользили в ночи, точно повторяя повороты серпантина. Машина ехала к нам.

— Засекли, — едва слышно произнес Лещенко.

— Кто это? — спросил я.

Лещенко застыл, словно загипнотизированный шарящими в темноте лучами, в лунном свете его лицо казалось гипсовой маской, снятой с покойника. Мне стало не по себе.

— Кто это? — снова спросил я. — Смежники?

Лещенко вышел из оцепенения:

— Хватайте рюкзаки и дуйте отсюда! — быстро заговорил он. — Идите вверх по тропе, а дальше, как хотите. Высоко не забирайтесь, замерзнете. На дороги не выходите. Ночью огня не зажигайте. Спальники, одежда, еда — все там. — Он схватил рюкзак и кинул его Комину, второй мне. — Три дня сидите в горах, на глаза никому не попадайтесь, потом выходите и сразу в полицию.

— А ты? — сказал Комин.

— Я постараюсь их задержать. Шевелитесь, шевелитесь! — Лещенко помог нам надеть рюкзаки и вытолкал из домика во тьму.

Легкий морозец щипал уши. Никакой тропы не было, лишь едва заметный теневой штрих на бугристой снежной целине. У меня на ногах легкие туфли, предательски скользкие. Бег в них по снегу, да еще в гору, хромая, походил на нелепый цирковой номер. Комин схватил меня за локоть и потянул за собой. Так мы преодолели пару сотен метров открытого пространства, дальше начинался небольшой редкий лесок, за ним снова поле. Очутившись среди деревьев, мы остановились передохнуть. Я вспомнил — Лещенко сказал, в рюкзаках есть теплая одежда, может, и обувь тоже?

Я раскрыл свой, нашел теплую куртку, перчатки, шапку. Ботинки! Черт! Сорок первый размер! Низкорослый Лещенко приготовил все это снаряжение для себя. И для Комина. У него в рюкзаке оказались ботинки по его размеру — сорок второй. А мне нужен сорок четвертый. Комин протянул свои ботинки мне: он в сорок первый влезет, мне предстояло влезть в сорок второй. Я выдернул шнурки — все равно малы, ступня скрючена. Встал, сделал несколько шагов. Как на копытах. Больно, нелепо! Аж слезы из глаз. Все равно, это лучше, чем туфли, сказал Комин. Я нашел в рюкзаке нож, хотел отрезать у ботинок носок. Но в это время снизу со стороны домика раздался сухой хлопок, потом сразу еще два, потом еще.

— Потом отрежешь, — сказал Комин. — Побежали!

«Побежали!». Каждый шаг был для меня пыткой, вдобавок разболелась ушибленная при падении в шахту нога. Тропы больше не было, вообще никакой. Несколько раз я спотыкался о припорошенные снегом острые камни и больно падал, разбил в кровь колено. Вдалеке маячил лесной массив, в котором, наверное, можно было бы спрятаться. Но до него больше километра через развалы камней и снежную целину.

За спиной хлопало довольно долго, потом стихло. Боль в ноге стала нестерпимой.

— Стой! Больше не могу! — крикнул я Комину и без сил рухнул на камни.

Комин помог мне снять рюкзак. Мы уселись, упершись спинами. Говорить не хотелось.

Наступившая тишина пугала больше, чем звуки выстрелов, больше, чем разбавленная лунным светом темнота вокруг. Следы на снегу хорошо заметны, они выведут тех, кто стрелял, точно к нам. Сколько еще есть времени? Полчаса? Двадцать минут? Холодно. Ноги не двигаются. Остается сидеть и смотреть на небо, подпертое пепельно-серыми горами. На дымчатые пятна ночных облаков, бриллиантовые пылинки звезд между ними. Если закрыть глаза, бриллиантовые пылинки не исчезнут, будут мерцать и подрагивать. Красиво. Даже не надо открывать глаза. И бежать никуда не надо. Бесполезно, нет сил и нет смысла. Звездное небо со мной. Я медленно скатывался в сон, мешало только покалывание в левом запястье, не сильное, но раздражающее, досадное, как камешек в ботинке. Покалывание тормозило плавное скольжение в бесконечность, что-то я забыл, что-то я должен был сделать, прежде чем раствориться без следа в черной бездне. Что-то… что-то… И вдруг, как вспышка: вспомнил! Северная Гавань, Копенгаген, декабрьский промозглый день, «Список кораблей». Я обещал рассказать дочке о Троянской войне! Одиссей, он же Улисс, долгий путь домой. Мой дом там. Там, где эти смешные косички и глаза, похожие на мои. Я должен быть рядом с ними. Всегда рядом с ними. Покалывание в левом запястье стало сильнее. Я рывком поднял руку. «Открытое сердце». В окошке на циферблате мерцал в лунном свете маленький рубин, и билась пружина: Вставай! Вставай! Вставай!

Я толкнул локтем Комина: Вставай! Он зашевелился, поднялся и помог встать мне. Нога не слушалась, я ступил раз и едва удержался, чтобы не упасть. Комин завел мою руку себе на плечо, так мы поковыляли в сторону леса. На краю леса обнаружилась грузовая канатная дорога. Металлическая опора и дощатая платформа с надписью «перевозка людей категорически запрещена». На таких платформах лесники спускают вниз срубленный сухостой. Металлические канаты круто уходили под склон, нижней опоры не было видно. Я взялся за обод большого колеса и крутанул его. Колесо легко поддалось, механизм был в порядке. Вращая колесо, платформу поднимали наверх, а спускалась вниз она сама, под тяжестью груза. Колесо блокировалось рычагом. Для контроля скорости спуска, оно обжималось резиновыми брусками по принципу велосипедного тормоза.

— Ты, кажется, в космос собирался? Вот тебе и ракета! — я освободил тормоз. — Только летит не вверх, а вниз. Но нам сейчас это без разницы.

— Эта штука работает? — Комин с сомнением тронул колесо.

— В Швейцарии все работает. Залазь в люльку!

Я оглянулся, на дальнем конце поля замелькали темные силуэты.

— Скорее! — поторопил я Комина.

Комин первым влез на платформу, попрыгал на ней, пробуя на прочность, затем втащил меня. Мы распластались на дощатом полу, ухватившись за веревочные петли по краям. Платформа покачивалась на стальном тросе, но никуда не двигалась.

— Не работает! — Комин перевернулся на спину и пнул ногой в низкий борт. — Заело!

Он принялся раскачивать конструкцию. Канаты заскрипели, с верхушки мачты упала снежная шапка, но платформа не тронулась с места.

Ветер донес с дальнего края поля обрывки команд. Нас заметили.

Чертова платформа! Мы метались на ней, подпрыгивали, били кулаками, пинали ногами. И вдруг меня осенило: рычаг! Нужно было не только раскрутить тормоз, но и отжать рычаг стопора. Рычаг находился у основания мачты, с платформы до него не дотянуться. А если спрыгнуть и отжать рычаг, то как обратно?

Вдалеке раздался хлопок, пуля звонко чиркнула по металлическому ободу. Я прыгнул вниз. Вспышка боли от поврежденной ноги ударила в мозг и погасила свет. Пару секунд я полз вслепую, на одних рефлексах, как обезглавленная курица, туда, где должен был быть рычаг. Когда зрение вернулось, металлическая ручка была прямо перед носом. Рванул ее. Покрытый инеем край платформы медленно тронулся. Комин свесился вниз и протянул руку: хватайся!

Нужно был встать и прыгнуть. Сделать шаг и прыгнуть. Сделать два шага и прыгнуть. Три шага. Платформа уплывала в ночь, все дальше и дальше, ее не догнать. Я встал, шагнул, ничего не чувствуя, будто чужими ногами. Из последних сил оттолкнулся и полетел, выставив руки вперед, как ныряют в бассейн, только я нырнул в ночное звездное небо. И время остановилось, превратилось в один упоительно долгий сверкающий миг. Я летел к своей дочке, и не было больше ни страха, ни боли, ни сомнений. Я был счастлив, и счастье мое было огромным, как космос.

Комин ухитрился схватить меня за руку, потом за шиворот и втянул на платформу.

— Ракета, говоришь? — он вытер залепленное снегом лицо и захохотал.

Дощатый ящик с бешеной скоростью несся вниз в колючем снежном вихре.

Автор выражает искреннюю признательность Игорю Нарижному, Андрею Фатющенко, Роману и Елене Маронам, Сергею Клишису, Ларисе Бернштейн за помощь в работе над книгой.