Беда

2. Бу

Бу была в ярости. Она швырнула чашку в посудомойку и с грохотом захлопнула дверцу. Просто пообедать с девочками в субботу – разве она много просила? Это даже не на весь день! Нет, боже, нет, она же не какой-то монстр, черт возьми! Всего лишь пара часов. Их хватило бы добраться до «Бука» и поболтать с лучшими подругами, жизни которых крутятся не только вокруг готовки, уборки и кружков с детским садом. Этого времени достаточно, чтобы поесть то, что приготовил кто-то другой, и насладиться бокальчиком вина. Небольшая передышка – просто ненадолго забыть, что она мама, жена и чертова половая тряпка!

Но нет! Разве может Дидье не забыть про обещание присмотреть за своей дочкой, пока Бу отлучится всего на несколько часов? Неужели муж способен хотя бы мельком глянуть на календарь, который заполняет как раз-таки она, подчеркивая нужные даты! Смешно ожидать от него так много. Взять хотя бы постоянные вопросы, которые он задает каждое утро, стоя на одном и том же месте: «Ты не видела мои ключи?» Так и хочется ответить: «У тебя под носом, придурок!»

Зачем такой важной шишке, как Дидье, тратить драгоценное время на скучную бытовуху? А ведь Бу всю неделю каждый день ему напоминала: «Ты же помнишь, что я иду на встречу с девочками в субботу, а ты сидишь с Софией? Да?»

Но оказалось, этот вечно занятой и важный корпоративный живчик собрался пойти посмотреть какое-то дурацкое регби (ой, простите, «крупное рабочее мероприятие»), и конечно, он забыл сообщить об этом жене! А почему бы не внести это в проклятый календарь? Нет! Конечно нет! Лучше помалкивать, пока не настанет вечер пятницы и они не улягутся спать. Ведь в это время уже поздно искать няню.

– Извини, ma chérie[17], но ты же можешь увидеться с девочками в любое время.

– Мы не девочки, а женщины, – отрезала Бу.

Она думала, сейчас муж возразит, что она сама зовет их девочками. Но он этого не сказал.

– Извини. Это благотворительная игра…

Что в переводе означало: «Хватит вести себя как эгоистка. Неужели тебе насрать на сирийских беженцев?» Ночью они не обнимались.

На следующее утро в знак раскаяния Дидье решил приготовить завтрак для Софии. Хуже блюда он выбрать не мог. Мука повсюду! И плевать, что плита вся забрызгана! Это же так забавно – смотреть, как София пытается переворачивать блинчики, но все роняет. Снова и снова. Придурок!

– Merde! [18] – громко выругалась София, когда очередной блинчик приземлился на пол.

– Houp-là! [19] – воскликнул Дидье, взъерошив дочери волосы, и пролил масло на конфорку.

Он поощрял общение на французском – это была его очередная тупая идея.

– Она наполовину француженка, поэтому ей нужно говорить на родном языке, – заявил Дидье. – В этом возрасте мозг все впитывает как губка.

«Да, губка, которая блестяще впитывает нецензурные слова», – подумала Бу.

– Попроси Ронке принести нам еды, – собираясь уходить, сказал муж. С таким видом, словно ему пришла в голову еще одна шикарная идея. – Она не будет против. Я хочу джолоф с говядиной. Он вкусный, такой острый!

– А где тетя Ронке? Когда она придет? – закричала София.

«Ну спасибо, Дидье!» – уныло подумала Бу. Теперь придется весь оставшийся день повторять одно и то же: «Нет, София, тетя Ронке не придет раньше четырех». И снова: «Нет, София, еще нет четырех долбаных часов». Конечно, слово на букву «д» она опустит. Пусть мозг Софии впитывает только французские ругательства. Да и Бу вслух не выражалась.

Возможно, она повела себя мерзко, когда скинула его бумажник за комод. Но это дело принципа! Почему только ее планы можно поменять? Когда это они с Дидье перестали быть равноправными партнерами? И почему муж всегда такой, черт возьми, спокойный и улыбчивый? Даже когда торопится и никак не может найти свой бумажник. И даже когда она пытается довести дело до ссоры.

Как только муж ушел, София выразила негодование по-французски. Этому ее тоже научил Дидье. Она наклонила голову вправо, поджала губы, подняла брови и драматично вскинула руки. Этим жестом она как бы говорила: «Ну и стерва ты, мама!» Только с французским акцентом. Бу ее не винила.

«Почему я постоянно злюсь?» – спрашивала она себя. В университете Сими называла ее пай-девочкой, потому что Бу никогда не материлась. Но последние несколько месяцев в ее мыслях через слово проскакивали ругательства. Как скоро они закапают из ее рта, словно яд, прямо во впитывающий как губка мозг Софии? Ребенка, который говорит merde, называют акселератом. А если сказал «сука», то он сразу быдло.

Бу посмотрела на дочь, которая сидела на полу со скрещенными ногами и играла в «Кэнди Краш» на айпаде Дидье.

– Рыбки! Плавать! – верещала она, колотя по экрану.

– Еще полчасика – и пойдем, – сказала Бу, взяв тряпку, чтобы протереть конфорку.

– А в парк пойдем, мам?

– Конечно, милая.

– И на качели?

– Разумеется. – Буду начала соскребать корку грязи.

– И на горку?

– Ага.

– А заведем собачку, мам?

– Да.

– Коричневую, похожую на сосиску, как у Кейт?

– Перестань, мы не будем заводить собаку.

– Но ты же сказала…

– Хватит болтать! Играй в свои конфеты.

Следующие полчаса Бу занималась ненавистными ей делами. Складывала тарелки в посудомойку, загружала стиралку, что-то вытирала, что-то намывала, выбрасывала мусор. Снова вытирала…

В комнату Софии будто угодила бомба. Одевал дочь Дидье. В качестве очередного извинения и «зато смотри, какой я хороший отец». Похоже, они перемерили все, прежде чем выбрать нормальный наряд для этой мелкой оторвы. Бу сложила одежду дочери, привела обувь в нормальный вид, застелила постель, убрала кучу мягких игрушек.

Ее ребенок очень избалован, черт возьми! И это тоже вина Дидье.

Они отправились в сторону парка Каммон. Бу старалась поспевать за Софией, пока та ехала на самокате. Волшебное утро совсем не соответствовало настроению Бу. На улице тепло, небо ясное, голубое, солнце еще не вошло в зенит, но светило уже ярко. Даже трава, казалось, вся была наполнена жизнью – сочная, насыщенно-зеленая.

На Софии красовались черная кожаная куртка, красная футболка с эмблемой группы Stone Roses, белые джинсы и очки-авиаторы в серебристой оправе. Все это ей подарила Сими: она работала в сфере моды, а потому у нее огромные скидки и куча бесплатных вещей. Подруга была очень щедрой крестной – точнее, могла быть щедрой, если дело касалось ее денег, но никак не свободного времени.

Бу натянула джоггеры, старое спортивное худи и дутую жилетку, из которой вылезал пух. «Мой ребенок одет лучше меня. Я похожа на долбаную няню», – думала Бу.

– Садись, мам, – сказала София, слезая с самоката и показывая на скамейку. – Почитай пока книжку, я скоро вернусь!

– Ага, спасибо, – ответила ей Бу, саркастично поднимая свой стаканчик с флэт-уайтом [20], будто собиралась сказать тост. – Дай куртку, запаришься в ней.

– Нет! – выкрикнула дочь и самодовольно зашагала к трем мальчикам, что лазали на паутинке. Через пару минут они, околдованные обаянием Софии, играли в какую-то сложную игру, правила которой не знал никто. А малышка выкрикивала «красный» и «зеленый», то и дело победно вскидывая кулак, и громко визжала от радости.

Бу рассматривала свою маленькую девочку, чьи тоненькие руки и ноги, а также медные кудряшки источали уверенность. Как, черт возьми, они с Дидье сотворили такого самоуверенного человека? София совсем не похожа на сдержанного отца. Бу называет его флегматичным. А он говорит, что вообще-то спокоен, как буддийский монах. И дочь ничуть не похожа на мать, которая осторожничает в лучшие времена и тревожится в худшие.

Бу не любила вспоминать себя в пять лет. Она была изгоем. Ей хотелось, чтобы ее волосы были прямыми, кожа – светлой, а нос – не таким широким. Одна-единственная девочка смешанной расы в маленькой деревушке Йоркшира. Мама белая, отчим белый, сводные братья – и те белые. Как сильно она хотела вписаться хоть в одну компанию! Но все безуспешно. Безопаснее оставаться незаметной.

Когда Бу решила поменять фамилию, она была чуть старше Софии. Учитель брал школьный журнал – и начиналась каждодневная пытка.

– Бу Бабангари? – обращался к ней учитель.

– Бу Ба-ба-бам! – хихикали мальчики на задних партах.

Поэтому она спросила у мамы, можно ли ей взять фамилию отчима. У Бу имелось множество причин, по которым она не хотела оставаться Бабангари. К тому же Бу никогда не видела своего биологического отца – он бросил мать еще до рождения дочери. Да и вообще, глупое какое-то имя, неразборчивое, трудно произносится. Но это оказалось не лучшей идеей.

– Бу Уайт?

– Пф, какая она Уайт, это Бу Браун! [21] – гоготали те же мальчишки.

Открыто ее никогда не травили, но заставляли чувствовать себя изгоем. Стоит выделиться из толпы – и над тобой будут смеяться и издеваться. А когда Бу вела себя тише воды, ниже травы, ее даже не замечали. Поэтому она сидела тихо и никому не мешала. Выручал бег – Бу отлично бегала, выигрывала призы для школы. И что самое замечательное – бег не относился к командным видам спорта.

Мама с отчимом любили Бу, но они ее не понимали.

– Экзамены? Еще и повышенного уровня? – спрашивали родители, когда ей было шестнадцать. – Зачем они тебе? Ты уже сейчас можешь пойти работать. Пора зарабатывать деньги.

Сами они не учились в университете. Спрашивается, зачем он ей? Бу не смогла признаться, что мечтает уехать. Не хотела их ранить.

Только в Бристоле (выбор пал на этот город, потому что он далеко от дома), где она повстречала Сими и Ронке, она стала чувствовать себя в своей тарелке. Они были первыми людьми смешанной расы, с кем Бу когда-либо говорила, и цвет кожи уже не считался недостатком – он оказался достоинством! Значит, теперь она может вписаться в любую компанию и черных, и белых – вообще всех людей любых цветов и оттенков. Девочкам было жаль тех бедолаг, у кого лишь одна культура, кто пользуется автозагаром (или еще хуже – осветляющими кремами). Они гордились, что наполовину нигерийки и наполовину англичанки. Они любили джолоф и сэндвичи с рыбными палочками. Они болели за две футбольные команды.

Бу мечтала подружиться с ними, а потому смягчила свой йоркширский акцент и запихнула поглубже скромность. Вскоре девушки стали единым целым, образовав нигерийский отряд. Это были ее первые подруги. Бу чувствовала, что между ними есть связь. И ей это нравилось.

Сими научила Бу делать из кудрей мягкие волны (правило первое: кондиционера для волос не бывает слишком много).

Ронке познакомила подругу с нигерийской кухней. А еще пыталась познакомить ее с нигерийскими парнями. Но Бу не захотела иметь с ними дело. Из-за отца, которого она никогда не видела, у нее сложилось нехорошее представление о нигерийцах: сомнительные они типы, верить им нельзя.

София в позе Чудо-женщины – кулаки уперты в бедра, ноги широко расставлены, плечи отведены назад, на лбу очки – отчитывала маленького мальчика, который посмел оспорить ее правила. Тот смахивал на статую – застыл и кивал с широко раскрытыми глазами и высунутым языком. Бедный ребенок! У него не было и шанса.

В глубине души Бу хотела остановить этот миг. Время мчится уж слишком быстро. Вот бы София осталась маленькой навсегда… С другой стороны, Бу мечтала поскорее увидеть дочь взрослой. Иногда время идет слишком медленно. Бу снова хотела быть собой. Работать полный день. Заниматься сложными исследовательскими проектами, а не тем, что никто больше не хочет делать. Носить костюмы, а не толстовки. Говорить о дедуктивной теории, а не о зубной фее. Ходить на разные встречи, а не в эти вонючие детские центры. Нанять домработницу.

Бу ушла из «Тек Таймс» и стала заниматься фрилансом еще до рождения Софии. Она выполняла разные задачи, но в основном редактировала статьи. У нее была магистерская степень по биоинформатике, и она очень скучала по работе над разными проектами, по собственному имени в заголовках. И как же раздражали люди, которые приписывали себе ее достижения!

Когда София пошла в школу, Бу начала искать себе место. И теперь вот уже три месяца трудилась в аналитическом центре «Модерн Сайенс». Бу еще не почувствовала себя частью команды, потому что приходила туда только два раза в неделю, а коллеги, которые работали на полную ставку, уже образовали между собой закрытые группки. Но недавно у них появился новый босс, и, кажется, он заметил, что Бу-то с мозгами.

Она взяла телефон и прочитала его последнее письмо. Похоже ли это на флирт? Или ей просто этого хочется? Нет, конечно нет. Но приятно видеть, что тебя признают и уважают. И даже ценят. Босс попросил, чтобы она выходила на работу чаще двух дней, вела собственные проекты и применяла инновационные подходы – и чтобы именно Бу возглавила работу над регулярным подкастом. А еще босс был красавчиком. Бу снова перечитала письмо. Он флиртует? Да. Так и есть.

В дверь позвонили, и София понеслась по лестнице вниз, выкрикивая:

– Я открою!

Через минуту Ронке уже шаркала по квартире, потому что София обняла ее за ноги и так на них и повисла. Гостья поставила тяжелые пакеты на кухонный островок. Затем бегло чмокнула Бу в щеку, пробормотав: «Привет, подруга», и сразу переключила внимание на Софию.

– Как дела у моей золотой девочки? – Ронке опустилась на колени и обняла малышку.

– О, мы сейчас будем играть в войнушку, и я выиграю!

София стаскивала пальто с Ронке, в мельчайших и немного непонятных подробностях объясняя, что включает в себя «война», – целую лекцию прочитала.

– Эх, нам бы еще наручники! – посетовала София, указывая крестной, где та может сесть, и загородила ее перевернутой сушилкой для белья. – Не переживай, можно притвориться, что они у нас есть.

– Ох! – простонала Ронке, поднимая руки, чтобы София могла защелкнуть воображаемые наручники.

– Будешь что-нибудь пить? У меня как раз есть тот вонючий травяной чай, который ты так любишь, – предложила Бу.

– Мама, тебе нельзя говорить с заключенными! – гаркнула София. – Садись на диван и просто смотри!

Бу отдала честь.

– Так точно, сэр! Я буду следить за соблюдением прав человека. Думаю, это нам как раз пригодится, – сказала Бу и приземлилась на диван с кипой бумаг.

София пугающе напоминала Пол Пота [22]: она патрулировала стены своей тюрьмы, выкрикивая – одно за другим – все более жестокие наказания, которым собиралась подвергнуть военнопленную.

Бу следовало притворяться, будто она записывает что-то очень важное. Она фотографировала все это на телефон, стараясь, чтобы в кадр не попадали складки на талии Ронке. София должна одобрить фотографии, чтобы обрезать, выбрать фильтр и, откорректированные, отправить папе и тете Сими. Бу подозвала Софию и попросила ее не торопиться, просматривая кадры. Пусть Ронке хоть передохнёт.

В какой-то миг Бу вдруг поняла, что ей все это нравится. Она всегда любила смотреть на Софию и Ронке вместе. Подруга держалась естественно. Терпеливо. Бу, правда, немного беспокоила кровожадность дочери, но могло ведь быть и хуже. Она могла бы, например, наряжать Барби в розовый топик. Все-таки маленький тиран в доме – как-то более прогрессивно.

Когда Дидье вернулся домой после своей очень важной благотворительной игры (веселуха, ага), весь пол гостиной усыпали игрушечные солдатики, София маршировала уже не так яростно, и даже Ронке порядком устала. Когда Дидье перегнулся через диван и поцеловал Бу, она не отвернулась.

– Désolé, ma chérie, – шепнул он ей на ухо. — Je t’adore[23].

Бу закатила глаза и поцеловала его в ответ.

– Merde, – скривилась София.

Ронке залилась хохотом и упала, опрокидывая свою самодельную тюрьму. Ее смех был заразителен – Бу тоже захохотала.

– Да-да, знаю. Это он виноват! – Бу указала на гордо улыбающегося мужа. – Так говорит весь класс Софии! Поэтому я стараюсь избегать разговоров с другими мамами.

– Пусть мама немного поиграет с Ронке, а ты поможешь мне прибраться, – попросил Дидье дочь, открыв дверь для Ронке и Бу. – Я принесу вам выпить. Как раз нашел новое красное вино – попробуй, Ронке.

– Завидую тебе, Бу, – сказала та. – Сексуальный муж. Француз! Восхитительный ребенок. Такая большая кухня. Если б я тебя не любила, точно бы возненавидела!

Благодаря Ронке Бу понимала, что ей в самом деле очень повезло. А почему бы им не поменяться местами? Ронке с удовольствием бы готовила и наводила порядок. Отвечала на бесконечные вопросы Софии. А Бу с радостью сидела бы в чистой и пустой квартирке.

– Знаешь, не хочу, конечно, жаловаться, но все веселье достается Дидье. А у меня, наоборот, сплошная тягомотина… – Бу скинула обувь на пол и залезла на диван. – София бежит в школу и на меня даже не взглянет. А я стою у ворот как дура. Хоть бы на прощание поцеловала. Папу она целует.

«Папу» прозвучало как-то плаксиво.

– Девочки любят своих пап, – заметила Ронке.

– Я – нет!

– У меня был чудесный отец, – продолжила Ронке. – До сих пор скучаю по нему. Каждый день.

Бу мысленно упрекнула себя в бесчувственности. Проблемы с отцами тоже объединяли подруг. Эту тему лучше всего было избегать. Отец Ронке – идеальный, но мертвый. У Сими – живой, но не оправдавший надежд. У Бу – никчемный и несуществующий.

– У Дидье крышу сносит – так он хочет переехать, – сказала Бу. Конечно, не лучший способ сменить тему, но это сработало.

– Нет, не переезжайте! Мне так нравится этот дом. – Ронке опустила ноги в носочках на паркет. – Мечтаю, чтобы в моем доме тоже был деревянный пол.

– Когда София громко по нему скачет – это похоже на какой-то ночной кошмар. В любом случае такова грандиозная идея Дидье: продать дом, уехать из Лондона. Чтобы сад был побольше, школа получше. Завести собаку и купить «Вольво». Он хочет, чтобы мы жили как средний класс, как люди среднего возраста, которые скучно и миленько одеваются, слушают радио и жалуются, что нужно постоянно ездить на работу и обратно. Говорит, что это все ради Софии. Но мы-то оба понимаем, что это просто он так хочет.

– Мы с Кайоде можем купить ваш дом. Продадите по сниженной стоимости как друзьям?

– Вы с Кайоде? – Бу фыркнула. – С мужиком, который не может организовать поездку в Париж на два дня?

Ронке замолчала, накручивая волосы на палец. Бу тотчас захотела провалиться со стыда под землю.

– Ой, Ронке, извини! Я всего лишь хочу, чтобы ты нашла кого-то, на кого можно положиться. Кто хорошо бы к тебе относился! Белого. Ну или хотя бы не нигерийца. Скучного и надежного, как Дидье.

– Ты такая расистка, Бу! Дидье не скучный – как ты такое можешь говорить? – Ронке удивленно заморгала. – А на Кайоде можно положиться. И пожалуйста, не начинай про расовую предвзятость, это бред.

– Но в этом есть доля правды, – возразила Бу.

– Плевать. Мы с парнем покупаем жилье. Завтра поедем смотреть квартиру в Клапеме. Если ты не превратишься в провинциалку, станем соседками.

Бу не пришлось объяснять подруге, почему эта идея тупая, – помешал Дидье с вином. Он наполнил шикарные бокалы размером с аквариум для золотых рыбок. Дидье испытывал очень теплые чувства к Ронке – для нее все самое лучшее.

– София умоляет, чтобы ее искупала крестная, – сказал он. – Сказать ей, что ты не придешь?

– Скажи, что приду! Может, вы пока еду разогреете? А то знаете, сидеть в тюрьме – тяжелая работенка, я проголодалась, – улыбнулась Ронке и глотнула вина. – М-м, вкусно!

Бу подняла руки, и Дидье стащил ее с дивана. Она поправила свой хвостик и последовала за ним. Кухня была убрана – ни следа от прошедшего боя. Бу изумленно ахнула, открыв пакеты с едой, которые принесла Ронке.

– C’est un banquet[24], – сказал Дидье. – Ждем еще гостей?

– Ты же знаешь Ронке – на еду она не скупится.

Бу вытаскивала одну серебристую коробку за другой и водружала на стол. Потом она поставила противни в печь греться. Дидье в это время накрывал на стол – он решил достать приборы, которые им подарили его родители на свадьбу семь лет назад. Со второго этажа доносился приглушенный смех.

– Она выглядит счастливой, – заметил Дидье.

– Не поверишь, но она сейчас ищет квартиру с Кайоде.

– Давно пора. Мне нравится Кайоде. Они подходят друг другу.

Бу покачала головой. Мир, черт его подери, сбрендил. Лишь она еще в здравом уме.

– Как прошел обед? – спросила Бу минут через пятнадцать, накладывая в тарелку Софии сую и додо.

– Нормально. Но без тебя совсем не то. У Сими была эта дурацкая сережка – причем только одна. Размером с апельсин! Я ее спросила, где она ее взяла, – в «Примарке» [25]? И она сразу помрачнела. Оказалось, это работа дизайнера, о котором я как бы должна была знать. Двести фунтов! За одну сережку! Нет, представляешь? А еще она привела с собой подругу, – тараторила Ронке, поскуливая от радости и набивая рот ямсом.

– Какую подругу? – спросила Бу.

– Ее зовут Изобель. Прям вся такая девушка Бонда: светлые волнистые волосы до задницы и силиконовые сиськи. Шикарная, но шлюховатая.

– Что такое «шлюховатая»? – влезла София.

– Ешь, не болтай, – отрезала Бу.

– Извини. Она наполовину русская, раньше жила в Лос-Анджелесе. Только развелась – и уже тут как тут. А, еще у нее отец богатый, прямо как Билл Гейтс. Какая-то крупная шишка в правительстве с неограниченным доступом к государственной казне.

– Типичный нигерийский политик, – ответила Бу.

– Ой, только опять не начинай! – Ронке приложила ладонь к губам, повернулась к Дидье и шепнула ему на ухо. – Ты б ее видел! Вся грудь наголо, и это во время обеда. Старики аж слюни пустили.

– С нетерпением жду встречи с ней, – ухмыльнулся Дидье.

– Не гавкай тут, ты вообще-то в немилости, – напомнила Бу, ткнув мужа в бок.

– Гавкать? Мы заведем собаку? – обрадовалась София.

– Нет, – ответила Бу и показала дочери, чтобы та ела. – Где Сими с ней познакомилась?

– Они были лучшими подружками в начальной школе.

– Но она никогда о ней не упоминала.

– Они потеряли связь друг с другом, когда Изобель уехала в школу-интернат.

– А можно мне в школу-интернат? – спросила София.

– Думаю, да, это отличная идея, – ответила Бу.