Беда

4. Ронке

Ронке склонила голову и недовольно посмотрела на картину. Все равно криво! Поправила ее и отошла. Ронке носилась по квартире все утро – передвигала предметы на пару миллиметров, а потом возвращала на прежнее место. Она понимала, что это глупо. Тетушка Кей – самая настоящая неряха, ей, скорее всего, было бы уютнее в куче барахла, когда вокруг толстый слой пыли. Но Ронке никак не могла сдержаться; ей хотелось, чтобы дом был идеален.

Она взяла фото родителей и осторожно протерла. Это фото дала ей мама, когда Ронке исполнилось тринадцать, – у нее никак не получалось вспомнить, как выглядел папа, и она страшно расстроилась. Горе превратилось в самую настоящую паническую атаку – пот лился градом, сердце сильно колотилось, все тело дрожало, как лист на ветру. Мама достала пыльный альбом – и они вместе стали смотреть фотографии. Ронке прикасалась к лицу папы на каждом снимке. А потом она выбрала этот кадр и поставила у себя в комнате. На следующий день они купили рамку – желтую с красными сердечками. Она выглядела неуместно в серебристо-серой обстановке, но Ронке никак не могла ее поменять.

На фото мама была в пестрой мини-юбке с орнаментом – там были и фиолетовый, и зеленый, и желтый, голубой, кружочки, звездочки, завитушки… Анкара – хлопок с ярким восковым принтом, одежду из такой ткани носят все в Западной Африке. Мама худая, длинноногая, словно борза́я. Сияющие светлые волосы убраны назад большими белыми пластиковыми очками, она щурилась на солнце и натянуто улыбалась, словно говоря «давай-ка с этим побыстрее покончим». Ронке передалась мамина застенчивость. А хотелось бы такую же фигуру.

Папа… Таким Ронке его и запомнила: с широкой голливудской улыбкой, белоснежными ровными зубами, гладкой темной кожей. На нем была блестящая агбада [40] с замысловатой бледно-серой вышивкой вокруг горла и ниспадающими широкими рукавами.

Они сделали это фото на день рождения папы, когда ему исполнилось сорок. Тетушка Кей, его сестра-близнец, закатила настоящую овамбе – нигерийскую вечеринку – в своем доме в Апапе. Невероятно роскошный праздник, еда, музыка, напитки и люди – все говорило о том, что так выделываются только нигерийцы.

Массивный навес в саду укрывал гостей от палящего солнца. Группа играла в жанре хайлайф [41] на барабанах, электрогитарах и аккордеонах. Столько людей там было – огромная семья, друзья, друзья друзей и, как обычно, незваные гости. А еще еда. Много еды! Приготовленный на костре джолоф в котле, который был даже больше детского бассейна! Рис приятно пах дымком – так пах джолоф на вечеринках, и он совсем не похож на домашний. Ронке восхищенно наблюдала, как женщины толкли ямс, сидя со скрещенными ногами на табуретках. Плечи обнажены, на груди платья-обертки, сильные бедра сжимали деревянные ступки. Их руки двигались в унисон. Плюм, плюм, плюм. Папа рассказывал, что пот женщин попадает в ямс, и из-за этого блюдо становится только слаще. Ронке ему верила. Она верила всему, что он говорил.

Ящики с пивом «Гиннесс» и «Стар» примостились у стены возле огромных бочек из-под масла, переоборудованных для хранения льда. Большущие кубики льда привезли еще на рассвете. Ронке и ее брат Айо повизгивали от холода, перекладывая их в бочки. К полудню они были полны воды, лед превратился в мелкие кубики.

У тетушки Кей есть фотография с той вечеринки – она висит у нее в гостиной. На ней десятилетняя Ронке танцует, а папа шлепает ей на лоб банкноту в пять найр [42]. Овамбе без денег – не настоящая овамбе. Играла музыка, молодежь танцевала, а гости постарше раздавали деньги, точно игральные карты, и лепили их на влажную от пота кожу. У Ронке прекрасно получалось, да и вообще она всегда любила танцевать. Позже они с Айо уселись под ореховое дерево, стали попивать тепловатую колу и пересчитывать при свете фонарика выручку. У нее вышло намного больше, чем у Айо, так что брат здорово разозлился.

Это был последний день рождения папы.

Ронке еще раз протерла фотографию. Подвинула ее на пару миллиметров влево, а потом на пару миллиметров вправо.

Маме было тридцать пять, когда они сделали это фото. Нет, слишком молода, чтобы стать вдовой с двумя маленькими детьми. «Мне сейчас столько же. Умри я сегодня – что бы осталось после меня?» – спрашивала себя Ронке. В самом деле, что? Куча разбросанных подушек? Немыслимое количество поваренных книг? Двадцать пар джинсов (на случай, если похудеешь, на случай, если поправишься, и еще одни – которые больше никогда не наденешь, но и выбросить не в силах)? Морозилка, заполненная бутылочками с домашним острым соусом, и огромная ипотека?

«Так, заканчивай с этим. Это день памяти отца, а не поминки». Они с тетушкой Кей всегда отмечали в сентябре – ведь тетя и папа родились именно в сентябре. А убили его в мае. Айо ни разу к ним не присоединился. «Безумие какое-то», – говорил он.

Мама тоже не приезжала. Она старалась избегать всего, что хотя бы немного напоминало о папе. И с тетушкой Кей старалась не видеться. Она выбросила национальные наряды, не оставила ни одного платья из анкары. Потом вернула фамилию Пейн и спрятала все фотографии. Вычеркнула Нигерию из своей жизни – даже не верилось, что мама провела там тринадцать лет. А вот в квартире Ронке было много нигерийских предметов: африканский кожаный пуфик, калебасы и маленький говорящий барабан.

В детстве попытки мамы справиться с потерей казались Ронке странными, но сейчас она понимала, что мама по-другому не могла. Ее мужа убили, а она выжила благодаря тому, что полностью отгородилась от любой мысли о нем. Да и не только о нем – обо всей его семье. Это все еще расстраивало Ронке. Тетушка Кей всегда говорила, что любит невестку, но мама никогда не отвечала взаимностью. Но разве можно горем оправдать грубость?

Ронке была рада, что в ее жизни есть тетушка Кей, ведь именно она связывала ее с папой и Нигерией. Им обеим очень нравился ежегодный ритуал воспоминаний. Они слушали его любимую музыку (Фела, Санни Аде, Джеймс Браун), ели его любимую еду (мойн-мойн, обжаренный рис, банановое мороженое), а еще пересматривали старые фотографии. Ронке даже пыталась готовить идеальный джолоф, как на вечеринках, и испортила несколько кастрюль. Для этого нужно развести огонь, а у нее даже сада не было. Может, оно и к лучшему, что они с Кайоде не потянули ту квартиру в Клапеме! Гостиная была достаточно просторной, чтобы там поместился телевизор Кайоде, а вот сад – слишком маленьким.

Ронке прикоснулась к папиному лицу на фото, а потом поставила рамку обратно на полку. Что ж, пора готовить мойн-мойн.

Как говорит тетушка Кей, с мойн-мойн нельзя торопиться. Он вкуснее всего тогда, когда тщательно соблюдаешь каждый этап приготовления. Да, требуется приложить массу усилий, но оно того стоит, когда готовишь для близких и любимых.

Сначала нужно подобрать правильную фасоль. Можно было бы взять обычную черноглазую фасоль, но тогда тетушка Кей недовольно бы цокала. Поэтому утром Ронке сходила в этнический магазин в Бэлеме, где купила целый пакет нигерийской медовой фасоли и прихватила еще продуктов: красных перцев таташе, томатной пасты, молотых рачков и пальмового масла.

Ронке замачивала фасоль пятнадцать минут – за это время кожура начинает отходить, но бобы не успевают набухнуть. Она брала их в горсть и растирала снова и снова, чтобы содрать шкурку. Руки то опускались в холодную воду, то поднимались, хватая столько фасоли, сколько могли удержать. Ронке растирала фасолины между ладонями и смотрела, как они падают обратно в воду. Полоскала их, пытаясь избавиться от коричневой кожуры. Все нужно делать неторопливо, размеренно, и Ронке это очень нравилось. Сими тратила десять фунтов в месяц на приложение по медитации, а могла бы просто готовить мойн-мойн. Ментальная практика осознанности – даром. Потом еще и поесть можно. Беспроигрышный вариант.

Еще тетушка Кей настаивала, что готовить мойн-мойн нужно с хорошим настроем. Если злишься или переживаешь – это отразится на вкусе еды. Поэтому Ронке очень старалась не думать о Кайоде. Сказал, что придет в пять, – значит, так и будет. Он понравится тетушке Кей, и она понравится ему. Не о чем тревожиться. Все будет хорошо.

Мысленно Ронке вернулась в Лагос. Тетушка Кей учила ее готовить, пока Айо играл в футбол с Оби в красной пыли, а воротами служили ореховые деревья. Ронке по-прежнему считала Лагос своим домом – хотя покинула его, когда ей было одиннадцать. Она знала: Сими думает так же.

– Мы особенные. У нас два дома, – как-то раз сказала подруга. Она во всем могла найти что-нибудь хорошее.

Мама была разбита, когда папа умер. Она впала в оцепенение – застыла, замолчала. Ронке думала, что и мама скоро умрет. Тетушка Кей взяла дело в свои руки. Кто-то же должен был. Она забросила собственных детей, чтобы присматривать за Ронке и Айо, организовала похороны и как-то помогла им все это пережить. Да, тетушка тоже страдала, ведь она потеряла брата-близнеца, но решила повременить с горем ради них.

Мама настаивала на отъезде из Лагоса сразу же после похорон. Ронке умоляла оставить ее там. Кричала на маму, которая все еще напоминала зомби: «Почему ты не плачешь? Тебе что, все равно?» Упрашивала тетушку удочерить ее. Ударила брата, когда тот сказал, что им действительно нужно уехать.

– Ничего ты не понимаешь, дурочка, – сказал он ей.

И Ронке ударила его еще раз.

Сейчас ей было стыдно за свое поведение, ведь теперь она поняла, что каждый переживает горе по-своему. Да и вообще, этот план никогда бы не сработал. Одной растить двух детей тяжело. А если ты при этом еще и эмигрантка в другой стране – языка толком не знаешь, не можешь владеть собственностью, на тебя все пялятся, куда бы ты ни пошла, – нет, это невозможно.

Поэтому мама помирилась со своими родителями и поселилась в Англии, в деревеньке Кукэм. Родня разорвала с ней все связи, когда дочь вышла за «этого черного». Тринадцать лет они игнорировали фотографии внуков – мама вкладывала их в рождественские открытки. Бог знает, что она такое им сказала, отчего они решили принять ее назад, – но все получилось. И вот спустя два месяца после похорон развалившаяся на кусочки семья приехала к этим странным незнакомцам.

– Не надо называть нас бабушкой и дедушкой. Лучше Нэнси и Деннис.

Это было первое, что сказали мамины родители. Больше они ничего не говорили.

Ронке учили беспрекословно уважать старших. Без каких-либо вопросов. Но, пожив с Нэнси и Деннисом три месяца, она кое-что поняла: не все старики мудрые – некоторые из них неприветливые, злобные ксенофобы.

Пока мама избавлялась от всего, что связывало ее с папой и Нигерией, тетушка Кей занималась продажей имущества, акциями, разборками со страховыми компаниями, а еще меняла найры на стерлинги. Вспоминая это все, Ронке понимала, как тяжело ей пришлось. В Нигерии вообще все было непросто.

Через полгода они обосновались в Мейденхеде. Мама преподавала в начальной школе, а Ронке и Айо открыли для себя музыкальный хит-парад. Ронке вздрагивала каждый раз, когда вспоминала их первую зиму. Раньше она видела снег только по телевизору – у нее даже пальто не было. Просто кошмар.

Но сегодня она не хотела думать о плохом. Этот день посвящен жизни папы, его будут праздновать две женщины, которые любили его больше всех и хотят сохранить память о нем.

Ронке уставилась в миску. Ни одного пятнышка коричневой кожуры. Потом Ронке высушила очищенную фасоль и засыпала ее в блендер с нарезанным луком и красным перцем, половинкой жгучего перчика и залила все большой порцией куриного бульона. Смесь должна получиться густая и однородная. Тетушка Кей макнет палец и попробует: если там окажется хоть мельчайший кусочек, ей это очень не понравится.

Почти как шелк – ее лучший результат. Ронке вытерла руки и взяла телефон. Пришло два сообщения – она не услышала из-за жужжания блендера.

«Меня затащили в M&S [43]. Я ненадолго. Храни тебя Бог. Тетушка Кехинде».

Ронке улыбнулась. Это надолго. Тетушка просто обожала этот магазин! Она могла целый час стоять в отделе с нижним бельем, тщательно изучать трусики двадцать второго [44] размера, охать и причитать над стрингами, как псалом приговаривая «Святой Михаил».

Еще одно сообщение было от Кайоде. «Только не злись! На работе ЧП. ПРОСТИ! Это не моя вина. Объясню, когда увидимся. Люблю! К.»

Ронке потянула себя за волосы. В горле будто ком застрял. Ее затрясло и затошнило. Кайоде должен был позвонить… Но позвонили в дверь. «Черт, она уже пришла, возьми себя в руки!» Шаги на лестнице были слишком легкими и быстрыми – не похоже на тетушку Кей.

Это оказался курьер. Высокий, тощий, с ног до головы в кожаной одежде, козырек бейсболки опущен вниз. Ронке бы испугалась, если бы он не сжимал в кулаке два букета цветов с опадающими лепестками.

Ронке подавила раздражение и все-таки растаяла. Огромный букет ярко-розовых пионов – ее любимых цветов. Их было больше двадцати, этих прекрасных, нежных бутонов с изумительным свежим ароматом!

Другой букет был поменьше. Белые розы и красные, словно вишня, тюльпаны. К ним прилагалась открытка с подписью: «Для тетушки Ронке».

Она разорвала небольшой конверт. Там была записка, написано от руки. Видимо, Кайоде сам ходил в цветочный магазин, не стал заказывать онлайн. Это ведь что-то значит… Да?

«Начальник заболел, сидит дома. Я должен провести совещание вместо него. Передай тете, что я приношу извинения. Я тебя люблю! Только не злись. К.»

Пока Ронке разбиралась с пионами, она вдруг поняла: Кайоде знал, что не придет, задолго до того, как отправил сообщение. Цветы не могут доставить за несколько секунд. Знал об этом еще в одиннадцать, когда они это обсуждали и он пообещал не опоздать. Ронке прикусила губу, велев себе не плакать.

Снова раздался звонок в дверь. Медленные тяжелые шаги на секунду затихли на промежуточной лестничной площадке, а затем в дверном проеме появилась тетушка Кей. Она бросила полный пакет из «Маркс и Спенсер» на половик и сжала Ронке в крепких медвежьих объятиях.

– Малышка Ронке! Как же я по тебе скучала!

Никто не называл Ронке малышкой. Ее рост – метр шестьдесят пять, а в хорошие времена она носила четырнадцатый [45] размер. Как только тетушка отпустила Ронке, та помогла ей снять зимнее пальто (на улице целых 20 градусов тепла, но для тетушки это был мороз) и взяла битком набитый пакет (точнее, два двойных пакета – экологические веяния до Нигерии пока не добрались).

Затем она передала тетушке тюльпаны со словами:

– Это тебе. От Кайоде.

Тетушка Кей пристально на нее посмотрела.

– Почему он не подарит их лично?

– Чрезвычайное происшествие на работе, – сказала Ронке, чувствуя, что у нее краснеют щеки. – Поэтому он не приедет сейчас. Это я виновата, надо было планировать встречу на выходные.

– Мистер Неуловимый, да? – Тетушка Кей поджала губы. – Первое впечатление не самое лучшее. Он точно заслуживает руки моей любимой племянницы?

– Нету у тебя, кроме меня, племянниц, – сказала Ронке с нигерийским акцентом. Голос стал громче, синтаксис поменялся. С тетушкой Кей она все время так разговаривала. Бу считала, что это странно. А Сими называла двойным акцентом, словно это какой-то впечатляющий навык. Навык, который сама Сими, правда, не использовала. Лишь издеваясь над кем-то, она забывала про общепринятое британское произношение.

Ронке плюхнула тяжелый багаж тетушки на стол.

– Na wa, o! Ты что, скупила весь M&S?

– Abeg, o! [46] Двести восемьдесят найр за фунт! Нет, ты можешь себе поверить? Больше двух тысяч за одну пару штанов! – Кей неодобрительно причмокнула губами. – Ну, теперь я буду только на витрины смотреть. Сэкономлю стерлинги, чтобы хватило на лекарства от гипертонии. А это я привезла из Нигерии, только самое необходимое: «Магги», гарри[47] и панла[48].

Ронке рассмеялась и пошла на кухню ставить чайник. Все это продается в этническом магазине. А вот тетушку могли остановить на таможне из-за контрабанды рыбы. Ронке ей это довольно часто говорила.

– Как мама? – крикнула тетушка через открытую дверь. – Пожалуйста, передай ей от меня привет. Я всегда молюсь и за нее тоже. Может, в другой раз вместе к ней съездим?

– Она в порядке. Тоже передает тебе привет, – соврала Ронке.

– А что насчет Сими? И Буколы? – Кей притянула Ронке к себе, чтобы еще раз обнять. Только тетушка называла Бу полным именем.

– У них все в порядке. София так быстро растет!

Как обычно, тетушка Кей взяла готовку на себя, без умолку болтая про семью, нехватку бензина, постоянные перебои с электричеством, а Ронке просто наблюдала за ней. Потом тетушка взяла мойн-мойн, добавила чуть специй, попробовала, снова добавила.

– Очень хорошо, масса однородная. У тебя отлично вышло!

Ронке победно выбросила кулак вверх.

– А теперь самое сложное, малышка Ронке… – сказала тетушка и выбрала два банановых листа, а четыре других отвергла. Банановые листья в Лондоне не достанешь! Поэтому тетушке приходится привозить их из Лагоса. Она всегда привозит в десять раз больше, чем требуется.

– Раскладываем очень-очень аккуратно, а то все протечет.

Тетушка Кей вложила один лист в другой, повернула ребристой стороной вверх, а потом сложила слева направо и справа налево, чтобы получилась воронка. Свободной рукой она загнула конец воронки назад. Сердцевина листа громко треснула. Ронке нравился этот звук – от него урчало в животе.

– Дай мне большую ложку, Ронке.

Тетушка опустила три пальца в воронку, раскрыла ее и ложкой затолкала туда фасолевую массу. Потом запечатала получившийся сверток и загнула верхушку листьев внутрь.

– Только не слишком плотно, иначе все порвется. Это будет просто катастрофа!

На каждый конвертик у тетушки уходили считаные секунды, и вскоре кастрюля наполнилась банановыми свертками.

– Иди попробуй, я помогу. Точно знаю: на этот раз у тебя получится хорошо.

Мойн-мойн тетушки Кей – это идеальной формы пирамидки, и нигде ничто не протекает. Ронке попыталась повторить, у нее ушла на это целая вечность, и все равно все закончилось, как и обычно, провалом! Бесформенный мешок, откуда так и сочилась розовая масса.

Кое-что в жизни не меняется. Хотя, как ей казалось, это совсем не плохо.

Ронке спала на диване, когда раздался звонок в дверь. На ней были кашемировое худи (подарок от Сими) и пижамные шорты. Кайоде нравились ее ноги. И задница. Она задержалась перед зеркалом в прихожей взглянуть, все ли в порядке с лицом: хотелось выглядеть рассерженной, но сексуальной. Кайоде стоило позвонить, а не отправлять сообщения. Но, может быть, он просто не мог сказать ей это, да и цветы были прекрасны… Довольная, она включила песню Нины Симон на айподе – My Baby Just Cares for Me. А потом впустила его.

Кайоде вошел с видом провинившегося мальчишки. Он ссутулился, согнулся, чтобы казаться меньше. Этот трюк ему никогда не удавался, ведь, даже когда она стояла на каблуках, он возвышался над Ронке на двадцать сантиметров, а сейчас она была в носках.

– Прости меня, – сказал Кайоде, протягивая ей квадратную коробку. Шоколад с соленой карамелью. – Хьюго заболел. Мне пришлось идти на встречу с управляющим фондом вместо него.

Ронке вскинула брови и посмотрела на Кайоде. Тот подмигнул и выудил из кармана пиджака большую шоколадку. Ронке не могла сдержать улыбки – она обожала «Аэро» с мятой.

– Иди сюда, придурок. – Она засмеялась, забрала шоколадку и упала в его распростертые объятия.

– Как тетушка? В порядке? Ей понравились цветы?

– Она прокляла тебя на языке йоруба, назвала Мистером Неуловимым и упомянула что-то про амулеты джу-джу [49].

– Я не виноват. Точно не в этот раз.

– Да не важно, – отмахнулась Ронке, протягивая ему холодное пиво. Ссориться не хотелось.

– Я хочу все-таки с ней познакомиться. Нельзя увидеться в эти выходные?

– В воскресенье она уезжает в Лагос.

– Может, тогда в субботу?

– Ладно, я ей завтра позвоню. Ты ел?

– Только завтракал. Хьюго ничего не подготовил. Мне пришлось рассчитывать коэффициенты ликвидности с самого начала. Мне, как я понимаю, не осталось мойн-мойн?

– Сомневаюсь, что ты заслужил.

– Сейчас заслужу, – сказал Кайоде и повалил ее на диван.