Глава 5. Пропавшие автостопщики

Городские легенды древнее штиблет, но куда интереснее. Мне известны почти все — от собаки в микроволновке до шаровой молнии, что гонялась за домохозяйкой в Престоне, от жареной дронтьей ноги, найденной в шиз-стейке, до плотоядной диатримы,[10] вроде бы генетически воссозданной и проживающей ныне в Нью-Форест. Я читала все рассказы о летающей тарелке, разбившейся близ Лэмбурна в пятьдесят втором, и байки про то, будто Чарльз Диккенс был женщиной, а президент корпорации «Голиаф» на самом деле 142-летний старик, который живет в барокамере благодаря достижениям медицины. Разумеется, существует куча легенд о ТИПА-Сети, но самая любимая на данный момент — история о «странном существе», откопанном в Кванток-Хиллз. Да, я слышала их все. Никогда не верила ни одной. Пока однажды сама не стала легендой…

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ.

Жизнь в ТИПА-Сети


Я открыла глаз. Затем другой. Над холмами Мальборо вставал теплый летний день. Легкий ветерок принес тонкий аромат жимолости и дикого тимьяна. Воздух был теплым, заходящее солнце тронуло красным пухлые облачка. Я стояла на обочине дороги где-то в сельской местности. С одной стороны ко мне подъезжал одинокий велосипедист. А с другой стороны дорога терялась в далеких полях, где мирно паслись овцы. Если таков мир иной, значит, большинству из нас нечего беспокоиться и церковь, в конце концов, поставляет не полную туфту.

— Тсссс! — шепнул кто-то совсем рядом.

Я обернулась и увидела человека, прячущегося за огромным рекламным щитом «Голиафа», на котором значилось: «Покупаете два рояля — третий бесплатно!»

— Папа?

Отец потянул меня к себе за рекламный щит.

— Не торчи тут словно туристка, Четверг! — отрезал он. — Как будто хочешь, чтобы тебя увидели!

— Привет, папа!

Я радостно обняла его.

— Привет-привет, — рассеянно отозвался он, окидывая взглядом дорогу, сверяясь с хронометром на запястье и бормоча: — Важное случается, покуда времена вращаются…

Для меня отец — нечто вроде странствующего во времени рыцаря, но для Хроностражи он самый настоящий преступник. Он выбросил свой жетон и отправился странствовать семнадцать лет назад, когда его расхождения с руководством Хроностражи во взглядах на историю и нравственность закончились открытым конфликтом. К сожалению, в результате этого конфликта он, по сути дела, перестал существовать во всех смыслах этого слова: Хроностража прервала его зачатие в 1917 году, вовремя постучав в двери его родителей. Однако папа каким-то непостижимым образом по-прежнему жил, и мы с моими братьями все-таки появились на свет. Папа любил повторять: «Все куда запутаннее, чем мы полагаем».

Он немного подумал и сделал несколько заметок огрызком карандаша на обратной стороне конверта.

— Кстати, как поживаешь? — спросил отец.

— По-моему, меня только что случайно застрелил ТИПА-снайпер.

Он расхохотался, но внезапно осекся, поняв, что я не шучу.

— Боже мой! Какая у тебя бурная жизнь! Но не бойся. Ты не можешь умереть, пока живешь, а ты только начала жить. Что нового дома?

— На моей свадебной вечеринке откуда ни возьмись появился офицер Хроностражи, все хотел знать, где ты.

— Лавуазье?

— Да. Ты его знаешь?

— Думал, что знаю, — вздохнул отец. — Мы были напарниками почти семьсот лет.

— Он уверял, что ты очень опасен.

— Не более, чем всякий, кто осмеливается говорить правду. Как мама поживает?

— Хорошо, но ты мог бы уладить это недоразумение с Эммой Гамильтон.

— Мы с Эммой… то есть леди Гамильтон… просто друзья. Между нами ничего нет, клянусь!

— Вот сам ей это и скажи.

— Я пытаюсь, но ты же знаешь, какой у нее характер. Стоит мне только упомянуть, что я побывал где-то в начале девятнадцатого века, и она сразу же лезет в бутылку!

Я огляделась по сторонам.

— Где мы?

— В лете семьдесят второго года, — ответил отец. — На работе все в порядке?

— Мы нашли тридцать третью пьесу Шекспира.

— Тридцать третью? — удивился папа. — Странно. Когда я отнес все пьесы тому актеришке Шекспиру для распространения, там было всего восемнадцать.

— Может, актеришка Шекспир сам начал писать? — предположила я.

— Черт побери, а ты права! — воскликнул он. — Способный парень, я это тогда же понял! Скажи, сколько сейчас комедий?

— Пятнадцать.

— Но я-то давал ему только три. Наверное, они оказались так популярны, что он принялся сочинять сам!

— Тогда понятно, почему все эти комедии так похожи друг на друга, — добавила я. — Чары, совершенно неотличимые близнецы, кораблекрушения…

— …герцоги-узурпаторы, мужчины, переодетые женщинами, — подхватил отец. — Может, ты и права.

— Минуточку! — начала было я, но отец, ощутив мое беспокойство сквозь массу на первый взгляд невозможных парадоксов своей работы в потоке времени, жестом заставил меня замолчать.

— Когда-нибудь ты все поймешь, и все окажется совсем не таким, каким представляется сейчас.

Наверное, вид у меня был идиотский, поскольку он снова посмотрел на дорогу, прислонился спиной к рекламному щиту и продолжил:

— Запомни, Четверг: научная идея, как и любая мысль — будь то религиозная, или философская, или еще какая, — всего лишь мода, только долгоживущая. Нечто вроде рок-группы.

— Научная мысль — вроде рок-группы? И как прикажешь это понимать?

— Ну, группы появляются все время. Они нам нравятся, мы покупаем диски, постеры, смотрим их по телевизору, творим кумиров, пока…

— …не появляется следующая рок-группа?

— Именно. Аристотель — рок-группа. Очень хорошая, но всего лишь шестая или седьмая. Он оставался кумиром, пока не появился Исаак Ньютон, но и Ньютона сместила с пьедестала следующая рок-группа. Те же прически, но другие движения.

— Эйнштейн, да?

— Да. Улавливаешь смысл?

— Значит, наш образ мыслей всего лишь каприз моды?

— Именно. Трудно представить себе новый образ мыслей? Попытайся. Пропусти тридцать-сорок рок-групп после Эйнштейна. Из далекого будущего Эйнштейн покажется нам человеком, уловившим отблеск истины и написавшим одну прекрасную мелодию и семь позабытых альбомов.

— Ты к чему это, пап?

— Да я уже почти закончил. Представь себе рок-группу, такую замечательную, что тебе больше ни на какую другую и смотреть не захочется и никакую другую музыку слушать тоже.

— Трудно вообразить. Но можно.

Он дал мне несколько минут на осознание.

— Вот когда у нас появится такая рок-группа, дорогая моя, все, над чем мы ломали голову, станет кристально ясным и мы сами посмеемся над собой — как это мы не додумались раньше!

— Точно?

— Конечно. И знаешь, что во всем этом самое лучшее? Это чертовски просто!

— Понятно, — с некоторым сомнением ответила я. — И когда же появится эта замечательная рок-группа?

Папа вдруг посерьезнел.

— Вот потому-то я и здесь. Может, и никогда, хотя это было бы весьма некстати в великом ходе вещей, уж поверь мне. Видишь велосипедиста на дороге?

— Да.

— Так вот, — сказал он, сверяясь с большим хронографом на руке, — через десять минут он погибнет — его собьет машина.

— И что? — спросила я, понимая, что чего-то не улавливаю.

Он украдкой огляделся по сторонам и понизил голос.

— Похоже, здесь и сейчас произойдет ключевое событие, которое поможет нам предотвратить уничтожение всей жизни на планете!

Я посмотрела ему прямо в глаза. Отец был серьезен.

— Ты ведь не шутишь?

Он покачал головой.

— В декабре тысяча девятьсот восемьдесят пятого года — вашего тысяча девятьсот восемьдесят пятого года — по какой-то непонятной причине вся органическая материя в мире превратится… вот в это.

Он достал из кармана пластиковый пакет. В нем подрагивала густая непрозрачная розовая слизь. Я взяла пакетик и встряхнула его, с любопытством разглядывая содержимое, и тут мы услышали громкий визг шин и глухой удар. Мгновением позже перед нами приземлились изломанное тело и покореженный велосипед.

— Двенадцатого декабря в двадцать тридцать плюс-минус пару секунд вся органическая материя на этой планете — все растения, насекомые, рыбы, птицы, млекопитающие и три миллиарда человек — начнут превращаться вот в это. Это конец. Конец жизни, и та рок-группа, о которой я тебе говорил, никогда не появится. Проблема в том, — продолжал он, но тут хлопнула дверь машины, и мы услышали топот, все ближе и ближе, — что мы не знаем почему. Хроностража сейчас не занимается работами в будущем.

— Но почему?

— Да все воюют за улучшение условий труда. Бастуют, требуя сокращения рабочих часов. Не уменьшения их количества, пойми правильно; просто они хотят, чтобы те часы, когда они работают, получались… гм… короче.

— Значит, пока те, кто работает в будущем, бастуют, мир может погибнуть и все умрут, включая их самих? Они что, спятили?

— С точки зрения забастовки, — сказал отец, нахмурив брови и примолкнув на мгновение, — стратегия неплоха. Надеюсь, они успеют вовремя выработать новое соглашение.

— А если нет, то мы узнаем об этом, когда мир начнет загибаться? — саркастически заметила я.

— Да придут они к какому-нибудь соглашению, — улыбнулся отец. — Споры вокруг ставок за укороченные дни длятся уже двадцать лет, — легко тратить время, когда его у тебя навалом.

— Хорошо, — вздохнула я, стараясь не слишком глубоко вникать в причины забастовок ТИПА-12. — Мы-то что можем сделать для предотвращения этой катастрофы?

— Глобальные катастрофы — как круги на воде, Душистый Горошек. Всегда есть эпицентр — место в пространстве и времени, где все началось, пусть даже с чего-то безобидного.

Постепенно до меня начало доходить. Я огляделась по сторонам. Стоял летний вечер. Птицы радостно чирикали, и в небе не было ни облачка.

— Эпицентр — здесь?

— Именно так. Не похоже, да? Я проверил миллиарды временных моделей, и результат один и тот же: что бы ни случилось здесь и сейчас, это каким-то образом связано с возможностью предотвратить катастрофу. А поскольку гибель велосипедиста — единственное событие на протяжении многих часов и в прошлом, и в будущем, именно она и является ключевым событием. Велосипедист должен выжить, чтобы жизнь на этой планете продолжалась!

Мы вышли из-за рекламного щита и столкнулись нос к носу с водителем, молодым человеком в расклешенных брюках и черной кожаной куртке. Он явно пребывал в панике.

— О господи! — воскликнул он, глядя на искалеченное тело у своих ног. — О господи! Неужели он?..

— Пока да, — ответил отец так же спокойно и невозмутимо, как обычно набивал свою трубку.

— Надо вызвать «скорую». — От волнения бедняга заикался. — Может быть, он еще жив!

— Как бы то ни было, — продолжал отец, не обращая на водителя никакого внимания, — велосипедист либо что-то сделает, либо чего-то не сделает, и это ключ ко всей этой дурацкой неразберихе.

— Понимаете, я же не гнал! — торопливо оправдывался водитель. — Ну, может быть, на секунду прибавил скорость, на секунду всего лишь…

— Погоди! — воскликнула я, немного сбитая с толку. — Ты же побывал дальше тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, па! Ты сам говорил!

— Знаю, — мрачно ответил отец, — но лучше выяснить все до конца.

— Просто солнце низкое, — не унимался водитель, — а он тут возьми да и выскочи прямо передо мной!

— Стремление уйти от чувства вины — особый синдром, характерный для мужчин, — объяснил отец. — Признан медицинской наукой в две тысячи пятьдесят четвертом году.

Папа взял меня за руку, на нас обрушились яркие вспышки света и шум, и мы перенеслись на полмили в том направлении, откуда приехал велосипедист, и на пять минут в прошлое. Велосипедист проехал мимо и весело помахал нам рукой.

Мы помахали в ответ и проводили его взглядом.

— Ты не остановишь его?

— Пытался. Не помогает. Я украл у него велосипед, так он взял у друга. Не обращает внимания на знаки объезда, и даже карточный выигрыш его не задержал. Я все перепробовал. Время — это связующая субстанция пространства, Четверг, а нам надо его развязать: попытайся силой переломить ход событий, и в результате они разнесут тебе лоб, точно пуля с пяти шагов кочан капусты. Мне подумалось, может, тебе повезет больше? Лавуазье меня наверняка уже засек. Через тридцать восемь секунд появится машина. Перехвати ее и постарайся что-нибудь сделать.

— Подожди! А что будет со мной потом?

— Когда спасем велосипедиста, я заберу тебя отсюда.

— И куда ты меня вернешь? — вдруг спросила я. Мне не хотелось возвращаться в то мгновение, откуда он меня выдернул. — Под пулю ТИПА-снайпера, пап? Ты забыл? А не мог бы ты вернуть меня, скажем, на полчаса раньше?

Он улыбнулся и подмигнул мне.

— Передай маме, что я ее люблю. Спасибо за помощь. Но время не ждет, и мы…

И он исчез, растворился в воздухе прямо у меня на глазах. Я мгновение помедлила, а затем замахала рукой приближающемуся «ягуару». Машина притормозила, остановилась, водитель, не подозревающий о грядущем несчастном случае, улыбнулся и предложил меня подвезти.

Ни слова не говоря, я нырнула внутрь, и мы с ревом рванули с места.

— Только утром эту старушку купил, — бормотал водитель скорее себе под нос, чем обращаясь ко мне. — Три и восемь десятых литра и тройной гоночный карбюратор. Шестицилиндровая пантерочка — прелесть моя!

— Эй, там велосипедист, — сказала я, когда мы проехали поворот.

Водитель дал по тормозам и умудрился не зацепить человека на двухколесном транспорте.

— Чертовы велосипедисты! — рявкнул он. — Угроза и себе, и окружающим! А вам куда, девушка?

— Я… я к отцу в гости, — сказала я, практически не покривив душой.

— А где он живет?

— Да везде.


— Похоже, рация сдохла, — сообщил Безотказен, повозившись с микрофоном и настройками. — Странно.

— Не более странно, чем две лопнувшие шины подряд, — отозвалась я, подходя к телефонной будке поблизости и забирая билет на воздушный трамвай.

— Что ты там нашла? — спросил Безотказэн.

— Билет на воздушный трамвай, — медленно ответила я, кладя трубку на место. В памяти зашевелились смутные образы чего-то полузабытого. — Я сяду на ближайший: в опасности неандерталец.

— Откуда ты знаешь?

— Скажем так, дежавю. Что-то должно произойти, и я в этом замешана.

Покинув ошарашенного напарника, я бросилась на станцию, показала билет контролеру и поднялась по стальным ступеням на платформу в пятидесяти футах над землей. Двери вагона с шипением открылись, и я вошла внутрь, на сей раз в точности зная, что делать.

Загрузка...