Глава 7. Белая лошадь, Уффингтон,{3} Пикник, место для

Мы решили, что «Парк-Лейн-Нонетот» получится уж слишком труднопроизносимо, потому я оставила прежнюю фамилию, а он — свою. Я стала миссис, а не мисс, но остальное не изменилось. Мне нравилось, что меня называют его женой, нравилось говорить, что Лондэн — мой муж. Почему-то меня это трогало. Точно такое же ощущение я испытывала, глядя на свое обручальное кольцо. Говорят, к этому привыкаешь, но я надеялась, что со мной такого не произойдет. Мне казалось, что, как шпинат и оперу, замужество полюбить невозможно. Мнение об опере у меня изменилось в девять лет. Отец взял меня на премьеру «Мадам Баттерфляй» в Брешии в 1904 году. После представления папа готовил, а Пуччини развлекал меня смешными историями и оставил автограф в моем альбоме. С того дня я горячая поклонница оперы. Точно так же мне потребовалось влюбиться в Лондэна, дабы изменить свое мнение о браке. Разве это не великолепно, не восхитительно — два человека вместе, как один! Именно так и надо жить! Я была счастлива, я была довольна, я состоялась.

А шпинат? Ну, тут у меня еще все впереди.

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ.

Личные дневники.


— И как, по-твоему, они поступят? — спросил Лондэн, когда мы лежали в постели и одной рукой он нежно поглаживал мой живот, а другой крепко обнимал меня. Простыни соскользнули на пол, мы только что перевели дух.

— Кто?

— Да ТИПА-1, сегодня вечером. Из-за того, что ты врезала неандертальцу.

— А, ты об этом. Не знаю. С формальной точки зрения я не сделала ничего противозаконного, так что, думаю, меня отпустят — ведь благодаря мне у них сильно вырос рейтинг. Как-то глупо сажать в кутузку образцово-показательного оперативника, правда?

— Это если допустить, что они способны логически мыслить, как мы с тобой.

— А разве нет?

— Людей и за меньшее сажали. — Я вздохнула. — ТИПА-1 время от времени дает кому-нибудь прикурить, чтоб другим неповадно было.

— Но ты же не обязана работать, сама знаешь.

Я посмотрела на него, но он лежал слишком близко, чтобы сфокусировать взгляд, и в этом даже заключалось своеобразное удовольствие.

— Знаю, — ответила я, — но мне хотелось бы сохранить работу. Не могу представить себя в роли кудахчущей над чадом мамочки.

— Судя по тому, как ты готовишь, данное амплуа и вправду не про тебя.

— Мамина стряпня тоже ужасна, и мне кажется, это наследственное. Слушание в ТИПА-1 назначено на четыре. Хочешь пойти посмотреть на миграцию мамонтов?

— Конечно.

В дверь позвонили.

— Кто бы это мог быть?

— Сразу не скажу, — съязвил Лондэн. — Знаешь, иногда срабатывает подход «пойди посмотри».

— Очень смешно.

Я набросила на себя какую-то одежду и спустилась вниз. В дверях стоял тощий человек унылого вида. Он настолько походил на гончую, что только хвоста да лая не хватало.

— Да?

Он приподнял шляпу и вяло улыбнулся.

— Меня зовут Хопкинс, — представился он. — Я репортер из «Совы». Не мог бы я взять у вас интервью о том, как вы провели время на страницах «Джен Эйр»?

— Боюсь, вам прежде следует обратиться к Корделии Торпеддер в ТИПА-Сеть. Я связана определенными…

— Я знаю, что вы побывали в книге. В первой, оригинальной концовке романа Джен уезжала в Индию, но в вашей концовке она остается и выходит замуж за Рочестера. Как вам удалось это сделать?

— Вам следует получить разрешение у Торпеддер, мистер Хопкинс.

Он вздохнул.

— Ладно, получу. А вам больше нравится новая концовка, ваша?

— Конечно. А вам?

Мистер Хопкинс нацарапал что-то в блокноте и улыбнулся.

— Спасибо, мисс Нонетот. Я очень вам обязан. Всего хорошего!

Он приподнял шляпу и исчез.

— И что там было? — спросил Лондэн, передавая мне чашечку кофе.

— Пресса.

— И что ты сказала?

— Ничего. Послала к Торпеддер.


На поросшем травой холме близ Уффингтона в то утро яблоку было некуда упасть. Популяция мамонтов в Англии, Уэльсе и Шотландии насчитывала двести сорок девять особей в девяти стадах, и все они поздней осенью мигрировали на юг, а весной возвращались на север. Их маршрут год за годом в точности повторялся. Города и деревни они, как правило, обходили стороной — кроме Дивайзеса, главная улица которого два раза в год вымирала, а ставни закрывались наглухо, когда слонообразные, торжествующе трубя, с топотом ломились через центр города, повинуясь древнему зову предков. Никто в Дивайзесе даже не мечтал застраховать имущество от повреждений, наносимых хоботными, но обычно убытки с лихвой возмещались доходом от туристического бизнеса.

Но нынче утром на холме собрались не только желающие потрогать мамонта, торговцы сувенирами, друиды и противники «права неандертальцев на охоту». Нас ждал темно-синий автомобиль, а когда тебя ждут там, куда ты не планировал пойти, ты берешь это на заметку. У машины стояли трое в темно-синих костюмах, с синими эмалевыми жетонами «Голиафа» на лацканах. Я узнала только одного из них — Дэррмо-Какера. При нашем приближении все трое быстро спрятали мороженое.

— Мистер Дэррмо-Какер, — сказала я, — какой сюрприз! Вы знакомы с моим мужем?

Дэррмо-Какер протянул было руку, но Лондэн ее не пожал. Голиафовец на миг скривился, затем изобразил мечтательную улыбку.

— Видел вас по телевизору, мисс Нонетот. Должен сказать, ваш рассказ о дронтах просто потрясает!

— В другой раз я постараюсь расширить круг тем для разговоров, — невозмутимо ответила я. — Даже попытаюсь рассказать кое-что о том, как «Голиаф» злодейски душит нацию.

Мистер Дэррмо-Какер печально покачал головой.

— Очень неразумно, Нонетот. Очень неразумно. Вы странным образом не желаете понимать, что «Голиаф» — это все, что вам надо. Все, что вообще может вам понадобиться. Мы производим все, от колыбели до гроба, в наших шести тысячах филиалов работают более восьми миллионов людей. От люльки до гробовой доски.

— А сколько вы рассчитываете получить, ублажая нас от рождения до смерти?

— Человеческое счастье бесценно, Нонетот. Политическая и экономическая нестабильность — самая сильная форма стресса. Вам будет приятно узнать, что голиафовский индекс радости сегодня утром достиг наивысшего за четыре года значения — девять и три десятых пункта.

— Из сотни? — съязвил Лондэн.

— Из десяти, мистер Парк-Лейн, — раздраженно ответил голиафовец. — Население под нашим управлением выросло сверх всяких ожиданий.

— Рост ради роста — это философия раковой клетки, мистер Дэррмо-Какер.

Тот помрачнел и несколько мгновений пялился на нас, явно соображая, как лучше ответить.

— Итак, — вежливо сказала я, — вы приехали посмотреть на мамонтов?

— «Голиаф» не смотрит на мамонтов, Нонетот. Это не приносит выгоды. Вы знакомы с моими помощниками мистером Хренсом и мистером Редькинсом?

Я посмотрела на двух его гориллоподобных подручных. Они были безукоризненно одеты, щеголяли безупречно подстриженными эспаньолками и взирали на меня сквозь черные очки.

— Кто есть кто? — спросила я.

— Я Хренс, — сказал Хренс.

— Я Редькинс, — сказал Редькинс.

— Когда он спросит про Джека Дэррмо? — громким шепотом поинтересовался Лондэн.

— Очень скоро, — ответила я.

Дэррмо-Какер снова печально покачал головой. Он взял из рук мистера Редькинса портфель, внутри которого в тщательно подогнанной пенопластовой упаковке лежала книга «Стихотворения Эдгара Аллана По».

— Вы заточили Джека в «Вороне». А «Голиаф» требует, чтобы он предстал перед дисциплинарным советом по обвинению в присвоении чужого имущества, нарушении договоров корпорации, нецелевом использовании свободных средств, пропаже канцелярских товаров и преступлениях против человечества.

— Неужели? — спросила я. — Так почему бы просто не оставить его там?

Дэррмо-Какер вздохнул и посмотрел на меня.

— Послушайте, Нонетот. Нам нужен Джек, и, поверьте мне, мы его добудем.

— Только не с моей помощью.

Дэррмо-Какер секунду молча смотрел на меня.

— «Голиаф» не привык к отказам. Мы просили вашего дядю построить другой Прозопортал. Он велел нам зайти через месяц. Как мы понимаем, вчера вечером он отбыл в отпуск. Куда?

— Понятия не имею.

Похоже, Майкрофт ушел на пенсию не по собственной воле, а в силу необходимости. Я улыбнулась своим мыслям. «Голиафу» натянули нос, и ему это не понравилось.

— Без Портала, — сказала я, — возможностей попасть в книгу у меня не больше, чем у мистера Редькинса.

Услышав свое имя, Редькинс переступил с ноги на ногу.

— Врете, — парировал Дэррмо-Какер. — Вы только притворяетесь, что вам это не по силам. Вы одолели Аида, Джека Дэррмо и корпорацию «Голиаф». Мы вами восхищаемся. «Голиаф» в данных обстоятельствах более чем честен, и нам очень бы не хотелось, чтобы вы стали жертвой корпоративной нетерпимости.

— Корпоративной нетерпимости? — повторила я, глядя Дэррмо-Какеру прямо в глаза. — Это угроза?

— Ваше упрямое поведение может разбудить мою мстительность, а вам это не понравится, поверьте.

— Мне вы не нравитесь, даже когда она спит.

Дэррмо-Какер захлопнул портфель. Левый глаз у него задергался, кровь отлила от лица. Он посмотрел на нас обоих и хотел что-то сказать, но сдержался и умудрился даже выдавить полуулыбку, а потом забрался в машину вместе с Хренсом и Редькинсом и уехал.


Лондэн все еще подхихикивал, когда мы расстелили покрывало и плед на изрядно объеденной траве прямо над Белой лошадью. Под нами, на дне оврага, спокойно паслось стадо мамонтов, а на горизонте виднелись несколько дирижаблей, подлетающих к Оксфорду. День выдался солнечный, а дирижабли в плохую погоду не летают, вот они и пользовались хорошим деньком на полную катушку.

— А ты ведь не очень-то боишься «Голиафа», дорогая? — спросил он.

Я пожала плечами.

— «Голиаф» — это сборище трусов, Лонд. Они только на понт берут. А встретят сопротивление — и быстренько на попятный. Все эти большие машины и громилы предназначены для устрашения пугливых. Но мне интересно, откуда они узнали, где мы окажемся?

Лондэн пожал плечами.

— С сыром или с ветчиной?

— Что? (— Четверг, бога ради, что вы натворили?!)

— Я спросил: с сыром или с ветчиной?

— Я не тебе.

Лондэн огляделся по сторонам. На сотню ярдов вокруг никого, кроме нас, не было.

— Тогда кому?

— Ньюхену.

— Кому?

— Ньюхен! — заорала я. — Это вы? (— Я же велел вам ни с кем не разговаривать о вашем деле!)

— Я и не говорила! (— Как я могу вам помочь, если вы все растрепали представителю обвинения?)

— Обвинения? Кому? (— Да Хопкинсу же, дура! Вы наговорили ему с бочку арестантов на пороге собственного дома! Теперь нам точно придется туго. Ради бога, ни с кем ни о чем не говорите! Вы что, хотите очередную тысячу прочтений просидеть в «Замке Сомнений»[12] или еще где?)

— Четверг, — с тревогой посмотрел на меня Лондэн, — что за чертовщина такая?

— Я разговариваю со своим адвокатом.

— Что ты натворила?

— Сама толком не знаю.

Лондэн воздел руки к небу, и я снова позвала Ньюхена.

— Да скажите же, в конце концов, в чем меня обвиняют? (— Нет времени. Мы с вами все обговорим перед тем, как идти в суд. Запомните: ни с кем не разговаривать об этом деле! Кстати, вы ничего не выяснили о красотке Торпеддер?)

— Похоже, она не замужем. (— Правда? Это интересно. Ладно, мне пора. — Короткие гудки.)

— Ньюхен! Подождите! Ньюхен? Ньюхен!..

Но он исчез. Лондэн смотрел на меня.

— И давно это с тобой, дорогая?

— Со мной-то все в порядке, Лондэн. Но происходит что-то странное. Давай сейчас не будем об этом, ладно?

Муж посмотрел на меня, на чистое голубое небо, затем на сыр, который все еще держал в руке.

— С сыром или с ветчиной? — повторил он в третий раз.

— И то и другое, только сыра клади поменьше, мы мало взяли.

— А ты где его раздобыла? — поинтересовался Лондэн, с подозрением разглядывая сверток без всяких этикеток.

— У Джо Стрижжа в Сырном отделе. На валлийской границе его оперативники перехватывают по двенадцать тонн в неделю. Сжигать жалко, поэтому всем в ТИПА выдают по паре фунтов. Сам ведь знаешь поговорку: «Лучший сыр у копов».

— Прощай навечно, Четверг, — пробормотал Лондэн, глядя на ветчину.

— Ты куда-то собрался? — отозвалась я, не совсем уловив, что он имеет в виду.

— Я? Нет. С чего ты взяла?

— Ты только что сказал «прощай навечно».

— Да нет, — рассмеялся он. — Это я по поводу ветчины. Ты сказала — лучший сыр у копов, я добавил — и лучшая ветчина.

— А.

Он отрезал мне ломтик и вместе с сыром положил на бутерброд, потом сделал такой же для себя. Вдалеке затрубил, с трудом взбираясь по склону, мамонт, и я откусила кусочек.

— Пока и до встречи, Четверг.

— Ты что, нарочно?

— Что нарочно? Разве там не майор Тони Поуканд и твоя школьная подружка Долл Стрейчи?

Я повернулась туда, куда показывал Лондэн. Это и правда были Тони и Долл. Они весело помахали нам рукой, прежде чем подойти и поздороваться.

— Господи ты боже мой! — воскликнул Тони, когда они уселись рядом с нами. — Похоже, у нас в этом году ранняя полковая встреча! Помнишь Проу Счай, которая потеряла ухо при Билогирске? Я только что встретил ее на парковке — надо же, какое совпадение!

При этих словах сердце у меня екнуло. Я сунула руку в карман в поисках энтроскопа дядюшки Майкрофта.

— В чем дело, Чет? — спросил Лондэн. — У тебя какой-то странный вид.

— Я проверяю совпадения, — пробормотала я, встряхивая стеклянную банку со смесью риса и чечевицы. — Это не так глупо, как кажется.

После двух встряхиваний зерна сложились в какой-то спиралеобразный узор. Энтропия на секунду снизилась.

— Пошли отсюда, — сказала я Лондэну, который с озадаченным видом смотрел на меня. — Пошли. Бросай все, и двигаем.

— В чем дело, Чет?

— Я только что заметила старого капитана моей крокетной команды, Альфа Видерзейна. Вот Тони Поуканд и Долл Стрейчи, им только что встретилась Проу Счай — уловил, какая вырисовывается схема?

— Четверг! — вздохнул Лондэн. — А ты немного не…

— Хочешь доказательств? Извините, — обратилась я к прохожей, — как вас зовут?

— Бонни, — сказала она. — Бонни Вуайяж. А что?

— Убедился?

— Вуайяж — не такая уж редкая фамилия, Чет. Да таких фамилий тут наверняка сотни!

— Хорошо, остряк-самоучка, попробуй сам!

— И попробую, — рассердился Лондэн. Он встал. — Извините!

Молодая женщина остановилась, и Лондэн спросил, как ее зовут.

— Зилайя, — ответила она.

— Видишь? — сказал Лондэн. — И ничего…

— Зилайя С. Мертц, — договорила женщина.

Я снова встряхнула энтроскоп — чечевица и рис разделились почти полностью.

Я нетерпеливо хлопнула в ладоши. Тони и Долл тревожно переглянулись, но все же встали.

— Все уходим отсюда! — крикнула я.

— А сыр!..

— Плюнь на сыр, Лондэн, пожалуйста, поверь мне!

Все они неохотно потянулись за мной, смущенные и раздраженные моим странным поведением. Но они явно изменили свое мнение, когда, пронзительно взвыв, прямо на наш опустевший плед для пикника с оглушительным грохотом с неба обрушился огромный и очень тяжелый автомобиль «испано-суиза», так что даже земля дрогнула, а мы невольно упали на колени. Нас осыпало комьями земли, галькой и клочьями дерна, а большой автомобиль-фаэтон погрузился в мягкую почву. Красивый заказной корпус лопнул по швам, массивная рама погнулась от удара, одно из колес слетело и просвистело у меня над головой, а тяжелый мотор, сорванный с резиновой подвески, прорвал полированный капот и с глухим стуком приземлился у наших ног.

На мгновение воцарилось молчание. Мы встали, отряхнулись и убедились в том, что все целы. Лондэну порезало руку осколком бокового зеркала, но каким-то чудом больше никто не пострадал. Здоровенная машина так точно упала на место нашего пикника, что покрывало, термос, корзинка, еда — в общем, все исчезло вмиг. В наступившей после этого мертвой тишине мои спутники, разинув рот, пялились не на обломки машины — на меня. Я так же недоуменно таращилась на них. Затем медленно подняла взгляд туда, где высоко над нами парил дирижабль, уже без своего двухтонного груза по-прежнему направляясь на север, в пункт назначения, где ему предстоит долгая стоянка и расследование несчастного случая. Я встряхнула энтроскоп и увидела, что случайный разброс восстановился.

— Опасность миновала, — заявила я.

— Ты ничуть не изменилась, Четверг Нонетот! — сердито воскликнула Долл. — Где бы ты ни появилась, за тобой тянется шлейф неприятностей! Потому я и не встречалась с тобой после окончания школы, и ты сама это знаешь, птица-роковуха!

Мы с Лондэном смотрели им вслед. Он обнял меня.

— Птица-роковуха? — спросил он.

— Так меня дразнили в школе, — объяснила я ему. — Плата за то, что я была не такой, как все.

— И слава богу. Я бы дважды заплатил, чтобы быть не таким, как все. Пошли, надо уносить ноги.

Мы тихонько смылись с места происшествия, пока вокруг покореженного автомобиля собиралась толпа. Сразу же появились «специалисты» и принялись выдвигать теории по поводу того, почему дирижабль уронил машину. Под дружный хор заявлений вроде «надо было лучше крепить» и «черт, совсем рядом упал» мы тихонько скрылись и сели в мою машину.

— Такое нечасто увидишь, — пробормотал Лондэн после некоторого молчания. — Что происходит?

— Не знаю, Лонд. В последнее время что-то много вокруг меня стало совпадений. Мне кажется, кто-то пытается меня убить.

— Мне нравится, когда ты такая роковая, милая моя, но не кажется ли тебе, что ты уж слишком далеко зашла в своих предположениях? Даже если уронить машину с грузового дирижабля, как можно точно попасть на плед для пикника с высоты пяти тысяч футов? Сама подумай, Чет, это же полная чушь! Да и кому это надо?

— Аиду, — прошептала я.

— Аид мертв, Четверг. Ты сама его убила. Это просто-напросто совпадение. Оно ничего не значит. Это все равно что верить снам, или лаю собаки, или тени на стене.


Мы молча доехали до здания ТИПА, где меня ждало дисциплинарное расследование. Я заглушила мотор, и Лондэн крепко сжал мою руку.

— Все будет хорошо, — заверил он меня. — Надо быть идиотами, чтобы возбудить против тебя уголовное дело. Если возникнут неприятности, вообрази Скользома в бане.

Я улыбнулась. Он обещал подождать меня в кафе через дорогу, еще раз поцеловал и похромал прочь.

Загрузка...