Белый Клык

Глава первая ПО СЛЕДАМ ДОБЫЧИ

Темный сосновый лес стоял нахмурившись по обоим берегам замерзшей реки. Недавно пронесшийся ветер сорвал с деревьев белый покров инея, и в надвигавшихся сумерках они клонились друг к другу, черные и зловещие. Глубокое безмолвие стояло вокруг. Это была Глушь — дикая Северная Глушь с оледеневшим сердцем. И все же что-то живое двигалось в ней и бросало ей вызов. По замерзшей реке пробиралась упряжка ездовых собак. Взъерошенная шерсть их заиндевела на морозе, дыхание застывало в воздухе, и клубы пара оседали у собак на шкуре, покрывая ее кристаллами инея. Собаки были в кожаной упряжи, и кожаные постромки шли от нее к волочившимся сзади саням. Сани без полозьев, из крепкой березовой коры, всей поверхностью лежали на снегу. Передняя часть их была загнута кверху, как свиток, чтобы приминать мягкий снег, волной встававший перед санями. На санях стоял крепко увязанный длинный, узкий ящик. Были там и другие вещи: одеяла, топор, кофейник и сковорода; но прежде всего обращал на себя внимание длинный, узкий ящик, занимавший большую часть саней.

Впереди собак на широких лыжах с трудом продвигался человек. За санями тащился второй. На санях, в ящике, лежал третий, для которого всякий труд был окончен, которого победила и уничтожила Северная Глушь, — третий был уже неспособен ни двигаться, ни бороться. Северная Глушь не любит движения. Она замораживает воду, чтобы остановить ее бег к морю; она высасывает соки из дерева, и его могучее сердце коченеет от стужи; но с особенной яростью и жестокостью Северная Глушь ломает упорство человека, потому что человек — самое мятежное существо в мире восстающее против закона, который гласит, что всякое движение в конце концов должно прекратиться.

И вот впереди и сзади саней с трудом шли два бесстрашных и непокорных человека, в которых еще не угасла жизнь. Их одежда была сделана из меха и мягкой дубленой кожи. На ресницы, щеки и губы густо налипли кристаллы инея от замерзавшего на воздухе дыхания, и лица их трудно было разглядеть.

Они шли молча, сберегая дыхание для ходьбы. Почти осязаемое безмолвие окружало их со всех сторон.

Прошел час, прошел другой, Бледный свет короткого тусклого дня начал меркнуть, когда в окружающей тишине пронесся слабый, отдаленный вой. Он стремительно взвился кверху, достиг высокой ноты, задержался на ней, дрожа, но не сбавляя силы, а потом постепенно замер. В нем слышались какая-то угрюмая ярость и ожесточение голода.

Человек, шедший впереди, обернулся, поймал взгляд того, который брел позади саней, и оба они кивнули друг другу. И снова тишину прорезал пронзительный вой. Они прислушались, чтобы определить направление звука. Он доносился откуда-то сзади, из тех снежных просторов, которые они только что прошли.

Вскоре послышался ответный вой, он тоже исходил откуда-то сзади, но на этот раз левее.

— За нами гонятся, Билл, — сказал шедший впереди. Голос его прозвучал хрипло и неестественно, и говорил он с явным трудом.

— Дичи мало, — ответил его товарищ. — Вот уже сколько дней я не видел ни одного кроличьего следа.

Они замолчали, но все еще напряженно прислушивались к вою, который поминутно раздавался позади них.

Как только наступила темнота, они повернули собак к небольшой группе сосен на берегу реки и сделали привал. Гроб, поставленный у костра, служил им и столом и скамьей. Сбившись в кучу по другую сторону огня, собаки рычали и грызлись, но не выказывали ни малейшего желания убежать в темноту.

— Что-то они уж слишком жмутся к огню, — заметил Билл.

Генри, присевший на корточки перед костром, стараясь установить (кофейник с куском льда, кивнул. Заговорил он только после того, как сел на гроб и принялся за еду.

— Они тоже свою шкуру берегут, — сказал он. — Знают, что лучше съесть, чем самому быть съеденным. Собак не приведешь.

Билл покачал головой:

— Кто их знает!

Товарищ посмотрел на него с любопытством.

— Первый раз слышу, чтобы ты сомневался в их уме.

— Генри, а ты не заметил, как собаки грызлись, когда я кормил их? — сказал тот, медленно разжевывая бобы.

— Да, возни было больше, чем всегда, — подтвердил Генри.

— Сколько у нас собак, Генри?

— Шесть.

— Так вот… — Билл сделал паузу, чтобы придать больше веса своим словам. — Я тоже говорю, что у нас шесть собак. Я взял шесть рыб из мешка. Дал каждой собаке по рыбе, и одной нехватило, Генри.

— Неправильно сосчитал.

— У нас шесть собак, — безучастно повторил тот. — Я достал шесть рыб. Одноухому рыбы нехватило. Мне пришлось достать еще одну рыбу.

— У нас только шесть собак, — оказал Генри.

— Генри, — продолжал Билл, — я не говорю, что все были собаки, но только их было семь.

Генри перестал жевать, посмотрел через костер ни собак и пересчитал их.

— Сейчас там только шесть, — оказал он.

— Я видел, как одна убежала по смету, — со спокойной настойчивостью ответил Билл. — А было их семь.

Генри взглянул на него с состраданием и оказал:

— Поскорее бы нам с тобой добраться до места.

— Это как же понимать?

— А так, что от этой поклажи, которую мы везем, ты сам не свой стал, вот тебе и мерещится бог знает что.

— Я об этом уж думал, — ответил Билл серьезно. — Как только она побежала, я сразу взглянул на снег и увидел следы. Потом сосчитал собак — их было шесть. Следы остались на снегу. Хочешь взглянуть? Пойдем — покажу.

Генри ничего не возразил и молча продолжал жевать. Съев бобы, он запил их чашкой кофе, вытер рот тыльной стороной руки и оказал:

— Значит, ты думаешь, что это…

Протяжный, тоскливый вой, — дикий и заунывный, донесшийся откуда-тю из темноты, — прервал его слова. Он молча прислушался и потом закончил начатую фразу, махнув рукой в том направлении, откуда шел вой:

— … что это оттуда?

Билл кивнул головой.

— Как ни вертись, больше ничего не продумаешь. Ты же сам слышал, какую грызню подняли собаки.

Протяжный вой слышался все чаще и чаще, издалека доносились ответные завывания, и тишина превратилась в сущий ад. Вой несся со всех сторон, и собаки в страхе сбились в кучу так близко к костру, что огонь подпаливал им шерсть.

Билл подбросил в костер дров и закурил трубку.

— Я вижу, ты совсем захандрил, — сказал Генри.

— Генри…

Билл задумчиво пососал трубку, а потом снова заговорил:

— Я все думаю, Генри: он куда счастливее нас с тобой, — и Билл показал на третьего человека, ткнув пальцем в гроб, на котором они сидели. — Когда мы с тобой умрем, Генри, хорошо, если хоть кучка камней будет лежать над нашими телами, чтобы их не сожрали собаки.

— У нас нет ни родни, ни денег, — добавил Генри. — Вряд ли нас с тобой повезут хоронить в такую даль.

— Чего я никак не могу понять, Генри, это — зачем такому человеку, который был у себя на родине не то лордом, не то чем-то вроде этого и не заботился ни об еде, ни о теплых одеялах, — зачем такому человеку понадобилось рыскать на краю света, по этой всеми забытой стране?..

— Да. Дожил бы до почтенных лет, останься он дома, — подтвердил Генри.

Его товарищ открыл было рот, но раздумал я ничего не оказал. Вместо этого он протянул руку в темноту, стеной надвигавшуюся на них со всех сторон. Во мраке нельзя было разглядеть определенных очертаний; виднелась только пара глаз, горящих, как угли.

Кивком головы Генри указал на вторую пару и на третью. Круг горящих глаз стягивался около их стоянки. Время от времени какая-нибудь пара глаз двигалась или исчезала, с тем чтобы снова появиться секундой позже.

Беспокойство собак усилилось; внезапно., охваченные страхом, они сбились в кучу почти у самого костра, подползли к ногам людей и прижались к ним. В свалке одна из собак попала в костер, она завизжала от боли и страха, и в воздухе запахло паленой шерстью. От этой суматохи кольцо глаз на минуту беспокойно задвигалось и даже чуть-чуть отступило назад, но как только собаки успокоились, оно снова оказалось на прежнем месте.

— Вот несчастье, что у нас нет патронов!

Докурив трубку, Билл ломот своему спутнику разложить меховую постель и одеяло поверх сосновых ветож, которые он еще перед ужином набросал на снег. Генри пробормотал что-то и принялся развязывать мокассины.

— Сколько у тебя осталось патронов? — спросил он.

— Три, — послышалось в ответ. — А надо бы триста. Я бы им показал, дьяволам!

Он злобно погрозил кулаком в сторону горящих глаз и принялся заботливо устанавливать перед огнем мокассины.

— Когда только эти холода кончатся! — продолжал Билл. — Вот уже две недели как стоят морозы в пятьдесят градусов. Не следовало пускаться в это путешествие, Генри. Не нравится оно мне. Не по себе мне как-то. Приехать бы уж поскорее, и дело с концом! Очутиться бы нам с тобой сейчас у камина в форте Мак-Гэрри, поиграть в криббэдж… Много бы я дал за это!

Генри проворчал что-то и стал укладываться. Он уже начал дремать, но голос товарища разбудил его.

— Послушай, Генри, почему собаки не накинулись на ту — пришлую, которой тоже досталась рыба? Вот что меня беспокоит.

— Ты слишком уж беспокоишься, Билл, — последовал сонный ответ. — Раньше с тобой этого не было. Перестань болтать, засни, а утром встанешь как ни в чем не бывало. Изжога у тебя, оттого ты и беспокоишься.

Они спали один подле другого, под общим одеялом, тяжелю дыша. Костер потух, и круг горящих глаз, оцепивший стоянку, смыкался юсе теснее и теснее.

Собаки в страхе обились кучей и то и дело угрожающе рычали, когда какая-нибудь пара глаз подбиралась слишком близко. Раз они зарычали так громко, что Билл проснулся. Он осторожно вылез из-под одеяла, чтобы не разбудить товарища, и подбросил в костер сучьев. Огонь вспыхнул, и кольцо глаз подалось назад.

Случайно Билл взглянул на сбившихся в кучу собак. Он протер глаза и вгляделся пристальнее. Потом снова забрался под одеяло.

— Генри! — окликнул он товарища. — Генри!

Генри застонал, просыпаясь, и опросил:

— Что случилось?

— Ничего, — услышал он, — только их опять семь. Я сейчас пересчитал.

Генри встретил это известие ворчаньем, тотчас же перешедшим в храп, — он снова погрузился в сон.

Утром Генри проснулся первым и поднял товарища с постели. До рассвета оставалось еще часа три, хотя было уже шесть часов утра. Генри в темноте занялся приготовлением завтрака, а Билл свернул одеяла и стал укладывать сани.

— Послушай, Генри, — спросил он вдруг, — сколько, ты говоришь, у нас было собак?

— Шесть.

— Неправильно! — заявил он с торжеством.

— Опять семь? — спросил Генри.

— Нет, пять. Одна пропала.

— Что за дьявол! — крикнул рассвирепевший Генри я, бросив стряпню, подошел пересчитать собак.

— Правильно, Билл, — сказал он. — Фэтти сбежал.

— Пулей умчался. Пойди-ка, сыщи его теперь.

— Пропащее дело, — ответил Генри. — Живьем слопали. Ой, наверное, не один раз тявкнул, когда эти дьяволы принялись его рвать.

— Фэтти всегда был глуповат, — сказал Билл.

— У самой глупой собаки все-таки хватит ума не итти на верную смерть.

Он оглядел остальных собак, быстро оценивая в уме достоинства каждой.

— Вряд ли кто-нибудь из них выкинет такую штуку.

— Их от костра и палкой не отгонишь, — согласился Билл. — Я всегда считал, что у Фэтти не все в порядке.

Таково было надгробное слово, посвященное собаке, погибшей на Северном пути, — и оно было ничуть не хуже многих других эпитафий собакам, да часто и людям.

Глава вторая ВОЛЧИЦА

Позавтракав и уложив в сани свои скудные пожитки, путники покинули приветливый костер и двинулись в темноту. И тотчас же раздался вой — дикий и заунывный вой; волки перекликались друг с другом сквозь мрак и холод. Рассвело в девять часов.

В полдень небо на юге порозовело, в том месте, где кривизна земли встает преградой между полуденным солнцем и страной севера. Но розовый отблеск быстро померк. Серый дневной свет, оставшийся после него, продержался до трех часов, потом и он погас, и над пустынной и застывшей страной опустился полог арктической ночи.

Как только наступила темнота, вой, преследовавший путников и справа, и слева, и сзади, послышался ближе; по временам он раздавался так близко, что собак обдавало волной страха, и они метались, охваченные паникой.

После одного из таких припадков панического страха, когда Билл и Генри снова привели в порядок упряжку, Билл сказал:

— Хоть бы они на какую-нибудь дичь напали и оставили нас в покое!

— Да, это здорово мешает, — согласился Генри.

И они замолчали до следующей стоянки.

Генри нагнулся над закипающим котелком с бобами, подкладывая туда колотый лед, когда его внимание вдруг привлекли к себе звук удара, возглас Билла и пронзительный визг собак. Он выпрямился и успел только разглядеть неясные очертания зверя, промчавшегося по снегу и скрывшегося в темноте. Потом Генри заметил Билла, стоявшего не то с торжествующим, не то с убитым видом среда собак, с палкой в одной руке и с хвостом вяленого лосося в другой.

— Половину все-таки утащила, — объявил он. — Зато я всыпал ей как следует! Слышал, как завизжала?

— А кто это был? — спросил Генри.

— Не разобрал. Могу только сказать, что ноги, и пасть, и шкура у нее имеются, как у всякой собаки.

— Ручной волк, что ли?

— Волк или не волк, только, должно быть, здорово ручной, если является прямо к кормежке и хватает рыбу.

Этой ночью, после ужина, когда они сидели на длинном ящике, покуривая трубки, круг горящих глаз сузился еще больше.

— Хоть бы они стадо лосей где-нибудь спугнули, оставили бы нас в покое, — сказал Билл.

Генри пробормотал что-то не совсем любезное, и минут пятнадцать они сидели молча: Генри — уставившись на огонь, а Билл — на круг горящих глаз, светившийся в темноте совсем близко от костра.

— Хорошо бы сейчас было подкатить к Мак-Гэрри… — снова начал Билл.

— Да брось ты свое «хорошо бы», перестань каркать! — не выдержал Генри. — Изжога у тебя, вот ты и скулишь. Выпей соды — сразу полегчает, и мне с тобой веселее будет.

Утром Генри разбудила отчаянная ругань. Он поднялся на локте и увидел Билла, стоявшего среди собак у разгорающегося костра. С искаженным от бешенства лицом он яростно размахивал руками.

— Хэлло! — крикнул Генри. — Что случилось?

— Фрог убежал, — услышал он в ответ.

— Быть не может!

— Говорю тебе — убежал.

Генри выскочил из-под одеяла и кинулся к собакам. Внимательно пересчитав их, он присоединил свой голос к проклятиям, которые его товарищ посылал по адресу всесильной Северной Глуши, лишившей их еще одной собаки.

— Самая сильная собака была во всей упряжке, — Закончил свою речь Билл.

— И ведь смышленая, — прибавил Генри.

Такова была вторая эпитафия за эти два дня.

Завтрак прошел невесело; оставшуюся четверку собак запрягли в сани. День этот был точным повторением многих предыдущих дней. Путники молча брели по оледеневшему пространству. Безмолвие нарушалось лишь воем преследователей, которые гнались за ними по следам, не показываясь на глаза. С наступлением темноты, когда преследователи на этот раз подошли ближе, вой послышался почти рядом; собаки тревожились, дрожали от страха и в панике снова путали постромки, угнетая этим и без того подавленных людей.

— Ну, безмозглые твари, теперь уж никуда не денетесь, — с довольным видом сказал Билл.

Генри оставил стряпню и подошел посмотреть. Его товарищ не только привязал собак, но прикрепил их, по индейскому способу, к палкам. На шею каждой собаки он надел кожаную петлю. К петле, чтобы собака не могла достать ее зубами, вплотную к шее привязал толстую палку в четыре-пять футов длиной. Другой конец был прикреплен кожаным ремнем к вбитому в землю колу. Собаки не могли перегрызть ремень около шеи, а палки мешали им достать зубами ремень у кола.

Генри одобрительно мотнул головой.

— Одноухого только таким способом и можно удержать, — оказал он. — Он, как ножом, кожу зубами режет, и почти с такой же быстротой. А так к утру все целы будут.

— Ну еще бы! — оказал Билл. — Если хоть одна пропадет, я завтра от кофе откажусь.

— А ведь они знают, что у нас нечем их припугнуть, — заметил Генри, укладываясь спать и показывая на окаймлявший стоянку мерцающий круг. — Пальнуть бы в них разок-другой — живо бы уважение к нам почувствовали. С каждой ночью все ближе и ближе подбираются. Отведи глаза от огня, вглядись-ка в ту сторону. Ну? Видел вон того?

Оба стали с интересом наблюдать за смутными силуэтами, двигавшимися позади костра. Пристально всматриваясь в то место, где в темноте сверкала пара глаз, можно было разглядеть, хотя и не сразу, очертания животного. По временам удавалось даже заметить, как животные переходят с места на место.

Возня среди собак привлекла внимание Билла и Генри. Нетерпеливо повизгивая, Одноухий то рвался с привязи в темноту, то отступал назад, с остервенением грызя палку.

— Смотри, Билл! — прошептал Генри.

В круг, освещенный костром, неслышными шагами, боком проскользнул зверь, похожий на собаку. Он подходил трусливо и в то же время нагло, устремив все внимание на собак, но не упуская из виду и людей. Одноухий рванулся к пришельцу, насколько позволяла палка, и нетерпеливо завизжал.

— Этот дурак, кажется, ни капли не боится, — тихо сказал Вилл.

— Волчица, — шепнул Генри. — Теперь я понимаю, что произошло с Фэтти и с Фрогом. Стая выпускает ее, как приманку. Она завлекает собак, а остальные набрасываются и пожирают их.

В огне что-то затрещало. Полено откатилось в сторону с громким шипеньем. Попуганный зверь одним прыжком скрылся в темноте.

— Знаешь, что я думаю, Генри? — сказал Билл.

— Что?

— Это — тот самый зверь, которого я огрел палкой.

— Тут и думать нечего, — ответил Генри.

— Я вот что хочу сказать, — продолжал Билл — видно, что он привык к кострам, и это мне кажется подозрительным.

— Он знает больше, чем полагается знать уважающему себя волку, — согласился Генри. — Волк, который является к кормежке собак, — бывалый зверь.

— У старика Виллэна была когда-то собака, которая ушла вместе с волками, — размышлял вслух Билл. — Хорошо это помню. Я еще подстрелил ее в стае волков на лосином пастбище у Литл-Стика. Старик Виллэн плакал, как ребенок. Говорил, что целых три года ее не видел. Она все с волками бегала.

— Я думаю, ты правильно рассуждаешь, — этому не один раз приводилось есть рыбу из рук человека.

— Если мне только удастся, я его уложу, будь он волк или не волк! Нам больше нельзя собак терять.

— Да ведь у тебя только три патрона, — возразил Генри.

— А я буду целиться наверняка, — ответил Билл.

Утром Генри снова разжег костер и занялся приготовлением завтрака под храп товарища.

— Уж больно ты хорошо спал, — сказал Генри, поднимая Билла к завтраку. — Будить тебя не хотелось.

Не проснувшись еще как следует, Билл принялся за еду. Заметив, что чашка его пуста, он потянулся за кофейником. Но кофейник стоял возле Генри.

— Слушай, Генри, — сказал он с мягким упреком, — ты ничего не забыл?

Генри внимательно оглянулся вокруг и покачал головой. Билл протянул ему пустую чашку.

— Ты не получишь кофе, — объявил Генри.

— Неужели весь вышел? — испуганно спросил тот.

— Нет.

— Боишься, что у меня пищеварение попортится?

— Нет.

Краска гнева залила лицо Билла.

— Тогда, может быть, ты потрудишься объяснить мне, в чем дело? — сказал он.

— Спэнкер убежал, — ответил Генри.

Медленно, с видом полнейшей покорности, Билл повернул голову и, не сходя с места, пересчитал собак.

— Как это случилось? — безучастно спросил он.

Генри пожал плечами:

— Не знаю. Должно быть, Одноухий перегрыз ему ремень. Сам-то он, конечно, не мог этого сделать.

— Проклятая тварь! — медленно и серьезно оказал Билл, ничем не выдавая кипевшего в нем гнева. — У себя ремень перегрызть не мог, так он у Спэнкера перегрыз.

— Ну, для Спэнкера теперь все тревоги кончились. Он сейчас, наверное, уже переварился и мчится в кишках двадцати волков, — такую эпитафию прочел Генри этой собаке. — Выпей кофе, Билл.

Но Билл покачал головой.

— Ну, выпей, — настаивал Генри, подняв кофейник. Билл отодвинул свою чашку.

— Будь я проклят, если выпью! Сказал, что не буду, если собака пропадет, — значит, не буду.

— Прекрасный кофе! — соблазнял его Генри.

Но Билл стоял на своем и позавтракал всухомятку, сдабривая еду нечленораздельными проклятиями по адресу Одноухого, сыгравшего с ними такую скверную шутку.

— Сегодня на ночь я привяжу их всех поодиночке, — сказал Билл, когда они тронулись в путь.

Пройдя не больше ста ярдов, Генри, шедший впереди, нагнулся и поднял какой-то предмет, попавшийся ему под лыжи. Было темню, он не мог разглядеть, что это такое, но узнал наощупь. Генри швырнул его назад, так что предмет этот, стукнувшись о сани, отскочил прямо к лыжам Билла.

— Может быть, тебе это еще понадобится, — сказал Генри.

Билл ахнул. Все, что осталось от Спэнкера, — палка, которая была привязана ему к шее.

— Начисто сожрали, — сказал Билл. — И ремней на палке не оставили. Здорово же опии проголодались, Генри… Кто знает, как еще кончится наша поездка?..

Генри вызывающе рассмеялся.

— Хотя волки никогда за мной не гонялись, но мне приходилось и хуже этого, а все-таки жив остался. Одной горсточки назойливых тварей еще недостаточно, чтобы доконать твоего покорного слугу, дружище Билл!

— Не знаю, не знаю, — зловещим тоном пробормотал тот.

— Ну вот, когда будем подъезжать к Мак-Гэрри, тогда узнаешь.

— Не очень-то я на это надеюсь, — стоял на своем Билл.

— Ты просто не в духе, и больше ничего, — решительно заявил Генри. — Тебе надо хины принять. Вот, дай только до Мак-Гэрри добраться, я тебе вкачу порцию.

Билл проворчал что-то, выражавшее его несогласие с таким диагнозом, и погрузился в молчание.

День прошел, как и все предыдущие.

Рассвело в девять часов. В двенадцать горизонт на юге порозовел от невидимого в это время года солнца, и наступил хмурый день, который через три часа должна была поглотить ночь.

Как раз в тот момент, когда солнце сделало слабую попытку выглянуть из-за горизонта, Билл вынул из саней ружье и сказал Генри:

— Ты не останавливайся, Генри. Я пойду взглянуть, что там происходит.

— Держался бы ты лучше около саней, — посоветовал ему Генри. — Ведь у тебя всего три патрона. Кто его знает, что может случиться?..

— Ну, кто теперь каркает? — торжествующим тоном спросил тот.

Генри промолчал и пошел дальше один, то и дело беспокойно оглядываясь в пустынную мглу, в которой исчез Билл.

Час спустя Билл доли а л сани.

— Они разбрелись во все стороны, и довольно далеко друг от друга, — оказал он, — но от нас не отстают, хотя рыскают за добычей. Они уверены, что мы не уйдем от них, только знают, что придется потерпеть немного, и тем временем не хотят упускать ничего съедобного.

— То есть им кажется, что мы не уйдем от них, — подчеркнул Генри.

Но Билл оставил эти слова без внимания.

— Я некоторых видел. Здорово тощие! Наверное, им давно ничего не перепадало, если не считать Фэтти, Фрога и Спэккера. А их так много, что они съели и не почувствовали. Здорово отощали. Ребра — как стиральная доска, и животы совсем подвело. Одним словом, плохи их дела. Того и гляди, взбесятся, а тогда держи ухо востро!

Через несколько минут Генри, который шел теперь за санями, издал тихий, предостерегающий свист.

Билл оглянулся и спокойно остановил собак. За поворотом, который они только что прошли, по их свежим следам бежал пушистый зверь. Принюхиваясь к снегу, он бежал леткой, скользящей рысцой. Когда люди остановились, остановился и он, вытянув к ним морду и втягивая вздрагивавшими ноздрями доносившийся до него запах людей.

— Волчица, — оказал Билл.

Собаки легли на снег. Он прошел мимо них к товарищу, стоявшему около саней. Оба стали разглядывать странного зверя, который уже несколько дней преследовал их и уничтожил половину собачьей упряжки.

Выждав и осмотревшись, зверь сделал несколько шагов вперед. Он повторял этот маневр до тех пор, пока не подошел к саням ярдов на сто. Потом остановился около кучки сосен, поднял морду и, поводя носом, стал внимательно следить за наблюдавшими за ним людьми. В этом взгляде было что-то тоскливое, напоминавшее взгляд собаки, но без тени собачьей преданности. Это была тоска, рожденная голодом, жестоким, как волчьи клыки, безжалостным, как стужа.

Для волка зверь был велик, и, несмотря на его худобу, видно было, что он принадлежит к самым крупным представителям своей породы.

— Ростом фута в два с половиной, — определил Генри. — И в длину наверняка около пяти будет.

— Не совсем обычная масть для волка, — заметил Билл. — Я никогда рыжих не видал. А этот почти коричневый.

Конечно, зверь был совсем не коричневой масти. Шерсть у него была настоящая волчья. Преобладал в ней серый волос, но легкий красноватый оттенок, то исчезающий, то появляющийся снова, создавал обманчивое впечатление, — шерсть казалась то серой, то вдруг отливала рыжеватой краской, с трудом подходившей под обычное определение этого цвета.

— Самая настоящая эскимосская собака, — сказал Билл. — Того и гляди, хвостом завиляет.

— Эй, ты, эскимос! — позвал он. — Подойди-ка сюда… как там тебя зовут!

— Да он ни капельки не боится, — засмеялся Генри.

Его товарищ громко крикнул и погрозил зверю кулакам, однако, тот не проявил ни малейшего страха. Можно было заметить только, что волчица еще больше насторожилась. Она продолжала смотреть на них все с той же беспощадной голодной тоской. Перед ней было мясо, а волчица голодала. И если бы у нее только хватило смелости, она кинулась бы на людей и сожрала их.

— Слушай, Генри, — сказал Билл, бессознательно понизив голос до шопота под влиянием своих мыслей. — У нас три патрона. Но ведь е» е можшо наповал убить. Тут не промахнешься. Трех собак как не бывало, — надо же положить конец этому. Что ты на это окажешь?

Генри мотнул головой в знак согласия.

Билл незаметно вытащил ружье из саней, поднял было его, но так и не донес до плеча. Как раз в это мгновение волчица прыгнула с тропы в сторону и скрылась среди сосен. Они посмотрели друг на друга. Генри многозначительно засвистал.

— Ну, как же я не догадался! — выругал себя Билл, кладя ружье на место. — Как же такому волку не знать ружья, когда он знает время кормежки собак! Говорю тебе, Генри, во всех наших неучастиях она виновата. Если бы не эта тварь, у нас сейчас было бы шесть собак, а не три. Попомни мое слово, Генри? — я до нее доберусь. На открытом месте ее не убьешь — слишком умна. Но я ее выслежу. Я подстрелю эту тварь из засады.

— Только далеко не отходи, — предупредил его спутник. — Если стая набросится, три патрона тебе не помогут. Это зверье отчаянно проголодалось, а раз уж они решатся напасть, тебе не сдобровать, Билл.

В эту ночь остановка была сделана рано. Три собаки не могли тащить сани ни так быстро, ни так долго, как это делали шесть; они заметно выбились из сил. Оба путника быстро улеглись спать, после того как Билл привязал собак подальше друг от друга, чтобы они не перегрызли ремней. Но волки осмелели и ночью не один раз будили людей. Они подходили так близко, что собаки начинали бесноваться от страха, и для того, чтобы удерживать осмелевших хищников на расстоянии, приходилось то и дело подкидывать сучья в костер.

— Я слышал от моряков, что акулы иногда плавают за кораблями, — сказал Билл, забираясь под одеяло после одной из таких прогулок к костру. — Так вот, волки — это сухопутные акулы. Они свое дело получше нас с тобой знают и бегут за нами вовсе не для моциона. Попадемся мы им, Генри. вот увидишь, попадемся.

— Ты уже наполовину попался, если столько говоришь об этом, — отрезал Генри. — Кто боится порки, тот уже наполовину выпорот. Можно подумать, что ты уже наполовину съеден.

— Они приканчивали людей и получше нас с тобой, — ответил Билл.

— Да перестань ты каркать! Сил моих больше нет!

Генри сердито перевернулся на другой боле, удивляясь тому, что Билл промолчал. Это на него не было похоже, потому что резкий тон легко выводил его из себя. Генри долго думал об этом, прежде чем заснуть, но в конце концов веки его начали слипаться, и он погрузился в сон с такой мыслью: «Хандрит Билл. Надо будет его подбодрить завтра».

Глава третья ПЕСНЬ ГОЛОДА

По началу день сулил удачу. За ночь не пропало ни одной собаки, и путники бодро двинулись в путь среди окружающего их безмолвия, мрака и холода. Билл как будто не вспоминал о мрачных предчувствиях, тревоживших его прошлой ночью, и даже подшучивал над собаками, когда на одном из поворотов они опрокинули сани. Все смешалось в кучу. Перевернувшись, сани застряли между деревом и громадным валуном, и чтобы разобраться во всей этой путанице, пришлось распрячь собак. Оба нагнулись над санями, стараясь поднять их, как вдруг Генри увидел, что Одноухий убегает в сторону.

— Назад, Одноухий! — крикнул он, вставая с колен и поворачиваясь лицом к собаке.

Но Одноухий кинулся бежать, волоча по снегу постромки. А там, на только что пройденном ими пути, его поджидала волчица. Подбежав к ней поближе, Одноухий навострил уши, перешел на легкий мелкий шаг и остановился. Он глядел на нее внимательно и недоверчиво, но по всему было заметно, что его тянет к волчице. А она как будто даже улыбалась ему, скорее благожелательно, чем угрожающе скаля зубы. Волчица сделала несколько игривых прыжков и остановилась. Одноухий пошел к ней, все еще с опаской, настороженно, задрав хвост, навострив уши и высоко подняв голову.

Он попробовал обнюхать ее, но волчица подалась назад, лукаво заигрывая с ним. Каждый раз, как он делал шаг вперед, она отступала назад. И так, шаг за шагом, волчица увлекала Одноухого за собой, все дальше от защиты людей. Раз как будто неясное подозрение пронеслось у него в мозгу. Одноухий повернул голову и посмотрел на опрокинутые сани, на своих товарищей по упряжке и на подзывавших его людей. Но если что-нибудь подобное и мелькнуло в голове у пса, волчица вмиг рассеяла все его подозрения; она подошла, на одно мгновенье коснулась его носом, а потом снова начала, играя, отходить все дальше и дальше от наступавшего на нее Одноухого.

Тем временем Билл вспомнил о ружье. Но оно лежало под санями, и пока Генри помог ему разобрать поклажу, Одноухий и волчица так близко подошли друг к другу, что стрелять на таком расстоянии было рискованно.

Слишком поздно понял Одноухий свою ошибку. Еще не догадываясь, в чем дело, Билл и Генри видели, как он повернул и бросился бежать по направлению к ним. Они увидели штук двенадцать тощих серых волков, мчавшихся под прямым углом к дороге, наперерез Одноухому. В одно мгновенье волчица оставила всю свою игривость и лукавство. С рычаньем кинулась она на Одноухого. Тот отбросил ее плечом, убедился, что обратный путь отрезан, и, все еще надеясь добежать до саней, изменил направление и бросился к ним по кругу. С каждой минутой волков становилось все больше и больше. Волчица, не отставая, неслась за собакой, держась на расстоянии одного прыжка от нее.

— Куда ты? — вдруг крикнул Генри, схватив товарища за плечо.

Билл стряхнул его руку.

— Довольно! — сказал он. — Больше они ни одной собаки не получат!

С ружьем в руке он бросился в кустарник, окаймлявший дорогу. Его намерения были совершенно ясны. Приняв сани за центр круга, по которому бежала собака, Билл рассчитывал пересечь его между Одноухим и его преследователями. Среди бела дня, имея в руках ружье, отогнать волков и спасти собаку было вполне возможно.

— Осторожнее, Билл! — крикнул ему вдогонку Генри. — Не рискуй зря!

Генри сел на сани и решил ждать. Больше ему ничего не оставалось делать. Билл уже скрылся из виду; в кустах и среди растущих кучками сосен то появлялся, то снова исчезал Одноухий. Генри понял, что положение собаки безнадежно. Она прекрасно сознавала опасность, но ей приходилось бежать по внешнему кругу, тогда как стая волков мчалась по внутреннему, более узкому. Нечего было и думать, что Одноухий сможет настолько опередить своих преследователей, чтобы пересечь их путь и добраться до саней. Обе линии каждую минуту могли встретиться. Генри знал, что где-то там, в снегах, заслоненные от него деревьями и зарослью, в одной точке должны сойтись стая волков, Одноухий и Билл.

Все произошло быстро, гораздо быстрее, чем он ожидал. Раздался выстрел, потом еще два, один за другим, — Генри понял, что заряды у Билла вышли. Вслед за этим послышались громкое рычанье и визг. Генри различил голос собаки, взвывшей от боли и ужаса, и вой раненого, очевидно, волка.

И все. Рычание смолкло. Визг прекратился. Над пустыней снова нависло безмолвие.

Генри долго сидел на санях. Ему незачем было итти туда. Все было ясно, как будто встреча Билла со стаей произошла у него на глазах. Только один раз он вскочил с места и поспешно вытащил из-под саней топор; но затем снова опустился на сани и долго сидел нахмурившись, а две уцелевшие собаки жались к его ногам и дрожали от страха.

Наконец, он поднялся — так устало, как будто мускулы его потеряли всякую упругость, и принялся запрягать собак. Одну постромку он надел себе на плечи и вместе с ними потащил сани. Но шел он недолго и, как только стало темнеть, сделал остановку и заготовил как можно больше сучьев. Потом накормил собак, поужинал и устроил себе постель около самого востра.

Но Генри не суждено было уснуть. Не успел он закрыть глаза, как волки подошли чуть ли не вплотную к огню, Чтобы разглядеть их, уж не нужно было напрягать зрение. Тесным кольцом окружили они костер, и Генри совершенно ясно видел, как одни из них лежали, другие сидели, третьи подползали на брюхе поближе к огню или бродили вокруг него. Некоторые даже спали. Они свертывались на снегу клубком, по-собачьи, и спали крепким сном, который теперь был ему недоступен.

Генри развел большой костер, так как знал, что только огонь служит преградой между его телом и клыками голодных волков. Обе собаки не отходили от человека, тянулись к нему, прося защиты, выли, взвизгивали и принимались отчаянно рычать, если какой-нибудь волк подбирался ближе остальных. Заслышав рычанье собак, весь круг приходил в движение, волки вскакивали со своих мест и порывались вперед, нетерпеливо воя и рыча. Потом снова укладывались на снегу и один за другим погружались в сон.

Круг смыкался все теснее и теснее. Мало-помалу, дюйм за дюймом, то один, то другой волк ползком подбирался вперед, пока все они не оказывались на расстоянии почти одного прыжка от Генри. Тогда он выхватывал из костра головни и швырял ими в стаю. Это вызывало поспешное отступление, сопровождаемое разъяренным воем и испуганным рычаньем, если пущенная меткой рукой головня попадала в какого-нибудь слишком смелого волка.

Утро застало Генри осунувшимся и измученным, глаза у него запали от бессонной ночи. В темноте он сварил себе завтрак, а в девять часов, когда дневной свет разогнал волков, принялся за дело, которое обдумал в долгие ночные часы. Срубив несколько молодых сосен, он устроил из них помост и привязал его высоко к деревьям. Затем, с помощью собак, поднял на канате гроб и установил его на этом помосте.

— До Билла добрались, и до меня, может быть, тоже доберутся, но вас-то, молодой человек, они не достанут, — сказал он, обращаясь к мертвецу, погребенному высоко на деревьях.

После этого Генри пустился в путь. Пустые сани легко подпрыгивали за прибавившими ходу собаками, которые тоже знали, что опасность минует их только тогда, когда они доберутся до форта Мак-Гэрри.

Теперь волки преследовали его еще более открыто, спокойной рысцой бежали они сзади саней и рядом, высунув языки, поводя тощими боками. Волки были до того худы, — кожа да кости, только мускулы проступали, как веревки, — что Генри удивлялся, как они держатся на ногах и не валятся в снег.

Он боялся, что темнота застанет его в пути. В полдень солнце не только согрело южную часть неба, но даже бледный золотистый ободок показался над горизонтом. Генри принял это как доброе предзнаменование. Дни становились длиннее. Солнце дольше оставалось на небе. Но как. только приветливые лучи его померкли, Генри сделал привал. До полной темноты оставалось еще несколько часов серого дневного света и мрачных сумерек, и он употребил их на то, чтобы запасти как можно больше сучьев.

Вместе с ночью к нему пришел ужас. Волки осмелели, да и проведенная без сна ночь сказывалась на Генри. Закутавшись в одеяло, положив топор между колен, он съежился около костра и никак не мог преодолеть дремоту. Обе собаки жались к нему вплотную. Один раз он проснулся и в каких-нибудь двенадцати футах от себя увидел большого серого волка, одного из самых крупных во всей стае. Зверь медленно потянулся, как разленившаяся собака, и всей пастью зевнул Генри прямо в лицо, поглядывая на пего, как на свою собственность, словно человек был всего-навсего добычей, которая рано или поздно, а достанется ему.

Такая уверенность чувствовалась в поведении всей стаи. Генри насчитал штук двадцать волков, уставившихся на него голодными глазами или спокойно спавших на снегу. Они напоминали ему детей, которые собрались вокруг накрытого стола и ждут только разрешения, чтобы приступить к еде. И этой едой суждено стать ему! Он задавал себе вопрос: когда же волки начнут свое пиршество?

Подкладывая сучья в костер, Генри заметил, что теперь он совершенно по-новому относится к своему телу. Он наблюдал за работой мускулов и с интересом разглядывал хитрый механизм пальцев. При свете костра он несколько раз подряд сгибал их, то поодиночке, то все сразу, то растопыривал, то быстро сжимал в кулак. Он изучал строение ногтей, постукивал кончиками пальцев то сильнее, то мягче, испытывая чувствительность своей нервной системы. Все это восхищало Генри, и он внезапно проникся большой нежностью к своему телу, которое работало так легко, так точно и совершенно. Потом он бросал боязливый взгляд на волков, смыкавшихся вокруг него все теснее, и его, словно громом, поражала вдруг мысль, что это чудесное тело, эта живая плоть есть не что иное, как мясо — предмет вожделения прожорливых зверей, которые разорвут, раздерут его своими клыками, утолят им голод, так же, как он сам не раз утолял свой голод мясом лося и кролика. Он очнулся от дремоты, граничившей с кошмаром, и увидел перед собой рыжую волчицу. Она сидела на расстоянии каких-нибудь шести футов от костра и тоскливо поглядывала на человека. Обе собаки скулили и рычали у него в ногах, но волчица не обращала на них никакого внимания. Она смотрела на человека, и в течение нескольких минут он отвечал ей тем же. В волчице не было ничего свирепого. В главах ее светилась страшная тоска, но Генри знал, что тоска эта порождена страшным голодом. Он был пищей, и вид этой пищи возбуждал в волчице вкусовые ощущения. Пасть ее была разинута, слюна капала на снег, и волчица облизывалась, предвкушая наслаждение.

Безумный страх охватил Генри. Он быстро протянул руку за головней, чтобы швырнуть ею в волчицу. Но не успел он и дотронуться до головни, как волчица отпрыгнула назад, и он догадался, что зверь этот привык к тому, чтобы в него швыряли чем попало. Прыгая назад, волчица огрызнулась, оскалив белые клыки до самых десен; глаза ее потеряли всю свою тоскливость и засветились такой кровожадной злобой, что Генри вздрогнул. Он взглянул на свою руку, заметил, с какой ловкостью пальцы держали головню, как они прилаживались ко всем ее неровностям, охватывая со всех сторон грубое дерево, как мизинец, помимо его воли, сам собой отодвинулся подальше от горячего места, — и в ту же минуту он ясно предоставил себе, как белые зубы волчицы вонзаются в эти тонкие, нежные пальцы и рвут их. Никогда еще Генри не любил своего тела так, как теперь, когда существование его было так непрочно.

Всю ночь Генри отбивался от голодной стаи горящими головнями, а когда бороться с дремотой уже не было сил, его пробуждали визг и рычанье собак. Наступило утро, но впервые за все время волки не разбежались до дневного света. Человек напрасно ждал этого. Они попрежнему оцепляли костер кольцом и смотрели на Генри с такой наглой уверенностью, что он снова лишился мужества, которое вернулась было к нему вместе с дневным светом.

Генри сделал отчаянную попытку тронуться в путь, но едва он вышел из-под защиты огня, как на него бросился самый смелый волк из стаи; однако, прыжок был плохо рассчитан, и волк промахнулся. Генри спасся только тем, что отпрыгнул назад, и зубы волка щелкнули в каких-нибудь шести дюймах от его бедра.

Вся стая, вскочив на ноги, кинулась к нему, и только горящие головни отогнали ее на почтительное расстояние.

Даже при дневном свете Генри не осмеливался отойти от огня, чтобы нарубить сучьев. Футах в двадцати от саней стояла громадная засохшая сосна. Он потратил половину дня, чтобы растянуть до нее цепь костров, все время держа наготове для своих преследователей несколько горящих веток. Добравшись до дерева, он оглянулся вокруг, высматривая, где больше хвороста, чтобы свалить сосну в том направлении.

Эта ночь была точным повторением предыдущей, с той только разницей, что Генри почти не мог бороться со сном. Он уже не просыпался от рычанья собак. К тому же они рычали не переставая, и его притупившийся, погруженный в дремоту мозг уже не разбирался в оттенках рычания.

Вдруг он проснулся, как будто от толчка. Волчица стояла в каком-нибудь шаге от него. Машинально, не выпуская головни из рук, он ткнул ею в оскаленную пасть волчицы. Она отпрянула назад, воя от боли, а Генри с наслаждением вдыхал запах паленой шерсти и горелого мяса, глядя, как зверь трясет головой и злобно рычит уже в нескольких футах от него.

На на этот раз, прежде чем заснуть, он привязал к правой руке тлеющий сосновый сучок. Едва Генри закрывал глаза, как боль от ожога заставляла его проснуться. Так продолжалось несколько часов. Просыпаясь, он отгонял волков горящими головнями, подбрасывал в огонь ветки и снова прилаживал сучок на руку. Все шло хорошо; но в одно из таких пробуждений Генри плохо привязал сучок, и как только глаза его закрылись, он выпал у него из руки.

Ему снился сон. Форт Мак-Гэрри. Тепло, уютно. Он играет в криббэдж с начальником фактории. И ему снился, что волки осаждают форт. Волки воют у самых ворот, и он с начальником по временам отрываются от игры, чтобы прислушаться к вою и посмеяться над тщетными усилиями волков проникнуть внутрь форта. Потом — какой странный сон ему снился! — раздался треск. Дверь распахнулась настежь. Волки ворвались в комнату. Они кинулись на него и на начальника. Как только дверь распахнулась, вой стал нестерпимо громким, он уже тревожил его. Сон принимал какие-то другие очертания, Генри не мог еще понять — какие, но вой не прекращался ни на одну минуту.

А потом он проснулся и услышал вой уже наяву. Кругом стояли оглушительное рычание и лай. Волки бросились на Генри. Все они были тут — около него, над ним. Чьи-то зубы влились ему в руку. Инстинктивно он прыгнут в костер и, прыгая, почувствовал, как острые зубы полоснули его по ноге. И вот началась борьба огнем. Толстые рукавицы защищали его руки от огня, он полными горстями расшвыривал во все стороны горящие угли, и костер стал под конец чем-то вроде вулкана.

Но это не могло продолжаться долго. Лицо у Генри покрылось волдырями, брови и ресницы были опалены, и жар становился нестерпимым. Схватив в каждую руку по головне, он прыгнул ближе к краю костра. Волки отступили. По обеим сторонам, всюду, куда только падали горящие угли, шипел снег, и по отчаянным прыжкам, фырканью и рычанью какого-нибудь отступающего волка можно было догадаться, что он наступил на уголь.

Расшвыряв головни, человек сбросил тлеющие рукавицы и принялся топать по снегу ногами, чтобы охладить их. Обе собаки исчезли, и он прекрасно знал, что они послужили очередным блюдом на том затянувшемся пиру, который начался с Фэтти и в один из ближайших дней, может быть, закончится им самим.

— А все-таки вы еще не добрались до меня! — крикнул он, бешено погрозив кулаком голодным Зверям.

Услышав его голос, вся стая встревожилась, раздалось рычание, а волчица подкралась еще ближе и уставилась на него тоскливыми, голодными глазами.

Генри принялся обдумывать новую мысль, которая пришла ему в голову. Разложив костер широким кольцом, он бросил на тающий снег свою постель и сел на ней внутри этого кольца. Как только человек скрылся за огненной оградой, вся стая с любопытством окружила ее, чтобы посмотреть, куда он девался. До сих пор им не было доступа к огню, а теперь они уселись вокруг него тесным кругом и, как собаки, жмурились, зевали и потягивались в непривычном для них тепле. Потом волчица села, уставилась мордой на звезду и начала выть. Волки один за другим подтягивали ей, и, наконец, вся стая село на задние лапы и, уставившись мордами в небо, затянула песнь голода.

Стало светать, потом наступил день. Костер догорал. Сучья подходили к концу, надо было возобновить запас. Человек попытался выйти за пределы огненного кольца, но волки кинулись ему навстречу. Горящие головни заставляли их отскакивать в стороны, но назад они уже не убегали. Тщетно старался Генри прогнать их. Убедившись, наконец, в безнадежности этой попытки, он отступил внутрь горящего кольца, и в это время волк прыгнул на него, но промахнулся и всеми четырьмя лапами попал в огонь. Воя и рыча от страха, зверь отполз от костра, чтобы остудить на снегу обожженные лапы.

Генри, сгорбившись, сидел на одеяле, уткнув в колени голову. По безвольно опущенным плечам и поникшей голове можно было понять, что человек отказался от борьбы. Время от времени он поднимал голову и смотрел на догоравший костер. Кольцо огня и горячих углей уже кое-где разомкнулось, распалось на отдельные костры. Свободный проход между ними все увеличивался, а костры уменьшались.

— Ну, теперь вы, кажется, можете меня слопать, — пробормотал Генри. — Мне все равно, я хочу спать…

Проснувшись на секунду, он увидел между двумя кострами прямо перед собой волчицу, смотревшую на него пристальным взглядом.

Спустя несколько минут, которые показались ему часами, он снова проснулся. Произошла какая-то непонятная перемена, — настолько непонятная для него, что он сразу очнулся. Что-то случилось. Сначала он не мог понять, что именно. Потом догадался. Волки исчезли. Только по вытоптанному кругом снегу можно было судить, как близко они подобрались к нему.

Волна дремоты снова охватила Генри, голова его упала на колени, но вдруг он вздрогнул и проснулся.

Откуда-то доносились людские голоса, скрип саней, нетерпеливое повизгивание собак. Со стороны реки к стоянке между деревьями подъезжали четверо саней. Шесть человек окружили Генри, скорчившегося в кольце угасающего огня. Они расталкивали и трясли его, стараясь привести в чувство. Он посмотрел на них, как пьяный, и пробормотал странным, вялым голосом:

— Рыжая волчица… приходила к кормежке собак… Сначала сожрала собачий корм… потом собак… А потом сожрала и Билла…

— Где лорд Альфред? — крикнул ему в самое ухо один из приехавших, грубо тряхнув его за плечо.

Он медленно покачал головой.

— Его она не сожрала… Он там, на деревьях… у последней стоянки.

— Умер? — Крикнул тот.

— Да. В гробу, — ответил Генри.

Он сердито дернул плечом, высвобождаясь от наклонившегося над ним человека.

— Оставьте меня в покое, я никуда не гожусь. Спокойной ночи…

Веки его дрогнули и закрылись, голова упала «а грудь. И как только он лег на одеяла, в морозном воздухе раздался громкий храп.

Но, кроме храпа, слышались и другие звуки. Издали, еле уловимый на таком расстоянии, доносился вой голодной стаи, погнавшейся за другой добычей взамен только что ускользнувшего человека.