Белый ксеноархеолог

Богословский казус

Как я уже упоминал, на нашей базе имелся храм, который я посещал каждое воскресенье – Гемелл следил за тем, чтобы это было буквально каждое воскресенье, когда я не в экспедиции, благодаря чему запах воска и ладана однозначно ассоциировался у меня с этим днем недели. До появления на свет Драганы Лира тоже составляла мне компанию, несколько раз даже пела в хоре, и ее голос, чистый и высокий, разливался под сводами. А иногда я помогал в алтаре.

И вот однажды мы приходим в храм, а там Надя! И, конечно, она стала эпицентром всеобщего внимания. Взгляды прихожан буквально прилипли к ней. И не только прихожан, вот и алтарник-матрос, выходя со свечой, глаза таращит, и отец Варух в те моменты, когда к народу поворачивается, хотя и старается виду не подать, а все же нет-нет да и стрельнет взглядом в ее сторону. Певчие стоят на клиросе и на нее пялятся, а в перерывах между пением перешептываются да улыбаются.

И есть отчего: на ней традиционное русское платье в пол, а на голове платок белый повязан, булавкой заколот. И все это на четырехглазой неккарке!

– Это ты ее так нарядила? – спросил я шепотом Лиру, еле сдерживаясь от смеха.

– Кто же еще! – весело шепнула она в ответ.

Когда во время ектеньи Надя начала креститься правильно сложенным троеперстием, по храму прокатился гул удивленных бормотаний.

– А прийти ей сюда – тоже твоя идея?

– Нет, она сама захотела.

«Разговаривающим во время службы посылаются скорби!» – с укором напомнил Гемелл. Пришлось прервать разговор до конца литургии.

В принципе, с учетом страстного желания Нади интегрироваться в человечество ее интерес к нашей религиозной стороне жизни был неудивителен. Мне стало любопытно, во что выльется этот духовный эксперимент, и я решил занять позицию наблюдателя. Надолго ли хватит ее пыла?

Оказалось, что надолго. На службы она ходила регулярно, чем заслужила скупое одобрение Гемелла. Прихожане постепенно привыкли к ее виду и перестали глазеть. Разве что дети не могли скрыть любопытства. С ней стали заговаривать, знакомиться и улыбались уже не из-за диковинного внешнего вида, а по-доброму.

Но улыбались не все. Маргарита Ивановна, немолодая женщина, стоящая за свечным ящиком, наоборот, сурово поджимала губы при виде ее, а когда Надя подходила, чтобы взять свечи, шумно вздыхала, чуть ли не фыркала.

Пару месяцев спустя я вдруг увидел свечницу в нашем офисе. Маргарита Ивановна сказала, что пришла поговорить со мной, и я провел ее в кабинет.

– Ладно, Сергей Петрович, пошутили, и хватит, – решительно сказала она, усаживаясь напротив меня. – Пошутили, и хватит, я говорю.

– Пошутили про что? – вежливо спросил я, хотя уже догадался, о чем речь.

– Да вы и так уже догадались, – прозорливо ответила Маргарита Ивановна. – Я все понимаю, у вас тут важные вещи, наука и все такое, первый контакт, или какой он там у вас. Но вера наша – это не материал для ваших экспериментов, понимаете? Для нас это святыня!

А вот тут я не понял. Точнее, не сразу, но по мере того, как стремительным потоком неслась речь этой почтенной дамы, благоухающей церковными ароматами, до меня дошло.

– Вы думаете, что я подговорил Надю ходить в храм? – с удивлением спросил я. – Что это наш эксперимент?

– А что, не так, что ли?

– Нет! Она сама так решила. Сама захотела.

– Ну, как захотела, так пусть и расхочет!

Мне стал не нравиться этот разговор.

– Простите, вы что, запрещаете Наде ходить в храм?

– Я не начальство, чтобы запрещать. Но я пришла поговорить с вами как верующая с верующим. Вы же ходите на службы, причащаетесь. Неужели без веры?

– Я верующий.

– Значит, должны понимать.

– Понимать что?

Маргарита Ивановна придвинулась ко мне и отчеканила:

– Что этому. Не место. В храме!

– Почему?

– Потому что это – не человек.

– Да, но… даже кошкам можно. Надя не хуже кошки.

– Кошек в храм пускают, чтобы мышей ловили. Кошки не совершают крестное знамение, не ставят свечей и не ходят на огласительные беседы! Того и гляди это существо еще и креститься надумает!

Я был поражен. Наверное, из-за Гемелла я привык к мысли, что инопланетянин вполне может уверовать в христианство. Хотя поначалу это воспринималось совершенно кринжово, но тогда я был атеистом. А с точки зрения верующих, мне казалось, что, наоборот, это круто, если твоей верой начинают интересоваться даже представители иных космических цивилизаций. Но вот передо мной сидит Маргарита Ивановна, и для нее это совсем не круто. Вместо радости – резкое неприятие, за которым сквозит страх. И, видимо, она в этом не одинока.

– Вас отец Варух послал поговорить со мной?

– Нет. – Впервые за весь разговор женщина смутилась и даже как будто покраснела.

Что ж, может, и не посылал, но знал, что она хочет прийти. И не возражал. Мне стало совсем грустно.

– Значит, вы не хотите запрещать Наде ходить в храм, но хотите, чтобы я запретил? – подытожил я. – И как же я ей это скажу?

– Вы человек ученый. Слова найдете.

– Ну, как выгонять людей из храма, меня не учили.

– Она не человек, Сергей Петрович. Вы вот сердитесь на меня, вижу ведь, что сердитесь. Думаете, что я злая бабка, не люблю эту… Надю. Да если что-то нужно помочь ей, ну, там, освоиться, научиться чему-то по хозяйству, только скажите, я с радостью. И приду, и помогу, и научу. Пусть живет у нас, и пусть у нее все будет хорошо! Но в храме… Неужели, миленький, вы не чувствуете, когда она там, как это неправильно?

Я вдруг увидел слезы в глазах Маргариты Ивановны, и это совершенно выбило меня из колеи.

– Я… – от смущения мне даже сложно было слова подобрать, – я обдумаю то, что вы сказали.

– Подумайте хорошенько, голубчик, Христом Богом прошу!

И я, разумеется, подумал. Конечно, у Маргариты Ивановны не было никаких полномочий, и я мог бы просто проигнорировать этот разговор. Но ее слезы задели меня за живое. То, что поначалу я воспринял просто как ксенофобию, стало выглядеть сложнее, будто то, что Надя ходит в храм, как-то оскверняет святыню.

И ведь Маргарита Ивановна действительно не была злобной бабкой: это добрая, внимательная женщина, которая и улыбнется, и слово приветливое скажет всякому входящему, и со скорбящим погорюет, и с веселым порадуется… И если такой человек чувствует боль при виде Нади в храме, то, может, и впрямь тут происходит что-то глубоко неправильное, чего я не понимаю просто потому, что лишь недавно стал верующим?

Лира и Гемелл считали, что «тетка просто не привыкла к новому» и никакого осквернения тут не происходит. Однако я решил обсудить этот вопрос с тем, кто в делах веры разбирался куда как больше нас всех вместе взятых, – с отцом Варухом. Но сразу не успел, нас направили в экспедицию на Фомальгаут-2. А после возвращения я первым делом пошел к нему.

– Проходите, – пригласил он меня в свой кабинет, пронизанный запахом старых бумажных книг. – Очень рад. Я и сам хотел с вами поговорить. Вы ведь по поводу Нади?

– Да. Она что-то натворила?

– Нет. – Отец Варух включил чайник, чтобы вскипятить воду. – На самом деле она, как ни странно, самая лучшая моя прихожанка. Все службы посещает неукоснительно, не опаздывает и не уходит пораньше, проповеди слушает внимательно и вникает в сказанное. Стала посещать огласительные беседы, читать Евангелие, катехизис и усвоила все идеально. Я уж ее вопросами заваливал и с той стороны, и с этой… Отвечает безупречно и со всем согласна, во все верит… По крайней мере, так она говорит.

Достав из серванта простые белые кружки, он бросил по чайному пакетику в каждую.

– Вы считаете, что ей не стоит ходить в храм? – прямо спросил я.

– Что? Ходить? Нет, пусть ходит. С этим проблем нет. Но она тут подошла ко мне после беседы и спрашивает, вся такая скромная, глазки в пол: «Батюшка, а я творение Божие?» Я ей отвечаю: «Конечно, Наденька. Мы ведь в символе веры говорим, что Бог – Творец всех видимых и невидимых. А ты точно видимая, значит, творение Божие».

Резко нарастающий шум кипящей воды завершился щелчком отключения чайника. Отец Варух прервал рассказ, чтобы наполнить кружки. Одну из них, дымящуюся, поставил на столик передо мной, а со второй уселся в кресло напротив.

– Ну и вот, тогда она мне говорит: «А в Евангелии от Марка Господь Иисус Христос заповедовал: идите, проповедуйте Евангелие всему творению, кто будет креститься, спасен будет, а кто не будет креститься, осужден будет. Я не хочу, батюшка, быть осужденной. Что мне надо сделать, чтобы креститься?»

На протяжении его речи я задумчиво смотрел, как темнеет вода в кружке, окрашиваясь в коричневый цвет.

– Не то чтобы этот вопрос с ее стороны стал для меня неожиданным, но то, как она его преподнесла…

– И что вы решили? – не выдержал я.

– Разумеется, обратиться к начальству. Дело-то не рядовое. Написал владыке.

– А он что?

– Тоже решил обратиться к начальству. Передал вопрос патриарху.

– А патриарх, в свою очередь?

– Спустил распоряжение в богословскую комиссию, чтобы они разобрались и представили свое мнение.

– Ну, это надолго.

– Да, полагаю, так. Возможно, к тому времени, как комиссия подготовит ответ, океаны высохнут и звезды погаснут.

– Что ж, мудро, – вынужден был согласиться я. – А о чем вы тогда со мной хотели поговорить?

– Иногда мне приходит помысел о том, чтобы, не дожидаясь комиссии и благословения священноначалия, взять и покрестить ее. И будь что будет. Пусть даже меня снимут потом. По-человечески мне жалко Надю. Она уверовала, все принимает, все выполняет, а мы как будто закрываем перед ней двери в Царство Небесное просто из-за наших страхов. С другой стороны, я не уверен, а так ли смотрит на это Господь, как я? И решение патриарха не торопиться, думаю, связано с тем же – дать Богу время явить Свою волю.

Осторожно отпив из кружки, отец Варух продолжил:

– Ну а с третьей стороны, я иногда думаю: а что именно стоит за ее желанием креститься? И за ее словами о вере? Это же совсем иное существо, возможно, она вкладывает во все это иные смыслы, с которыми крестить нельзя. Не вообще всех инопланетян, а конкретно ее нельзя. И вот об этом я хотел с вами поговорить, ведь вы знаете Надю лучше меня. И вообще неккарцев. Насколько это серьезно для нее?

«Священник задает правильные вопросы», – заметил Гемелл.

– Ко всему, что Надя делает, она относится предельно серьезно, – медленно проговорил я и, подняв кружку, отхлебнул горячего горького чаю. – Но ваши опасения не беспочвенны, отче. Раньше я не говорил с ней об этом, ограничиваясь ролью наблюдателя, но теперь, пожалуй, стоит. Раз уж встал вопрос о крещении и дело дошло до патриарха.

– Буду признателен, если сообщите мне результаты разговора.

– Обязательно.

Надо сказать, к тому времени я стал минимизировать контакты с Надей. Не то чтобы избегал ее… Хотя ладно, избегал. Она вела себя со мной иначе, чем с другими, – с какой-то странной, почти подобострастной робостью. Я чувствовал себя неловко. Лира говорила, что неккарка влюбилась в меня. Жена находила это очень забавным, а я – нет. Представьте, что с вами флиртует игуана. Ладно, не игуана, но… я не знаю, с чем это сравнить. Конечно, в отличие от игуаны Надя разумна. И она не то чтобы активно флиртовала, но держалась со мной как-то необычно скромно и даже угодливо и как будто ждала от меня какого-то шага или знака…